Яркий свет

Ложа и впрямь оказалась уединённым островком в бушующем море клубной жизни. Полумрак, мягкие кожаные диваны, высокие бортики, скрывающие от посторонних глаз. Они сели, и почти сразу же подошёл официант. Прежде чем Одри успела что-то сказать, Леви, не глядя в меню, отдал распоряжение своим ровным, не терпящим возражений тоном: — Для леди — чай. Мёд и лимон отдельно. И стакан чистой воды без газа. В наушнике тут же раздался возмущённый вой. — ЧАААЙ?! — завопил Минхо. — На свидании в рок-клубе?! Леви, да ты убиваешь всю романтику! Нужно шампанское! Или хотя бы виски! — Согласен, — хныкнул Хан. — Я бы сейчас убил за виски. Но чай... это святотатство. Одри покатила глазами и, не меняя выражения лица, провела пальцем по сенсорному элементу на своём браслете-коммуникаторе, отключая общий звук в наушниках. — Всё, дети, — тихо прошептала она в заблокированный микрофон. — У вашей сестрички свидание. Ваша задача — сидеть тихо и делать самые лучшие, самые «естественные» фото для слива в сеть. А не комментировать мой чайный рацион. Внезапно наступившая тишина в ушах была оглушительной и блаженной. Она повернулась к Леви. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, его поза была расслабленной, но серебристый взгляд из-под маски был пристальным и вопрошающим. Он смотрел на неё, на этот сумасшедший дом с мигающими лазерами и оглушительной музыкой, и без слов спрашивал: «И что мы, собственно, здесь делаем?» Одри почувствовала, как по коже пробегают мурашки. Адреналин от игры, от близости к нему, от опасности заставлял кровь и огонь бежать быстрее. Она изогнулась на сиденье, как кошка, и пододвинулась к нему ближе, её губы тронула хитрая, игривая улыбка. — Ну что, командир, — прошептала она. — Каков план? Полагаю, для правдоподобности нам всё же придётся... целоваться на публике. Хотя бы разок. Леви не ответил сразу. Он изучал её. Затем он тоже медленно наклонился к ней, сокращая дистанцию до минимума. — Если мы начнём делать это прямо сейчас, — его голос был низким и ровным, но он резал шум, как лезвие, — все поймут, что это игра. Слишком нарочито. Одри замерла, пойманная его взглядом. — Я приглашаю тебя на свидание, — продолжил он без тени насмешки. — На настоящее. Туда, где нас никто не знает. Где не нужно ни за кем наблюдать. Где мы будем только вдвоём. А это... — он ленивым жестом обвёл пространство ложи, — это работа. Так что давай сыграем по твоим правилам, но с моей тактикой. Неторопливо. С этими словами он снова откинулся на спинку дивана. Его невозмутимость была обескураживающей. — А пока, — он кивнул в сторону сцены, где группа начинала первый номер, — расскажи мне. Чем тебя так цепляет эта музыка? Одри на секунду задумалась, её взгляд стал отстранённым, уносясь внутрь себя. — Она... словно написана про меня, — начала она тихо, подбирая слова. — Каждая нота, каждое слово... они проникают в самую глубь. В раненую душу. И не разрывают раны снова, а... словно пытаются исцелить. Сложить обратно. — Она посмотрела на него, и в её глазах была редкая, незащищённая искренность. — Когда я её слушаю, у меня возникает чувство... умиротворения. Что я не одна. Что у кого-то там, на сцене, были точно такие же чувства, такая же боль, такие же мысли. И он смог это пережить. И превратить в это. — Она сделала небольшую паузу, и лёгкая улыбка тронула её губы. — А в конце концов... мне просто нравится сочетание его голоса и гитары. Оно... цепляет за живое. И затем начался концерт, который стремительно набирал обороты, и музыка, пронизывающая до самых костей, делала своё дело. Сначала Одри просто подпевала, кивая головой в такт. Но когда зазвучали первые аккорды «Демоны» — песни, которая всегда находила отклик в её собственной, не до конца зажившей душе, — она уже не могла сдерживаться. Она кричала слова вместе с залом, поднимая руки в такт музыке, её лицо было обращено к сцене, а глаза сияли тем самым чистым, ничем не омрачённым восторгом, который Леви видел в ней всё реже. Она действительно забыла. О Джиме, о Тайной канцелярии, о титанах, о своей миссии. В этот миг она была просто девушкой на концерте, которую зацепила