Яркий свет

Утро в пентхаусе началось не с будильников, а с нарастающего гула творческого хаоса. Из кухни доносился запах кофе и подгоревших тостов, а из гостиной — звуки настраиваемой гитары и ритмичные постукивания. Одри, уже одетая в удобные чёрные штаны и просторную футболку, стояла посреди гостиной с планшетом в руках, пытаясь быть голосом разума. — Итак, расстановка, — её голос перекрыл спор Хана и Чанбина о том, какой усилитель брать. — Сцена маленькая. Я — в центре, у основного микрофона. Хан — слева от меня, соло-гитара. Чанбин — сзади, на ударных. — А бас? — поднял бровь Крис, перебирая струны бас-гитары. — Я вроде как за бас отвечаю. — Ты и будешь на басу, — кивнула Одри. — Справа от меня. Но ты будешь чуть сзади, чтобы между нами оставался проход. Все понимали, для кого этот проход. Леви, одетый в свою обычную чёрную тактическую одежду, беззвучно перемещался по периметру комнаты, проверяя связь и оценивая углы обзора. Его взгляд постоянно возвращался к Одри, выверяя дистанцию. — То есть я буду вот тут, — Крис отшагнул на полметра назад, освобождая пространство. — А Леви будет здесь, в этой зоне, прикрывать твой правый фланг и выход за кулисы. — До кулис там три метра, — сухо прокомментировал Леви, не глядя на них. — Это не сцена, это клетка. Но да, я буду в этом секторе. В этот момент Хан, не отрываясь от экрана ноутбука, фыркнул. —Ну, по крайней мере, в «клетке» будет кому нас защищать от самого опасного врага. От восторженного фанатизма. Все перевели на него взгляды. —В смысле? — спросила Одри. — Только что пришло подтверждение из списка гостей, — Хан поднял глаза, и на его лице играла ухмылка. — Ваша самая преданная поклонница, мисс Ария Вайс, удостоит нас своим присутствием. И она будет сидеть. В ПЕРВОМ. РЯДУ. На секунду в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением кофеварки. Ария Вайс — единственная дочь главы Тайной канцелярии, того самого учреждения, что охотилось на них все эти годы. — О, великолепно! — Минхо схватился за сердце с драматическим видом. — Представляете? Её папочка, вероятно, в этот момент подписывает приказ о нашем аресте, а она будет смотреть на нас с обожанием и размахивать светящимся браслетом! Ирония судьбы просто бьёт ключом! — Главное, чтобы она не бросила на сцену свой лифчик, — невозмутимо заметил Сынмин. — С учётом её связей, в нём может оказаться не сюрприз, а жучок. — А я знаю, что буду делать! — внезапно оживился Феликс, ударив кулаком по ладони. — Я буду орать громче всех! «ОДРИ! ВЫБЕРИ МЕНЯ!» И бросать на сцену носки! Пусть этот ледышка позавидует моей страсти! — Он бросил вызывающий взгляд на Леви, который лишь усмехнулся уголком губ. — Носки? Серьёзно? — томным голосом вступил в разговор Хёнджин, грациозно прислонившись к дверному косяку. — Это банально, Ликс. Я же буду кричать что-то романтичное и трагическое! «Одри, я твой вечный рыцарь! Заметь меня в блеске сцены, а не какого-то молчаливого телохранителя в чёрном!» — Он сделал паузу, эффектно откинув волосы. — И буду смотреть на тебя таким взглядом, от которого у всей первой строки подкосятся ноги. Пусть эта дочь Вайса умрёт от зависти. Леви, до этого молча слушавший этот абсурд, наконец обернулся. Его лицо не выражало ни малейшего удивления. —Пока вы двое будете соревноваться в идиотизме, — его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое раздражение, — Вайс в первом ряду будет выполнять роль нашего человеческого щита. Пока её отец знает, что она там, он десять раз подумает, прежде чем устроить стрельбу в зале. Так что можете кричать что угодно. Главное, не мешать мне работать. Одри покачала головой, с трудом сдерживая улыбку. Эта ситуация была настолько абсурдной, что идеально вписывалась в их жизнь. —Хорошо. Запомнили. Первый ряд, тёмноволосая девушка, скорее всего, в