Яркий свет

Работа в студии длилась до поздней ночи, ребята уже во всю зевали, но продолжали запись. Начали с самого сложного — эмоционального ядра. Когда зазвучали первые аккорды «New Woman», Одри закрыла глаза, вживаясь в текст о перерождении через боль. Она пела о том, как «прошла сквозь пламя», и её голос дрогнул на высокой ноте. Внезапно слёзы сами потекли по её щекам — тихие, очищающие. Она не рыдала, просто пела сквозь них, и это придавало её голосу пронзительную, почти священную хрупкость. За стеклом Леви замер, его пальцы сжали подлокотник кресла. Он видел, как Крис, не дожидаясь паузы, тихо сказал в микрофон: — Идеально. Не убирай. Это та самая искренность. Хан, не глядя, протянул ей коробку салфеток, продолжая настраивать звук. Чанбин подхватил мелодию на басу, мягко поддерживая её, словно подставляя плечо. Никто не делал из этого трагедии. Они понимали — эти слёзы были частью процесса, частью исцеления. Одри, встретившись взглядом с Леви через стекло, увидела в его глазах не тревогу, а глубочайшее понимание. Он кивнул ей — коротко, почти неразличимо. Этого было достаточно. Так же глубоко и болезненно она пропела «Halt Mich», превратив её в крик запертой в ловушке души, и вывернула наизнанку всю яростную нежность «Pain is Beauty». Команда работала как единый слаженный механизм, ловя каждую её эмоцию и усиливая её музыкой. Продолжалось это все до следующего дня практически без перерывов. Первый день Леви сидел с его профессиональным «всё под контролем», которое боролось с растущим раздражением. К концу второго дня, когда Хан и Чанбин устроили спор о нужности бэк-вокала, напоминавший рычание двух медведей, а Одри, пытаясь их утихомирить, побледнела и чуть не пошатнулась, его терпение лопнуло. Дверь в основную студию распахнулась с такой силой, что Хан инстинктивно пригнулся. Леви, не говоря ни слова, прошёл прямо к Одри. — Всё, — заявил он ровным тоном, не допускающим возражений. — Занавес. — Леви, подожди, я просто... — начала она, но её речь прервалась, когда он, не церемонясь, перекинул её через плечо, как мешок с ценной, но очень непослушной поклажей. — Эй! — взвизгнула она. — Молчать, — отрезал он, направляясь к выходу. — Ваши творческие муки угрожают боеспособности объекта. Объекту требуется питание и отдых. — Леви, да мы же почти... — попытался вступиться Крис. — Вы почти довели её до полного истощения, — парировал Леви, уже стоя в дверях. — Если через пятнадцать минут эта студия не будет пуста, я лично проверю, насколько звуконепроницаемы эти стены. С помощью ваших же мониторов. Леви, перекинув Одри через плечо, уже направлялся к выходу, когда Хан опомнился первым. — Эй, а как мы домой добираться будем? — его голос прозвучал с нотками паники. — Машина-то одна! Ты же нас не оставишь здесь ночевать? Леви, не останавливаясь и не поворачиваясь, бросил через плечо: — Такси вызовите. За счёт команды. Считайте это платой за её работоспособность, которую вы чуть не угробили. Дверь закрылась, оставив в студии гробовую тишину. Чанбин первым нарушил её, сдавленно фыркнув: — Ну, рыцарь на белом... черном внедорожнике что-то стал себе слишком много позволять. В машине царила напряжённая тишина. Леви вёл автомобиль с привычной собранностью, но чувствовалось, что он на взводе. Одри, сидевшая на пассажирском сиденье и наконец пришедшая в себя от шока, первая нарушила молчание. Её голос прозвучал устало, но с вызовом: — Рыцарь, что-то ты стал себе слишком много позволять. Таскать свою принцессу, как мешок с картошкой. Леви не повернул головы, его пальцы лишь чуть сильнее сжали руль. — Если у принцессы не всё в порядке с головой и она не способна самостоятельно определить грань между работой и самоуничтожением, — отчеканил он, глядя