Яркий свет

Лист первый. Утро. Утро — лучшее время суток. Солнечный зайчик, танцующий на полу, — моя личная мышка. Запах кофе и бекона, доносящийся с кухни, — лучший будильник. Мои люди ещё спят. Она ворочается, её дыхание неровное, сбитое. Он лежит неподвижно, как камень у ручья, но я-то знаю — он не спит. Он ждёт, когда она проснется. Всегда ждёт. Я запрыгиваю между ними, аккуратно устраиваясь на её ногах. Тёпло. Уютно. Наш утренний договор: он не трогает меня, я не выпускаю когти в его сторону. Пока всё тихо. Но вот он поднимается. Его движение — одно, точное, без лишнего звука. Мой сигнал. Я спрыгиваю и следую за ним. Начинается наш совместный обход. Утренний патруль. Он проверяет двери, окна, эти мерцающие штуки. Я проверяю углы на наличие пылинок-нарушителей и солнечных зайчиков-диверсантов. Он молча протягивает руку, чтобы проверить балконную ручку, а я в этот момент обнюхиваю цветок в кадке рядом. Мы — команда. Он не говорит мне «хороший мальчик», но однажды, после того как я шипом предупредил его о подозрительном шорохе за дверью (оказалось, это был просто пакет из супермаркета), он принес мне самую дорогую паштетную колбаску. Я всё понял правильно. Потом дом просыпается. Это похоже на то, как если бы муравейник вдруг заговорил. Шум, голоса, смех. Завтрак — священный ритуал. Она, моя Кормилица, всегда даёт самый вкусный, самый сочный кусочек. Она пахнет сном, ванилью и лёгкой грустью, которую я чувствую, когда она долго смотрит в окно. Потом приходят Другие. Лист второй. Другие. Шумный (Чанбин): Он врывается, как ураган, пахнет энергией и чем-то сладким. Его руки большие и тёплые, и он чешет за ухом именно так, как надо — сильно, уверенно, почти до головокружения. Он разговаривает громко, даже когда, кажется, просто думает. Иногда он садится на пол и начинает что-то бормотать, а я устраиваюсь у него на коленях — отличное место, вибрация приятная. Изящный (Хёнджин): Он пахнет дорогим мылом и грустью, которую прячет за громким смехом. Его движения плавные, как у птицы. Он может подолгу сидеть перед большой блестящей стеной (он называет её «зеркало») и что-то шептать. Но когда он остаётся один в комнате, он берёт меня на руки, гладит по голове и тихо говорит: «Мы же свои, правда, Кай?». Я мурлыкаю ему в ответ. Он свой. Пахнущий Краской (Минхо): Он пахнет странно — краской, потом и чем-то острым, как трава на лужайке. Но он — лучший охотник! Он тыгыдыкает по полу игрушкой-мышкой, и я не могу устоять. У него хитрая улыбка, и он всегда знает, где спрятать пёрышко, чтобы мне было интересно искать. Он смеётся, когда я мчусь по коридору, как пушистая молния. Большой и Тихий (Крис): Он пахнет кофе, бумагой и усталостью. Он — Глава Стаи. Когда он говорит, все замолкают, даже Шумный. Его руки тяжёлые, когда он меня гладит, но ласковые. Он реже других играет, но иногда садится рядом и просто смотрит вдаль, чеша мне шею. В эти моменты от него пахнет заботой, большой и тяжёлой, как зимнее одеяло. Тот, кто Всё Знает (Хан): Он всегда за своим ящиком с огоньками, пахнет пылью и пиццей. Он что-то постоянно бормочет, тыкая в клавиши. Но у него есть секрет: в столе у него лежит пакет с моими любимыми лакомствами. Иногда он подзывает меня таинственным жестом и шепчет: «Только никому, Кай», и вручает вкусняшку. Я храню его секрет. Золотой (Феликс): Он пахнет травами, мёдом и спокойствием. Его голос мягкий, как моё одеяло. Когда кто-то ушибется или выглядит грустным, он тут как тут. Он проверяет, всё ли у меня в порядке, с самым серьёзным видом, и его пальцы, когда он проводит по моей шерстке, будто лечат все мелкие царапины. Наблюдатель (Сынмин): Он редко лезет с ласками, но я чувствую