платье с пайетками. Рядом с ней — два клоуна, орущие моё имя. — Она бросила взгляд на Феликса и Хёнджина. — Не провоцируем их ещё больше, не смотрим слишком долго, не подписываем ничего. Вежливо улыбаемся и поём, как будто её папа не мечтает увидеть наши головы на пиках. — Значит, я буду сидеть сзади, делать вид, что плачу от умиления, — с невозмутимым видом повторил Сынмин, — и краем глаза следить, чтобы наша главная фан-девочка и два наших идиота не устроили давку в попытке докричаться до тебя. Принято. — Чонин, ты отвечаешь за трансляцию и звук, — продолжила Одри, переводя взгляд на него. — И за комментарии. Следи за ними в оба. Если наш молчаливый поклонник Джим вдруг решит проявить себя не в реальной жизни, а в цифровом пространстве, мы должны быть первыми, кто это заметит. Любой намёк, любой странный ник — сразу в общий эфир. Чонин, не отрываясь от монитора, поднял большой палец вверх. —Будет сделано. Уже настроил фильтры на ключевые слова: «Джим», «одержимость», «хозяин», «встреча» и «скоро». Если он хоть чихнёт в комментариях, мы узнаем об этом раньше, чем он сам. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой усмешкой: — Пока что тишина. Но это лишь подогревает интригу. Все в чате гадают, почему «таинственный воздыхатель» до сих пор не прокомментировал твоё публичное признание в любви к другому. Держу пари, он просто готовит сюрприз. Надеюсь, не в виде букета гранат. — Главное, чтобы сюрприз не пришёл прямо во время баллады, — фыркнул Хан. — Испортит весь романтический настрой. И испортит мои новые наушники. — Не переживай, — парировал Чонин, уже погружаясь в мониторинг бегущих строк. — Если он появится, мы поднимем такую тревогу, что даже папаша этой девочки в первом ряду испугается. А пока... пока просто наслаждаемся шоу. И наблюдаем. — Договорились, — Одри отложила планшет и обвела взглядом команду. Хаос утра сменился сосредоточенной, слегка сюрреалистичной атмосферой. — Все знают свои места. Все знают сигналы. И... все знают, кто в первом ряду. Это операция. Но для ста пятидесяти человек, включая дочь нашего злейшего врага и двух наших клоунов, — это должен быть лучший концерт в их жизни. Понятно? В ответ раздались уверенные, хоть и немного истеричные, кивки. Леви, закончив осмотр, снова оказался в том самом секторе рядом с воображаемой сценой. Его взгляд встретился с взглядом Одри. Никаких слов. Просто короткое, едва заметное кивнение. Он был на своём посту. Щит был на месте. Теперь им предстояло отыграть шоу под прицелом восторженного взгляда того, кто мог их уничтожить, и под аккомпанемент дуэта идиотов. Закулисье маленького клуба «Квартира» было густым от предконцертного напряжения. Одри сидела перед зеркалом, её пальцы бессознательно комкали край салфетки. Когда дверь открылась и вошёл Леви, она не вздрогнула — казалось, она чувствовала его приближение даже сквозь стены. Он подошёл сзади, и их взгляды встретились в зеркале. В её глазах он увидел не просто нервы, а настоящую, щемящую тревогу. — Что с тобой? — его голос был тише обычного. Одри сделала глубокий вдох, не отводя взгляда от его отражения. —Сегодня я буду максимально обнажена. Морально. Каждая песня… это будет я. Настоящая. Она замолчала, собираясь с духом, её пальцы сжались в кулаки. —Я посвящаю этот концерт тебе. Всё, о чём я буду петь… о любви, о страхе, о том, чего мы не говорили вслух, но что висит в воздухе между нами… это правда. Вся. Её голос дрогнул, и она, наконец, выдала главный страх, не отрывая от него влажных глаз. —И мне страшно не только от того, что я это делаю… а от того, что я услышу в твоём молчании после. Как ты посмотришь на меня, узнав всё это. Я говорю первой, Леви. И каждая строчка сегодня — это признание. Леви не ответил сразу. Его лицо в зеркале оставалось непроницаемым, но в