на дорогу, — то рыцарь обязан взять инициативу на себя. Иначе потом опять будут сниться титаны в коконах, а мне — слушать твои полуночные крики. Одри открыла рот, чтобы парировать, но слова застряли в горле. Он был прав. Адреналин отступал, оставляя после себя свинцовую усталость. Веки стали тяжёлыми, как будто их налили свинцом. Она хотела что-то сказать, что-то колкое, но вместо этого её голова бессильно откинулась на подголовник, а сознание поплыло. Последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в сон, — это его руку, поправляющую свалившуюся на её лицо прядь волос. Движение было резким, почти грубым, но прикосновение... прикосновение было на удивление нежным. Машина плавно остановилась у пентхауса. Леви вышел, обошёл капот и открыл пассажирскую дверь. Одри спала глубоким, бездонным сном. Он не стал её будить. Аккуратно высвободил её из ремней, подхватил на руки — на этот раз бережно, как и положено нести принцессу, — и направился к лифту. Дверь в пентхаус открыл Минхо, собиравшийся отпустить одну из своих язвительных шуток. Но, увидев спящую Одри на руках у Леви и — что было куда красноречивее — его взгляд, он мгновенно заткнулся, беззвучно отскочив в сторону. Команда, столпившаяся в гостиной, замерла, наблюдая, как Леви, не говоря ни слова, несёт Одри наверх, в их спальню. Он уложил её на кровать и принялся за сложную, но необходимую операцию: снять джинсы и свитер, не разбудив её. Расстёгивал пуговицы на джинсах с концентрацией сапёра, разминирующего бомбу. Именно в этот момент, когда он уже стаскивал с неё штанину, Одри приоткрыла глаза. Сознание было мутным, плывущим. — М-м?.. — она медленно моргнула, пытаясь осознать происходящее. — Леви?.. Ты меня... раздеваешь? Он не остановился, его движения оставались практичными и быстрыми. — Эксплуатация продолжается, — сухо констатировал он, стаскивая с неё второй джинс. — Рыцарь выполняет обязанности камердинера. Условия контракта. Одри хмыкнула, слабая улыбка тронула её губы. Она была слишком измотана, чтобы сопротивляться или стесняться. — А камердинер... имеет право на чаевые? — прошептала она, её веки снова смыкались. Леви наклонился ближе, его губы почти коснулись её уха. — Имеет, — его голос прозвучал низко и бархатисто. — Но выплата откладывается до полного восстановления работоспособности принцессы. Когда она осталась в одном белье, Леви ненадолго вышел из комнаты. Он вернулся с пижамой — тёмно-синей, мягкой, пахнущей свежестью и им. Одри, почти без сознания, почувствовала, как его пальцы вновь скользнули по её коже, на этот раз поднимая её, чтобы надеть блузу. — Подними руки, — его голос прозвучал приказом, но в нём слышалась тёплая, терпеливая насмешка. Она беспомощно вздохнула, пытаясь помочь, но тело не слушалось. Его руки, сильные и точные, ловко управлялись с непослушной тканью и её расслабленными конечностями. Когда её рука наконец проскользнула в рукав, он на мгновение задержал её запястье, большой палец провёл по чувствительной коже на внутренней стороне. Одри непроизвольно вздрогнула, и из её груси вырвался тихий, сдавленный стон. — М-м... Рыцарь-волк... — прошептала она в полусне, её сознание тонуло в тёплой пустоте. — Крадётся... так тихо... Леви замер на секунду, затем его губы искривила едва заметная улыбка. Он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с её. — А непослушные кролики, — его шёпот был обжигающе нежным и дразнящим, — должны быть благодарны, что волк сегодня сыт и выполняет роль няньки. Он с лёгкостью перевернул её, чтобы надеть штанины пижамы. Одри что-то пробормотала в ответ, но это потерялось в подушке. Его пальцы скользнули по её бёдрам, затягивая пояс, и снова — этот шершавый, тёплый прикосновение, заставляющее