музыка. Именно в этот момент, когда песня сменилась на медленную, пронзительную балладу, «Для твоих грустных глаз» он подошёл к ней сзади. Не как телохранитель, оценивающий обстановку. А как парень. Его руки мягко обхватили её талию, притягивая её спиной к своей груди. Одри на мгновение замерла от неожиданности, а затем расслабленно откинула голову ему на плечо, её руки легли поверх его. Они начали медленно раскачиваться в такт музыке, их тела двигались в унисон, словно танцуя этот танец всю жизнь. Она закрыла глаза, погрузившись в ощущение его тепла, его надежности, его дыхания у своего виска. Никого не было. Только они, гитара и хриплый, исцеляющий душу голос Глена. — Знаешь, — его губы почти коснулись её уха, чтобы быть услышанным, — если бы мне сказали месяц назад, что я буду танцевать посреди вонючего клуба, прижимая к себе капризную поп-звезду... я бы посоветовал этому человеку срочно проверить голову. Одри фыркнула, не открывая глаз, и легонько ткнула его локтем в бок. — А если бы мне сказали, что мой «терминатор» на самом деле романтик, прячущийся под маской сарказма... я бы, наверное, поверила. В тебе всегда было что-то... от этого вора, что крадёт сердце, даже не пытаясь. Он тихо рассмеялся, и это был редкий, настоящий звук. Они продолжали медленно двигаться, пока музыка не сменилась на ещё более медленный, почти интимный мотив. Леви мягко развернул её к себе. Они стояли у самого края ложи, скрытые тенями, но свет со сцены выхватывал их силуэты. Его руки лежали на её талии, её — на его груди. Их взгляды встретились. В его серебристых глазах не было привычной насмешки или холодной оценки. Было только молчаливое, неотразимое притяжение. Он медленно наклонился, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Наоборот, её пальцы сжали складки его рубашки, притягивая его ближе. Их губы встретились. Это не был стремительный, яростный поцелуй, как на кухне. Это было медленное, глубокое погружение. Исследование. Обещание. Одри полностью растворилась в этом ощущении, в его вкусе, в его запахе, в твёрдой уверенности его рук на её спине. Она чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с музыкой и с ним. В наушнике, сквозь фильтр, прорвался сдавленный, полный восторга визг Минхо: — О ДА! КАДР! ИДЕАЛЬНЫЙ КАДР! ВЕЛИКОЛЕПНО! РАБОТАЕТ, ЧЁРТ ПОБЕРИ! Затем голос Хана, пытающегося быть серьёзным: — Фокус... отличный... Сливаем в сеть через пять минут. Продолжайте в том же ду... ОЙ! Но им было всё равно. Абсолютно. Леви оторвался на сантиметр, его дыхание было тёплым и неровным. Он смотрел на её запрокинутое лицо, на полуоткрытые губы, и в его глазах вспыхнула та самая, хищная нежность. — Тише, кролик, — прошептал он, и его голос был низким и бархатным. — Всё только начинается. И прежде, чем она успела что-то ответить, он снова закрыл её губы своими. На этот раз поцелуй был чуть более властным, чуть более жаждущим. И в самом его конце, на последних нотах песни, он ласково, почти невесомо прикусил её нижнюю губу, заставив её вздрогнуть и издать тихий, сдавленный стон, потерявшийся между их поцелуями и музыкой. Это было одновременно и обещание, и угроза, и самое сладкое признание, на которое был способен Леви Аккерман. Когда первые, сокрушающие риффы «Вдох» ударили по залу, Одри сорвалась с места. Всё, что копилось неделями — страх, ярость, необходимость контроля — выплеснулось наружу в этом катарсисе. Она кричала слова, в такт музыке вскидывала кулаки, её тело становилось оружием против её же демонов. Она прыгала, отбивала ритм каблуками, запрокидывала голову, чувствуя, как пот стекает по вискам. И сквозь всё это безумие она не отпускала его руку. Её пальцы были сцеплены с его, якорь в море её собственного освобождения. И она чувствовала его взгляд. Не оценивающий, не наблюдательный. Леви стоял, прислонившись к стене ложи, и просто смотрел на неё. Как будто видел не поп-звезду, не солдата, а саму суть её существа, дикую, прекрасную и такую хрупкую в своей мощи. А потом началось «Я и одиночество». Первые, приглушённые, исповедальные ноты заставили её замолчать. Она застыла, всё ещё держа его за руку, и медленно