глазах что-то изменилось — появилась глубокая, сосредоточенная серьезность. Он медленно поднял руки и положил их ей на плечи. Его прикосновение было твердым, но не тяжелым. Одри замерла, следя за его отражением. Затем его большие пальцы начали движение — медленные, размеренные круги, разминающие напряженные мышцы её плеч. Это был не просто жест утешения; это был безмолвный ответ. Признание её смелости. Принятие её уязвимости. Его пальцы мягко, но настойчиво снимали физическое напряжение, и вместе с ним, казалось, рассеивалась и часть её страха. Она не сводила с него глаз, ловя каждое изменение в его лице, каждый отблеск в его серебристых глазах. — Я буду слушать, — наконец произнес он, и его голос был низким и ясным, как сталь. — Каждое слово. В его тоне не было обещания или оценки. Была лишь готовность принять всё, что она ему скажет, даже то, о чём они молчали. Одри закрыла глаза на секунду, позволяя теплу от его рук и его слов проникнуть в самое нутро. Когда она вновь открыла их, в её взгляде загорелась решимость, чистая и острая. Она повернулась на стуле, выходя из его легкой хватки, но теперь уже не уклоняясь от прямого контакта. —Тогда не пропусти ни одного, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали нотки вызова, смешанные с облегчением. Леви коротко кивнул, его руки опустились. Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд по-прежнему держал её, как невидимый якорь. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Одри снова посмотрела в зеркало. Плечи, которые он только что держал, были расслаблены. Дрожь ушла. Она глубоко вздохнула. Страх никуда не делся, но теперь он был не парализующим, а заряжающим. Она была готова выйти на сцену и вывернуть свою душу наизнанку. Для него. — Ребят, скажите, что у нас все готово и мы можем начинать, — шумно выдохнула она, не в силах терпеть ожидание. — Трансляция началась, пока всё тихо, — первым отозвался Чонин. — В зале тоже, все спокойно. Все шушукаются и гадают, сколько раз ты сегодня заплачешь, — весело сказал Хёнджин. —Мы с рок-бандой уже тоже на местах. Твой выход, сестрёнка, — сказал Чанбин. — Ну, что же. Тогда шоу начинается. Чонин. Выключай свет, — ответила Одри. Она на секунду закрыла глаза, сделала глубокий вдох. И вышла на сцену. Шоу начиналось. Зал тонул во тьме и тишине. Лёгкое напряжение витало в воздухе в ожидании чего-то нового и совершенно неизвестного. И вот в этой звенящей и напряжённой тишине раздались первые звуки фортепиано. И теплый лучше прожектора осветил девушку, сидящую на пианино. В луче света сидела Одри, её белое многослойное платье струилось призрачным сиянием, а высокие белые облегающие сапоги приземляли эфирный образ. Её руки в длинных белых митенках скользили по клавишам. Её лицо безмятежно, а на губах была лёгкая и умиротворенная улыбка. И вот она запела. I'm lying wide awake My head spinning over you… По залу прокатился восторженный шёпот… Tell me what have I done to deserve something this beatiful Tell me why Am I the one your all belongs to- why me? Одри пела и не обращала внимания ни на что. Она пела, не видя зала, полностью уйдя в себя. В аппаратной Чонин, не отрываясь от мониторов, чутко водил фейдерами, следя за чистотой звука. И вот она наконец допела в полной тишине практически шепотом строки: Tell me why do you love me Why is me you want? Tell me why I deserve you And why do you say: ‘'I love you girl'' И зал взорвался тяжёлыми гитарными рифами. Свет включился и на сцене стали видны Крис с бас гитарой, Хан с электро-гитарой и Чанбин за барабанами. Но все взгляды были прикованы к Одри. Она резко встала, взяла микрофон и встала на край сцены. Её платье развевалось, сама она сияла, а на глаза стали наворачиваться слезы. Tell me why I deserve you Why is me you love? Едва отзвучали последние