мурашки пробегать по коже даже сквозь сон. Наконец, операция была завершена. Он уложил её на подушку и, с педантичной тщательностью, укутал одеялом, создавая тот самый непробиваемый кокон, в котором она чувствовала себя в полной безопасности. — Теперь спи, — его голос снова приобрёл стальные нотки, но в них слышалось нечто большее. — Приказ. И прежде чем окончательно погрузиться в сон, Одри почувствовала на своём виске лёгкое, почти невесомое прикосновение — его губы, сухие и тёплые. Это длилось всего мгновение. — Спи, принцесса, — прошептал он так тихо, что это было скорее дыханием, чем звуком. Одри что-то пробормотала в ответ, но слова потерялись где-то на пути к губам. Погружаясь в глубокий, исцеляющий сон, она успела подумать, что быть «эксплуатируемой» таким образом — это, пожалуй, лучшая вещь, что случалась с ней за последние годы. А последнее, что она почувствовала, — это лёгкое прикосновение его губ к своему виску, похожее на печать, скрепляющую их молчаливое соглашение. Утро началось с заслуженных насмешек. Когда Одри спустилась на кухню, Минхо с торжественным видом протянул ей картофелину фри. — Держи, коллега. Возвращаю твоё вчерашнее обличье. Секунда тишины — и кухня взорвалась смехом. Одри, с преувеличенным достоинством приняв «дар», парировала: — Очень смешно. А тебя я с этого дня зову Облезлым Котом. Вертишься под ногами, требуешь внимания, а сам... — Я не кот! Я — грациозная пантера! — возмутился Минхо, но кличка уже прилипла. Леви, помешивая кофе, сухо добавил: — Главное, чтобы эта «пантера» не стаскивал носки. Пока все смеялись, Хан достал ноутбук. — Ладно, пора делать анонс. Как назовём квартирник? Крис внимательно посмотрел на Одри и Леви. — А что, если... «История любви»? В кухне повисла тишина. Все поняли. Это была не красивая фраза, а красная тряпка, брошенная прямо в логово быка. — Гениально и смертельно, — с придыханием произнёс Чанбин. Одри встретилась взглядом с Леви. В его глазах — холодное, стратегическое понимание. Он коротко кивнул. — «История любви», — тихо проговорила Одри с опасной улыбкой. — Пусть подавится. В студии работа закипела с новой силой. За звуконепроницаемым стеклом Леви наблюдал за сменой эмоций, как за немым кино. Во время записи Одри с трудом сдерживала смех. Вся их команда была в ударе. — «I want your love and all your lover's revenge!» — выкрикивала она в микрофон, с мрачным сладострастием вглядываясь в непроницаемое лицо Леви за стеклом. — О да! — орал Чанбин в свой микрофон, изображая томный стон. — Скажи ему, Одри! Скажи этому «садисту-начальнику», чего ты хочешь! — «I want your psycho, your vertical stick!» — подхватил Хан, корча рожицы. — Это ж про него! Прямо в точку! Одри, ловя его взгляд, с самым невинным видом спела: «I wanna be your g.u.y...», и тут же скосила глаза в сторону Леви, как бы говоря: «Ну, ты же знаешь, о ком это». Команда покатывалась со смеху, наблюдая за полным непониманием на лице их телохранителя. Он видел их хохот, видел её вызывающие взгляды и явные намёки в свою сторону, но, отрезанный от звука, лишь считывал визуальную картинку: Одри играет роль роковой соблазнительницы, а её друзья сходят с ума. Одри ловила его сбитый с толку, но напряжённо анализирующий взгляд и не могла не улыбнуться. Она мысленно представила, как позже будет объяснять ему двусмысленные намеки текста и их шутки про БДСМ-динамику. Мысль о том, как он покраснеет или бросит свою коронную сухую шутку, заставляла её сердце биться чаще. В этот момент она поняла, что эти их «провокационные» песни стали для неё не просто частью плана, а возможностью по-новому, через игру и юмор, говорить с ним о том, что происходит между ними. И его полное непонимание только делало этот момент забавнее