его взгляд. Он сидит в кресле, пахнет книгами и чистотой, и просто наблюдает. Он, кажется, всё понимает. Иногда он говорит что-то тихое и острое, и все замолкают. Я уважаю его. Мы оба любим наблюдать за этим цирком со стороны. Мечтатель (Чонин): Он пахнет музыкой, которая доносится из его наушников, и чем-то горючим. Он иногда подносит ко мне какие-то блестящие штуки, чтобы посмотреть на мою реакцию, и смеётся, когда я пытаюсь их поймать. Он молодой и пахнет ветром и приключениями, которых ещё не было. Они самые лучшие. Мир вертится вокруг меня, и это правильно. Лист третий. Великая Скука и Тишина. Потом все уходят. Не просто в другие комнаты, а за пределы крепости. Дверь закрывается, и звук щелчка замка — это приговор. Наступает не Великая Скука. Наступает Великая Тишина. Она громче любого шума. Она давит на уши. Я хожу из комнаты в комнату, но везде одно и то же: пустота. Её комната. Его комната. Большая комната для собраний. Всё пахнет ими, но их нет. Я забираюсь на Его стул. Он пахнет им — сталью, чистотой и чем-то неуловимо тёплым. Это пахнет безопасностью, которой сейчас нет. Потом я иду на Её подушку. Она пахнет цветами и грустью. Я сворачиваюсь калачиком, стараясь сохранить эти запахи, но они медленно выдыхаются, растворяясь в тишине. Я прислушиваюсь. Скрипнул лифт? Нет. Это просто дом постанывает, скучая без них так же, как и я. Я подхожу к двери и сажусь. Наш пост. Я несу его один. «Всё спокойно», — говорю я сам себе. Но это неправда. Ничего не спокойно, когда твоей стаи нет дома. Лист четвёртый. Возвращение. И вот, наконец, скрип лифта звучит по-настоящему. Не обманчивый, а тяжёлый, нагруженный шагами. Вибрация в стенах — знакомая, правильная. Я не бегу сразу. Я встаю, вытягиваюсь в струнку, чтобы встретить их с достоинством. Но хвост сам собой поднимается торчком, а усы трепещут от нетерпения. Дверь открывается — и мир наполняется звуком! Они вваливаются, пахнущие улицей, потом, чужими запахами и... жизнью. Великая Тишина с позором бежит, заткнув уши. Она заходит первой. Пахнет адреналином и усталостью, но её руки, когда она наклоняется ко мне, нежные. «Кай, мы дома», — и её голос смывает последние остатки тревоги. Я громко мурлыкаю, трусь о её ноги, помечая: моя. Вернулась. Потом приходит Он. Пахнет порохом, ветром и холодным металлом. Он бросает короткий, оценивающий взгляд на меня, потом скользит глазами по ней. Воздух вокруг него колючий, но когда он проходит мимо, его пальцы на секунду касаются моей головы — быстрый, почти невидимый жест. «Молодец, что живой», — говорит это прикосновение. Потом приходят все остальные. Шум, крики, смех. Дом снова дышит. Он наполнен. Мой долг выполнен. Моя стая в сборе. Лист пятый. Вечернее Тыгыдыканье и Наши. Вечерние тыгыдыки — моё любимое представление. Шумный и Пахнущий Краской дерутся за пульт. Изящный что-то рассказывает, размахивая руками. Большой и Тихий что-то помешивает на кухне, ворча. Тот, кто Всё Знает, что-то кричит с балкона. Золотой пытается всех помирить, а Мечтатель включает музыку. Он сидит в своём кресле, как всегда. Островок тишины в океане хаоса. Но сегодня я видел. Шумный (Чанбин) размахивал руками и чуть не упал на острые блестящие ножницы, лежавшие на столе. Никто не заметил. Кроме Него. Мгновенное, почти невидимое движение — и ножниц на столе не стало. Он даже не прервал разговор. Такие они, мои люди. Шумные, странные, иногда грустные. Но свои. Потом все расходятся по норам. Наступает Их время. Тихий разговор в полумраке, переплетённые под одеялом пальцы. Я лягу между ними. Буду охранять их сон. Потому что они — моя стая. Мой дом. Моё всё. И пока мы здесь — Он, Я и все остальные — этот дом жив.