аккорды, Хан взял первые, тоскливые ноты. Свет смягчился, стал тёплым и золотистым. Одри подошла к краю сцены, и её голос наполнился щемящей нежностью. Ты сейчас далеко, столько дней или лет?... Мальчик мой, музыка дождя Скажет мне, что с тобой Мальчик мой, вспоминай меня Вспоминай, мальчик мой Ночь придёт, и звезду ты увидишь во сне Мальчик мой, погрусти, может, эта печаль Моё сердце откроет тебе Мальчик мой, пусть твоя звезда Скажет мне, что с тобой… Одри пела и боялась посмотреть туда, где стоял этот самый мальчик, о котом она пела. Каждая строчка — о нём. О разлуке, которая была мучительнее, чем она могла предположить. О надежде, что он помнил её, где бы он ни был. — Охренеть, — беззвучно выдохнул Хёнджин, делая вид, что снимает её на телефон. — Она же прямо про их разлуку поёт. «Мальчик мой, вспоминай меня…» — Тактически гениально и эмоционально разрушительно, — прокомментировал Сынмин своим ровным тоном, при этом энергично хлопая в ладоши. — Целевая аудитория демонстрирует признаки полной дезориентации. Работает. Феликс, сидя рядом, не сдерживал слёз, но это были настоящие слёзы. —Она… она говорит с ним, — прошептал он в микрофон. — Через годы. Она ждала. И теперь говорит. Когда песня подошла к концу на тихом, дымчатом повторе «Мальчик мой…», в зале на секунду воцарилась гробовая тишина, а затем его разорвали оглушительные, истеричные овации. Люди вскакивали с мест, кто-то плакал. Одри стояла, тяжело дыша. Она подняла руку, призывая к тишине. — Спасибо, — её голос прозвучал хрипло и искренне. — Для меня сегодня… самый волнительный день. Я никогда не пела о столь личном. О любви. В наушниках взвыл Минхо: — ВСЕ, Я ТРУП. Чонин, ЧТО В СЕТИ? Голос Чонина прозвучал на пределе:— ТРАНСЛЯЦИЮ РВУТ! 80К! ХЭШТЕГИ #ОдриПрощание #МальчикМой В ТРЕНДАХ! Фанаты пишут, что это про того самого парня с фото! Леви не двигался всё это время. Его «молчаливый шок» сменился чем-то иным. Он слышал её вопросы к вселенной в первой песне. Слышал свою собственную боль и их общую разлуку во второй. Он видел, как она вывернула свою душу наизнанку перед сотнями людей, просто чтобы донести эти слова до него. И впервые за долгие годы каменная стена вокруг его сердца не просто дала трещину — она рухнула, сметённая шквалом обрушившихся на него чувств. Он стоял, заворожённый, понимая, что только что стал свидетелем и причиной самого откровенного признания в своей жизни. И это признание предназначалось ему. — ОДРИ, МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ! — донёсся чей-то крик из зала. — Я вас тоже! — крикнула в ответ Одри, и Крис, улыбаясь, подыграл на басу весёлый рифф. — А ГДЕ ТОТ СЧАСТЛИВЧИК? — крикнул Минхо со второго ряда. Одри загадочно улыбнулась и покачала головой, а Хан в этот момент сыграл залихватский перебор, заставив зал смеяться. Она сделала паузу, переводя дух, её взгляд впервые устремился К Леви, пробиваясь сквозь туман эмоций в зале. — Моя история любви… она началась не со встречи. Она началась с прощания. Много лет назад. А потом… случилась новая встреча. Тогда, когда я уже ничего не ждала. Но любовь бывает разной. Иногда она может одновременно сжечь до тела и принести спокойствие. И сегодня, — Одри улыбнулась, и это была светлая, уставшая улыбка, — я хочу пригласить на эту сцену человека, который, как никто другой, умеет говорить о любви в своих песнях. Встречайте… Глен! Под новые аплодисменты на сцену поднялся Глен. Он обнял Одри за плечи и устало улыбнулся в зал. — Ну что, Одри, — его хриплый голос был полон тёплого юмора, — разбудила тут у всех старые раны, а теперь хочешь, чтобы я всех добил? — Ты же знаешь о любви всё, Глен, — парировала Одри. — Вернее, о том, какая она иногда бывает… сложная. — О, это да, — он брякнул по струнам. — Любовь… она как тот самый «мальчик», что далеко. Иногда