и... нежнее. Следующая песня была вызовом, игрой на грани. Одри стояла у микрофона, чувствуя, как ритмичный, почти механический бит пронизывает её, заставляя тело двигаться в другом, более властном ключе. Она посылала текст сквозь стекло тому, кто сидел в аппаратной — не просьбу, а заявление. Хитрый, стратегический ход. — Ого! — Хан оторвался от монитора, услышав очередную строчку. — А наш тихий стратег внезапно заявляет права на командование! Леви, ты там не расчувствуйся! Одри лишь ухмыльнулась, не прерывая пения. Она ловила его стальной взгляд и вкладывала в голос ещё больше вызова, представляя, как эти слова — о том, кто на самом деле держит ниточки, даже не будучи наверху, — бьют точно в цель. Крис, настроив гитару, добавил своё: — Мне кажется, или мы записываем не песню, а руководство по эксплуатации для кого-то конкретного? Аранжировка должна быть холодной, синтетической. Без лишних эмоций. Только факт. Они экспериментировали — добавляли резкие электронные семплы, которые впивались в слух как лезвия, и тут же убирали их, оставляя только пульсирующий бас и её голос — ровный, контролирующий ситуацию. Потом настроение сменилось. Следующий трек был исповедью, но не тихой, а сбитой с толку, почти отчаянной в своей плясовой ритмичности. Одри играла с микрофоном, то отстраняясь, то приближаясь, её голос то звучал насмешливо, то становился уязвимым. — Подожди, подожди, — Чанбин скрестил руки на груди, слушая припев. — Так это про любовь или про искусство? Или про то, как одно маскируется под другое? Я запутался! — А она и сама запуталась, — с усмешкой прокомментировал Хан. — Слушай, а давай здесь сделаем вот так? — Он крутанул ручку на пульте, и звук стал резче, агрессивнее. — Пусть будет диссонанс, как её чувства. Красиво, но с надрывом. Одри ловила каждую фразу, пропуская её через себя. Она пела о том, как чужие прикосновения кажутся фальшивыми, а единственное, что имеет значение, — это тот, чьё присутствие она чувствует кожей, даже не видя его. Она бросала взгляд в сторону стекла, и её губы сами растягивались в улыбке, когда она ловила на себе его пристальное внимание. Она знала — он не понимает слов, но язык её тела, её вызывающие взгляды и смех команды говорили ему всё, что нужно. — Ну что, — выдохнул Крис, когда последняя нота затихла. — Думаю, мы только что записали два самых двусмысленных трека в истории. Поздравляю, Одри. Ты официально объявила хладнокровную войну. С песнями. Одри, вся во власти адреналина, лишь рассмеялась, чувствуя, как приятная усталость наконец накрывает её. Война? Нет. Это была просто прелюдия. Дорога домой была насыщена молчанием, но на этот раз — густым, тягучим и электрическим. Одри сидела на пассажирском сиденье, смотря на ночной город, но кожей чувствуя каждое микро-движение Леви. Он вёл машину с привычной собранностью, но его пальцы чуть сильнее сжимали руль, а взгляд, устремлённый на дорогу, был жёстче обычного. Он не слышал слов, но он не дурак. Он видел. Видел её вызывающие позы, томные взгляды на него, тот самый дерзкий воздушный поцелуй. Он видел, как она отыгрывала роль стратега, и как команда покатывалась со смеху, глядя именно на него. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком, и пространство между ними мгновенно наполнилось густым, электрическим напряжением. Первым движением Леви были не объятия, а жесткий, властный взгляд, пригвоздивший ее к месту. Его плечи были напряжены, а пальцы сжаты в кулаки, будто он физически сдерживал себя от того, чтобы схватить ее. — Объясни, — его голос был низким и ровным, но Одри кожей чувствовала, как по нему проходит дрожь сдерживаемой ярости. — Твой сегодняшний спектакль был на грани. Он сделал шаг вперед, заставляя ее инстинктивно отступить, пока