повернулась к нему. И увидела. Увидела себя отражённой в его глазах. Не Офелию, не Одри, не символ. Просто женщину. Задыхающуюся, живую, настоящую. От этого зрелища у неё перехватило дыхание. Она не сказала ни слова. Просто упрямо потянула его за собой, заставляя встать, заставляя его тело, всегда собранное и готовое к бою, начать двигаться в такт этой медленной, пронзительной агонии. Они не танцевали, они просто стояли, раскачиваясь в так бешенному ритму песни, их лбы почти соприкасались, их дыхание смешалось в одно — неровное, прерывистое, унисонное. Когда песня закончилась, Одри, вся мокрая, с бешено колотящимся сердцем, не могла отдышаться. Её руки всё ещё цепко держались за его плечи, словно он был единственной твердыней в плывущем мире. На сцене Глен вытер платком лицо и наклонился к микрофону. Его голос, прокуренный и усталый, прорвал тишину. — Любовь... — он начал, и в зале повисла абсолютная тишина. — Единственная хуёвая, ебучая и божественная вещь, которая имеет значение в этом дерьмовом карнавале. Её ищут, о ней поют, её предают. Но когда находишь... — он сделал паузу, его взгляд, казалось, метнулся в сторону их ложи, — ...вся эта мишура, вся эта боль... она отпадает, как шелуха. И остаётся только одно. И её... её не стоит отпускать. Ни за что. Никогда. Одри замерла, его слова вонзились в неё острее любого ножа. Она посмотрела на сцену, а потом — на Леви. Каждая строчка песни, которая полилась следом — «Отпускай!» — била в них, как молот. «Чужие голоса, из памяти слова...» — он стёр все её прошлые боли одним своим присутствием. «Глаза сменили тон, ты отпусти ладонь...» — его руки лишь крепче сомкнулись на её талии. «Мой дом теперь закроется навсегда...» — в его взгляде она прочла обещание: её дом теперь там, где он. «Отмотать бы плёнку, но всё засвечено давно...» — им не нужно отматывать назад. Их будущее было здесь и сейчас. «Во мне тает дым, в тебе тает мир...» — так оно и было. Весь мир сузился до точки их соприкосновения. Она видела это по его взгляду, по тому, как его пальцы впивались в её кожу. Он никуда её не отпустит. Никогда. И она... она тоже не отпустит. — Леви... — её голос был хриплым шёпотом. Он не ответил. Тяжёлые, нарастающие гитарные риффы «Отпускай» поглотили всё. И в такт этому оглушительному, почти яростному призыву, он снова накрыл её губы своими. Это был не нежный поцелуй, а поцелуй-заявление. Поцелуй-клятва. Жестокий, властный, полный той самой «хуёвой, ебучей и божественной» правды, о которой пел Глен. В их наушниках, прорываясь сквозь фильтр, раздался оглушительный хор голосов. — ТАКОГО ШОУ НЕ ПЕРЕЖИВЁТ НИКТО! — орал Минхо. — Я ОСЛЕП! Я ОГЛОХ! У МЕНЯ КАРТА ПАМЯТИ ПЕРЕГРЕЛАСЬ ОТ ЭТИХ КАДРОВ! — визжал Хан. — Тактически... гм... эмоциональный прорыв, — с трудом выдавил Сынмин. — Просто прекрасно, — тихо, с улыбкой в голосе, сказал Феликс. Но им было всё равно. Они были единственными двумя людьми во вселенной, которые не «отпускали». Они держались друг за друга, как за единственное спасение, под сокрушительный рокот гитар и хриплый крик Глена, превращавший боль в гимн. Последние, затухающие ноты смешались с оглушительной тишиной в их наушниках. Они стояли, не размыкая объятий, лоб в лоб, тяжело дыша, как будто только что пробежали марафон. Мир сузился до точки их соприкосновения. Очнулись они лишь тогда, когда в зале резко включили свет, ослепительный и безжалостный. Волшебство рассеялось, как дым. Реальность, с её угрозами и планами, обрушилась на них вновь. Одри, всё ещё не отрываясь от его взгляда, дрожащей рукой провела по браслету, включая микрофон. — Отчёт, — её голос прозвучал хрипло и непривычно громко в наступившей тишине. — Что в сети? Кто-нибудь заметил? В ответ раздался не возглас, а взрыв. Голоса, теперь абсолютно протрезвевшие, зашумели одновременно: — Это... это порвёт интернет в клочья! — первым выдохнул Хан, и слышно было, как он лихорадочно стучит по клавиатуре. — Кадры... боже, кадры просто идеальные! Вы целуетесь на фоне сцены, свет, тени... Это шедевр! — Хэштег #ОдриТаинственныйПарень уже в тренде! — перебил Чанбин, голос срывался от возбуждения. — Фанаты с ума сходят! Ставки идут, кто он! Кто-то говорит, что новый бэк-танцор, кто-то — что сын олигарха из соседнего квартала! — Работает, Одри, — голос Криса был спокоен, но в нём слышалась та же удовлетворённая усталость. — Провокация сработала на все сто. Он не мог этого не увидеть. Одри медленно кивнула, словно сквозь воду. Её силы, казалось, иссякли разом. — Концерт окончен, — тихо сказала она и, не добавляя больше ничего, выдернула наушник из уха. Тишина стала абсолютной. Она отошла к столу, налила себе стакан воды и залпом выпила. Потом прислонилась спиной к стене, запрокинула голову и закрыла глаза. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и глухую усталость. К ней бесшумно подошёл Леви. Он снял маску, и его настоящее лицо было серьёзным и внимательным. — Что опять? — спросил он ровно. Не «что случилось», а «что опять». Он уже знал, что её молчание — признак внутренней бури. Одри открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была не ярость и не страх, а глубокая, щемящая грусть. — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — прошептала она. — Здесь, в этом шуме, с тобой... я была свободна. А теперь... — она горько усмехнулась, — теперь у меня есть материал для альбома. Целый ворох переживаний. Спасибо, что вдохновил. Дорога обратно была другой. Туда они ехали в напряжённом ожидании. Обратно — в густом, насыщенном молчании. Одри скинула туфли на высоких каблуках и, сжавшись в кресле, смотрела в тёмное окно, на размытые огни города. Леви вёл машину, его профиль в свете фонарей был резким и непроницаемым. — Ты молчишь, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Обычно это плохой знак. — Я думаю, — тихо ответила она, потирая уставшие ступни. — О чём? — О том, что будет завтра. О студии. О том, что мы запустили. — Она повернулась к нему, её голос стал тише, но твёрже. — И о том, что мне не хочется, чтобы это свидание заканчивалось. Чтобы мы приехали, и всё... превратилось в отчёт Эрвину и проверку протоколов безопасности. Что всё, что было сегодня... этот танец, эта музыка... станет просто частью легенды. Машина плавно съехала на обочину и остановилась. Леви выключил двигатель и медленно провёл рукой по лицу. Жест был непривычно усталым. Внезапная тишина оглушила. Он повернулся к ней, откинувшись на спинку сиденья. Его лицо в тенях было невозмутимым, но взгляд прожигал её насквозь. — А ты? — спросила она, почти не дыша. — Я не хочу, чтобы тебе приходилось надевать маски вообще. Ни на сцене, ни со мной. — Он сделал паузу, его пальцы слегка постучали по рулю. — Но один Джим чего стоит. А за ним — вся Тайная Канцелярия. И Эрвин, который имеет нам мозги на постоянной основе. Одри горько усмехнулась. — И ты думаешь, мне этого мало? Что я хочу добавить к этому списку ещё и... нас? Это тактически нецелесообразно, — прошептала она сама, и её губы искривились. — Слишком много переменных. Слишком много уязвимостей. Он повернулся к ней, откинувшись на спинку сиденья. Его лицо в тенях было невозмутимым, но взгляд прожигал её насквозь. — Я знаю, что нецелесообразно, — произнёс он тихо. — Но когда ты смотришь на меня так, как смотрела сегодня... все эти расчёты идут к чёрту. И это... пугает. Сильнее, чем любой титан. Одри замерла, её дыхание застряло в горле. Он так никогда не говорил. Никогда не признавался в уязвимости так прямо. — Я не хочу, чтобы то, что может быть между нами, было просто... побегом, — продолжил он, его взгляд был тяжёлым и прямым. — Ещё одной ширмой. Ещё одной ложью. Всему своё время. Не тогда, когда ты убегаешь от реальности. А тогда, когда никуда бежать не нужно. Когда это будет не побег, а... пункт назначения. Одри почувствовала, как к горлу подкатил комок, и она вся напряглась. — А пока? — прошептала она. — А пока, — он протянул руку и большим пальцем, шершавым и тёплым, постарался стереть напряжение. — Мы возвращаемся домой. К нашему коту. И к нашей постели, в которой мы просто спим. Пока. Он снова завёл машину, и они поехали. Молча. Но это молчание было другим — не пустым, а полным невысказанного соглашения и той самой, тяжёлой надежды, которая весит больше всех обещаний на свете.