кажется, что он за горами, за лесами. А иногда — что он прямо здесь, в зале, и слушает каждое твоё слово, затаив дыхание. — Его взгляд скользнул по залу, на секунду задержавшись на неподвижной фигуре Леви. — Главное — чтобы это затаившее дыхание когда-нибудь выдохнуло. И сказало что-то в ответ. — Я уже услышала свой ответ, — тихо, но чётко сказала Одри, и микрофон уловил её слова. — В молчании. Оно иногда красноречивее любых слов. — Ну что, — устало улыбнулся Глен, — задали жару? — Это он нам, — парировала Одри, поворачиваясь к залу. — Вы не представляете, какого работать с этим человеком. Мы за пару дней в студии записали аж три совместные песни! — И чуть не сожгли студию, — с напускной суровостью добавил Глен, и зал снова засмеялся. — Но это того стоило. Потому что когда встречаются две одержимости — музыка и правда, — рождается магия. — Магия, — тихо согласилась Одри, и её взгляд снова непроизвольно ускользнул в ту сторону, где стоял её «мальчик». — И она того стоит. — Ну что, начнем? — начал Глен Жизнь — она, знаешь ли, иногда как петля. Но в ней всегда найдётся место для двух «застреленных оптимистов» . (Поворачивается к группе). Крис, Хан, Чанбин, держите ритм. Будет жарко. Чанбин отбил на барабанах уверенное вступление, а Хан и Крис подхватили мрачноватый, но мелодичный рифф. Зал затих, и полился текст песни "Выдыхай". Я прожил целый год без тебя Из апреля вернулся в апрель Обнимает, словно петля Рукава как лекарство для вен Хриплый голос Глена прорезал тишину, и зал снова замер, не в силах пошевелиться. Видишь как Наше небо грустит, ведь мы не виделись даже… Петь с Гленом, чувствовать, как его хриплый, прожитый голос идеально переплетается с её собственным — это был особый кайф. Кайф от творческого резонанса, от того, что тебя понимают без слов. Лёгкая улыбка тронула её губы, и она на секунду поймала его взгляд — усталый, мудрый, полный абсолютного понимания. В этот миг не было ни Тайной канцелярии, ни Джима, ни миссии — была только музыка и этот удивительный человек, ставший ей настоящим другом. «Мы два застреленных оптимиста Любовью, мыслями и пофигизмом… ... Все разошлись, а мы по центру, мы чёрно-белые для разноцветных...» Пока они пели дуэтом, в наушниках у команды, рассеянной по залу, посыпались комментарии. — Вы только посмотрите на них! Это же чистейшая химия! Две половинки одного целого... Точнее, два осколка, которые идеально совпали! Я плачу! Нет, я серьёзно, у меня слеза скатилась, — первым не выдержал Минхо. — А ведь это и про нас. Ящетаю. Мы и есть эти самые «чёрно-белые», которые вечно влипают в историю, но почему-то всегда оказываются в центре, — подхватил Хан. — Хан, ты следи за нотами. Ты грозишь сфальшивить, — вставил Чонин. — В эфире вообще все рыдают и уже строить теории, что Одри и Глен встречаются. Когда закончились последние ноты, зал взорвался овациями. — Ну что, Глен, как тебе наша «химическая реакция» вживую? Готова формула любви к утверждению? — Формула, Одри, проста: два застреленных оптимиста плюс одна гитара, умноженные на общую тоску по чему-то настоящему. Результат — эта песня. И этот зал. — А скажи мне, Глен… что для тебя любовь? Вот так, просто. Без пафоса. Глен на секунду замер, его усталое лицо стало похоже на маску древнего философа. Он посмотрел куда-то поверх голов зрителей. — Любовь? Это химическая реакция в мозгу, которую поэты веками пытаются описать рифмами, —он сделал паузу, давая словам повиснуть в тишине. —Это когда смотришь на человека и понимаешь, что все твои сломанные детали… почему-то подходят к его сломанным деталям. И вместе вы — не целый идеальный пазл. Вы — два искривлённых куска ржавого металла, которые, скрестившись, почему-то выдерживают любой шторм. Это некрасиво. Иногда больно. Но это — единственное, что имеет смысл. Всё