ее спина не уперлась в прохладную стену. Он не поднимал ее, но его руки уперлись в стену по обе стороны от ее головы, запирая ее в клетке из его тела и его гнева. — Я репетировала, — выдохнула она, но ее голос дрогнул, предательски выдав волнение. Она видела, как скулы на его лице напряглись, как сузились его серебристые глаза, став похожими на лезвия. — Изучала реакцию... на твои методы. — Какие методы? — он прошипел, и его дыхание, теплое и резкое, коснулось ее губ. Внутри у Одри все закипало. Страх, возбуждение, ярость — все смешалось в один клубок. Она чувствовала, как дрожь пробегает по ее спине, но это была не дрожь страха, а предвкушение. — Твои приказы, — ее голос стал тише, но не сломался. Она подняла руку, кончики ее пальцев легонько коснулись его груди, чувствуя под тонкой тканью рубашки судорожно бьющееся сердце. — «Ложись спать». «Ешь». «Не двигайся». Твои шутки про БДСМ. Разве это не приглашение? Он отшатнулся, будто ее слова были ударом. На его лице промелькнуло неподдельное изумление, сменившееся таким ледяным гневом, что у нее перехватило дыхание. Его рука сжала ее запястье — не больно, но так чувственно, что она почувствовала каждый его палец. — Ты действительно веришь, что моя забота, мое желание уберечь тебя от твоей же саморазрушительности — это какая-то извращенная игра? — его голос был тихим и опасным. Он наклонился ближе, и в его глазах она увидела не только гнев, но и что-то темное, жаждущее, что заставило ее собственное сердце заколотиться в ответ. — Тогда ты не мазохистка. Ты — провокатор. И ты добиваешься своего. — А кто сказал, — ее шепот стал влажным и вызывающим, она почувствовала, как по ее телу разливается жар, — что я хочу быть спасенной? Может быть, я хочу, чтобы ты перестал сдерживаться? Может, я садистка, которая хочет посмотреть, как долго ты сможешь сохранять контроль? По его лицу пробежала судорога. Он резко, почти грубо, развернул ее, прижав спиной к своей груди, его руки сомкнулись на ее талии, прижимая ее к себе так сильно, что она почувствовала каждую мышцу его тела. Его губы прижались к ее уху. — Ты играешь с огнем, — его голос был хриплым, дыхание сбившимся. — И ты не представляешь, что произойдет, если он вырвется на свободу. Одри закинула голову ему на плечо, ее тело выгнулось в его объятиях. Внутри нее бушевало пламя, отвечая на его угрозу. — Я не играю с огнем, — прошептала она, поворачивая голову так, чтобы ее губы почти касались его кожи. — Я и есть огонь. И если ты боишься сгореть... тебе давно следовало бежать. С рычанием, в котором смешались ярость, отчаяние и невыносимое влечение, он снова развернул ее к себе и обрушил на ее губы свой поцелуй. Это была не ласка, а сражение — яростное, властное, полное борьбы за глоток воздуха и за право диктовать правила. Одри отвечала ему с той же силой, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как ее собственная сила отвечает на его вызов волной ослепляющего жара. Они дрались, они сражались, и в этом хаосе не было победителя и побежденного — было только пламя, которое они разжигали вместе. Одри первой оторвалась, резко отклонив голову назад. Её грудь вздымалась, губы горели, а в ушах стоял звон. Воздух между ними был густым и обжигающим, словно после грозы. — Стой, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и непривычно громко в наступившей тишине. — Стой... Это... тактически нецелесообразно. Леви не двигался, его руки всё ещё сковывали её, но хватка ослабла. Его собственная дыхание было тяжёлым и неровным. Он уткнулся лбом в стену над её плечом, и Одри почувствовала, как всё его тело напряжено, как струна. — Кролик... — его голос был глухим, прорывающимся сквозь зубы. — Слишком... дерзок. Дразнит волка у самой