остальное — фон. Его слова повисли в наэлектризованном воздухе. В наушниках на секунду воцарилась тишина, а затем прошипел Минхо: «Блин, я опять заплакал. Это же про них. Прямо в точку». И тут Глен обрушил на зал сокрушительное, пронзительное вступление к «Космосу». Одри зажмурилась от наслаждения, когда его гитара заполнила всё пространство, мощное и мелодичное. Она вдохнула полной грудью и влилась в песню, и на этот раз в её пении был не только надрыв, но и чистейший, пьянящий кайф. Кайф от этой музыки, от этой ночи, от того, что её слова и его гитара говорят об одном. Ты подаришь целый космос Я ключу его в комнате… ...Ты снова красивая, будто под объективами Пока я рядом — ты играешь лучшую роль В этом кино, где нет ни сценария, ни запретов Покажешь свою любовь Глен пропевал эти слова, и его хриплый голос заполнял зал. Но едва прозвучала строчка про «кино без сценария», взгляд Одри, будто на невидимом поводке, снова сорвался с него и унёсся в ту самую точку во тьме. К Леви. Он стоял недвижимо, но его серебристые глаза в полумраке горели таким интенсивным светом, что казалось, именно он и был тем самым «космосом», о котором пел Глен. «Между нашими губами всего несколько секунд И я снова забываю, чтобы не сгореть к утру…» Одри пела это, и её щёки горели под тональным кремом и маской. Сердце колотилось в такт мощному биту. «Обнимай меня, обнимай всю ночь, у тебя на сердце шрамы, у меня по телу дрожь…» И её взгляд, будто притягиваемый магнитом, снова нашёл Леви. Он смотрел на неё не отрываясь, и его взгляд был таким тёмным, таким тяжёлым и полным понимания, что у неё перехватило дыхание на высокой ноте. В этом взгляде не было вопроса. В нём был ответ. Тот самый, который не нуждался в словах. Они допели песню на едином дыхании, и зал взорвался. Одри, смеясь и тяжело дыша, схватила Глена за руку и подняла его руку вместе со своей, как побеждённые, но гордые гладиаторы, отыгравшие свой лучший бой. В этот момент она не думала о Джиме, о Тайной канцелярии или о своей миссии. Она думала только о музыке, о друге на сцене и о молчаливом рыцаре во тьме, для которого только что спела всю свою правду. — Видишь? Иногда не нужно сложных метафор. Иногда нужно просто напомнить человеку, чтобы он дышал. В этом и есть главная любовь. В этом… и есть та самая «петля», которая не душит, а держит на плаву, — тихо сказал Глен. — Знаешь, после всех этих бурь… иногда хочется просто спрятаться от всего. В песне. Или в одном единственном взгляде. Глен, давай «Сон». — С удольствием. Свет в зале снова погас. И началась магия. Этот день.. кажется вечным Я прошу пусть станет легче И до утра под одеялом Пряталась все свои раны… Голос Одри проникал под кожу. Она закрыла глаза и полностью растворилась в ощущениях и словах. Леви, стоявший в своей привычной точке, не слышал ни комментариев команды в наушниках, ни вздохов зала. Он слышал только их. И видел, как Одри, произнося эти строки, закрыла глаза, словно физически ощущая то самое одеяло и то спасение, что оно символизировало. В наушниках повисла трепетная тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием Феликса. — Боже… эти слова… «прятала все свои раны»… Это же про неё. Про все те ночи, когда она не могла уснуть… Когда мы по очереди дежурили у её двери… А теперь… теперь у неё есть то самое «одеяло», — голос Феликса дрожал. — Это не просто прятаться. Это… находить убежище в другом человеке. Когда его присутствие становится тем самым щитом, под которым можно наконец выдохнуть и позволить всем своим шрамам дышать. Это… очень смело, — мягко вставил Сынмин. Когда Глен вступил со своей партией, голоса слились в идеальном диссонансе — две раны, нашедшие друг в друге покой. Мне так сложно в тишине Я устал от тревоги вспышек Мне так больно не во сне Но ещё больнее тебя не слышать