пасти. Так можно и лишиться головы. Одри слабо улыбнулась, её пальцы разжали свою хватку на его плечах и мягко скользнули вниз. — В кои-то веки... — прошептала она, — я согласна с волком. Нужно... быть посдержаннее. Она почувствовала, как он замер, а затем медленно, очень медленно отстранился. Его лицо было застывшей маской, но в глазах бушевала буря. Одри поднялась на цыпочки и, прежде чем он смог что-то сказать, прикоснулась губами к его губам. Это был не поцелуй, а лёгкое, почти невесомое обещание, трепетное прикосновение бабочки. — Я первая в душ, — тихо сказала она, отступая к двери. Её ноги едва слушались, и она поймала себя на том, что держится за дверной косяк, чтобы не пошатнуться. Она не оглядывалась, чувствуя его взгляд на своей спине, жгучий и тяжёлый. Дверь в ванную закрылась, и только тогда она прислонилась к ней, закрыв глаза и пытаясь унять дрожь в коленях и бешеный стук сердца. Леви остался стоять посреди комнаты, сжав кулаки. Он провёл рукой по лицу, смахивая призрак её дыхания, но он не мог стереть её вкус с своих губ, жгучий и сладкий, как запретный плод. В углу комнаты, на своём лежаке, проснулся Кай. Кот лениво потянулся и издал вопросительное «Мрр?», глядя на хозяина своими зелёными глазами. Ноги внезапно подкосились, но он не рухнул на кровать. Вместо этого он медленно, почти обмякши, сполз по стене на пол, прислонившись спиной к прохладной поверхности. Он смотрел на свои руки — руки, которые держали оружие и наносили смертельные удары, а несколько минут назад дрожали, впиваясь в её кожу с яростью и нежностью, которые он в себе не признавал. Он — Леви Аккерман, человек-крепость, чьё дыхание не сбивалось даже когда клинок касался его горла, — сейчас сидел на полу, как побеждённый, и чувствовал, как предательская дрожь бежит по его предплечьям. Его разум, всегда ясный и холодный, был перевернут с ног на голову. Её смех. Её вызов. Её огонь, который он чувствовал даже сейчас, сквозь стену. — Это не женщина... — его голос прозвучал тихо и сдавленно, словно ему не хватало воздуха. Он не закончил. Он просто сидел, уставившись в пространство, слушая, как в соседней комнате шумит вода. Каждый звук был напоминанием о её присутствии, о той близости, что свела с ума все его защитные механизмы. Он чувствовал себя так, будто с него содрали кожу, оставив незаживающий нерв обнажённым. Кай, словно понимая, подошёл и уткнулся мордой в его согнутую в колене ногу, тихо мурлыча. Леви машинально протянул руку и провёл пальцами по его шерсти, но даже это простое движение требовало усилий. Всё его существо было одним сплошным противоречием — ярость и нежность, желание и страх, потребность контролировать и осознание, что контроль безвозвратно утрачен. — Я себя не узнаю, — прошептал он, и на этот раз в его голосе не было даже тени усмешки. Только чистое, оголённое отчаяние. — Это... слабость. Тактический провал. И... чёрт... Он резко встал, отшатнувшись от стены, словно она обжигала. Он не мог оставаться здесь, в этой комнате, наполненной её запахом, под звук её шагов за стеной. Это было невыносимо. — И, чёрт побери, я не хочу, чтобы это прекращалось, — выдохнул он в пустоту, и эти слова прозвучали как приговор самому себе. Резко развернувшись, он вышел из спальни и направился по коридору к гостевой ванной. Ему нужно было пространство, где не было бы её запаха. Где он мог бы, под ледяными струями воды, попытаться собрать обратно разлетевшиеся осколки своего самообладания и снова стать тем, кем должен был быть — Леви Аккерманом, а не человеком, которого одна лишь женщина могла сломать, даже не прикоснувшись к нему по-настоящему. Дверь в гостевой душ захлопнулась с тихим, но решительным щелчком, оставив в коридоре лишь гулкую тишину.