Я так хотел уметь летать Но научился только падать От самого себя спаси, прошу Могу дышать, лишь когда ты рядом — Ребята, вы не представляете, что творится в чате. Это... это какое-то коллективное исцеление. Пишут: "Это про мои отношения", "Я тоже так прячусь от всего", "Спасибо, что даёте нам право быть слабыми". Все узнают себя в этих строках, — почти шёпотом сказал Чонин. — Чёрт... А эта часть... это же про него. Про Леви. Он ведь тоже... он ведь тоже научился только падать и выживать. А теперь... — начал Хёнджин. — А теперь они падают вместе. И в этом падении находят опору. Прекрасная метафора, с нежностью закончил Минхо. Когда песня закончилась, в зале на секунду воцарилась гробовая тишина — та самая, что бывает, когда люди переживают эмоциональный взрыв. А потом море аплодисментов накрыло сцену. И в этих аплодисментах был не просто восторг, а благодарность. Благодарность за то, что им позволили прикоснуться к чему-то настоящему. Одри стояла с закрытыми глазами, всё ещё чувствуя эхо последних слов. Она нашла в темноте знакомый силуэт и едва заметно кивнула. Спасибо, — сказал этот кивок. За то, что слышишь. Аплодисменты медленно стихли. Глен положил гитару и повернулся к Одри, его усталое лицо озарила лёгкая улыбка. — Спасибо, Глен. Спасибо за всё. И за сегоднчшний вечер. — Знаешь, в чем главный секрет любви? Её нельзя найти специально. Как первый луч солнца после недели дождя. Не ищешь его, не ждешь — а он просто появляется и греет тебя всего, до самых костей. (Пауза, он смотрит на Одри с теплотой). А потом оказывается, что этот луч — отражение твоего собственного света в ком-то другом. Одри смотрела на него, затаив дыхание. — И неважно, что за окном — буря или тишина. Главное, что ты знаешь: есть человек, который будет стоять с тобой под этим небом. Не закрывая тебя от ветра, а просто... деля с тобой это пространство. И в этом — вся правда. Берегите любовь. Это единственная стоящая вещь в этой жизни. Они тепло обнялись, как старые друзья, пережившие вместе не одну бурю. Апплодисменты зала заглушили их тихий разговор, когда они оказались в стороне от микрофонов. — Держись там, малышка. И пусть твой молчаливый терминатор бережёт тебя как зеницу ока. (Он специально сказал это чуть громче, зная, что в наушниках всё слышно). Вам двоим желаю только одного — выдержать. Выдержать всё, что будет. Вы заслужили это счастье, — сказал Глен тихо, на ухо Одри, его голос стал серьёзным и тёплым. — Если почувствуешь изменение ветра… Спасай свою семью, Глен. Если что… беги и даже не оглядывайся. Это самое дорогое, что у тебя есть. Береги их, тихо, — так же тихо, прижимаясь к его плечу сказала Одри. И её шепот стал срочным и ясным. Они разъединили объятия, и на лице Глена мелькнуло понимание. Он коротко кивнул — ему не нужно было ничего объяснять. Он похлопал её по плечу и спокойно ушёл за кулисы под непрекращающиеся аплодисменты. Едва он скрылся из виду, как в наушниках у команды началась настоящая вакханалия. — АААА! СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ! ОН БЛАГОСЛОВИЛ! ОФИЦИАЛЬНО БЛАГОСЛОВИЛ! ЛЕВИ, ТЫ СЛЫШАЛ? ТЕБЕ ПЕРЕДАЛИ ПОЛНОМОЧИЯ ПО ОХРАНЕ «ЗЕНИЦЫ ОКА»! — сдавленно взвизгнул Минхо — Это прекрасно… Это как в дораме, когда старший брат отдаёт руку сестры… Я плачу! Чанбин, дай мне салфетку! — Всхлипнул Хан. — Какой же я чувствительный! Леви, ну что ты молчишь? Готовься, теперь на тебе двойная ответственность! За «зеницу ока» и за нашу репутацию плаксивых идиотов! — фальшиво всхлипывая закончил Чанбин. Эхо от слов Глена ещё витало в воздухе, а в наушниках продолжалась вакханалия. Одри стояла на сцене, слушая этот знакомый хор голосов, и её губы сами растянулись в улыбке. Но в её глазах, обращённых к тёмному залу, где она знала, что стоит он, была уже не только радость, но и решимость.