Яркий свет

Леви спал редкостным, глубочайшим сном — без привычных кошмаров, без внутреннего сторожа, всегда державшего его начеку. В какой-то момент, даже не просыпаясь, он почувствовал движение рядом и инстинктивно потянулся к источнику тепла. Его рука обвилась вокруг хрупких плеч, а тяжелая голова нашла удобную ложбинку у его плеча. Он проснулся от тихого, ровного дыхания у своей шеи. Медленно открыл глаза. В сером свете утра он увидел, что Одри прижалась к нему всем телом, как испуганный ребенок, доверчиво уткнувшись лицом в его футболку. Ее рука лежала у него на груди. Она что-то тихо бормотала во сне, несвязные, обрывочные слова. Он замер, боясь пошевелиться. Ее дыхание было теплым сквозь тонкую ткань. Это было одновременно и невыносимо близко, и… правильно. Словно так и должно было быть. Он хотел поправить сползшее с нее одеяло. Рука сама потянулась, и в этот момент его взгляд упал на ее шею. Прямо за ухом, в том самом месте… Маленькая родинка. Почти идеальной формы сердца. Мир остановился. В памяти, ярко и болезненно, как удар током, вспыхнула картина: смеющаяся тринадцатилетняя девочка, откинувшая голову, и он, указывающий на эту родинку. «У тебя сердце на шее растет!» А потом — другой голос, старческий, простуженный, словно пробивающийся сквозь статику плохой телефонной связи много лет спустя: «И когда ты её встретишь ты сразу её узнаешь спустя долгое время. И каждый её приказ ты будешь выполнять беспрекословно! Ты не сможешь избежать её приказов. Семья Аккерманов поклялась защищать их наследницу.» Тогда, в двадцать лет, он счел это бредом уставшего от жизни старика. Слишком невероятным. Слишком сказочным. Теперь же эти слова обрушились на него с весом неопровержимой истины. Это была не догадка. Это было знание, отпечатавшееся на подкорке, в каждой клетке его тела, дремавшее все эти годы и взорвавшееся сейчас, в тишине этой комнаты. В его груди что-то оборвалось и рухнуло, уступая место слепой уверенности. Это была не Одри. Это была Офелия. Его Офелия. Та самая девочка, чью смерть он все эти годы носил в себе как еще одну тихую, неизлечимую рану. И тут всё встало на свои места с пугающей, безупречной ясностью. Её удивление при первой встрече. Её взгляд, ищущий в нём кого-то другого. Этот проклятый ток при каждом прикосновении. Его собственная, необъяснимая готовность принять этот дурацкий заказ. Его ярость, когда в неё стреляли. Его неспособность отступить, даже когда она доводила его до белого каления. Эта всепоглощающая, инстинктивная потребность быть рядом, защищать, чувствовать её дыхание. Это не было совпадением или профессиональной деформацией. Это была клятва. Данная не им, но его кровью. Его родом. Проклятие и долг, впитанные с молоком матери, о которых он и не подозревал. Осторожно, как сапер, обезвреживающий бомбу, он натянул на нее одеяло, прикрыв ее хрупкие плечи. Рука его едва заметно дрожала. Потом медленно приподнялся на локте, не сводя с нее глаз, впитывая каждую черточку ее лица, сверяя с воспоминаниями, которые теперь оживали с болезненной четкостью. Его мир, такой четкий, предсказуемый и контролируемый еще вчера, перевернулся с ног на голову. Все его принципы, его цинизм, его стена отчужденности — всё это рухнуло в одно мгновение перед простой истиной, высеченной в его ДНК. Она жива. И она всегда была рядом. И единственной точкой опоры в этом рушащемся хаосе стала она. Его самая большая тайна. Его самая главная цель. В его груди тут же начался калейдоскоп из эмоций: радость, облегчение, надежда. И даже счастье, которое он так давно не испытывал. Только вот они быстро сменились страхом, растерянностью и неуверенностью. Чувства, которые он не испытывал никогда. Осторожно, как сапер, обезвреживающий бомбу, он натянул на нее одеяло, прикрыв ее хрупкие плечи. Потом медленно приподнялся на локте, не сводя с нее глаз, впитывая каждую черточку ее лица, сверяя с воспоминаниями. Его мир, такой четкий и предсказуемый еще вчера, перевернулся с ног на голову. Именно в этот момент у него в кармане тихо, но настойчиво завибрировал телефон.

***

Сознание возвращалось к Одри медленно, как сквозь толщу теплой, вязкой воды. Сначала — лишь смутные ощущения: глухое, ровное биение под щекой. Тяжелая, уверенная рука на ее спине. Запах — дождь, чистота, мужской гель для душа… Потом сквозь сон пробился тихий, но настойчивый вибрирующий звук. И голос. Низкий, сонный, но абсолютно узнаваемый. Его голос. «…Да… Все в порядке. Спят. Поговорим позже». Коротко. Скупо. Без эмоций. Но именно этот знакомый, отрывистый тон заставил что-то щелкнуть в ее затуманенном сознании. Леви. Где-то рядом Леви. Она медленно, с трудом приподняла ресницы. Мир плыл, прежде чем сфокусироваться. Первое, что она увидела — темную ткань футболки под щекой и кожу шеи совсем рядом. Она лежала, прижавшись к кому-то. К нему. Осознание ударило не сразу. Оно накатило волной: тепло чужого тела, доверительно опущенная на него рука, его голос, только что звучавший так близко… Она спала, прижавшись к Леви Аккерману. Она резко дернулась, пытаясь отпрянуть, но острая боль в плече и свинцовая слабость во всем теле тут же пригвоздили ее к месту. Она тихо ахнула, зажмурившись от внезапной боли и жгучего смущения. — Не двигайся, — его голос прозвучал прямо над ухом, низко и хрипло. Рука на ее спине не отпустила, а лишь легче коснулась, удерживая. — Ты еще не в форме. Одри заставила себя открыть глаза. Он уже смотрел на нее. И в его глазах, обычно холодных и отстраненных, она прочитала не настороженность, а… заботу. Дикую, яростную, почти пугающую своей интенсивностью. И еще что-то… Глубокое потрясение, будто он увидел призрака. В его взгляде была какая-то новая, непонятная ей глубина. — Он … узнал? — молнией пронеслось в ее голове, и от этой мысли кровь ударила в виски. Именно в этот момент она осознала два факта. Первый — на ней была чужая, слишком большая футболка, пахнущая им. Второй — под ней явно не было ничего, кроме нижнего белья. Щеки ее залил густой румянец. Она почувствовала, как под его пристальным, странным взглядом по ее коже побежали мурашки. — Я… — она сглотнула, пытаясь отползти хотя бы на сантиметр, но это снова вызвало боль. — Твоя одежда была в крови, — отрезал он, его взгляд скользнул по ее плечу, одетому в ткань его футболки, и она могла поклясться, что его собственные уши порозовели. Он резко отвел глаза, сделав вид, что поправляет край одеяла. — Феликс был не в состоянии помочь. Пришлось… импровизировать. Он произнес это так, будто признавался в военном преступлении. Неловкость висела в воздухе густым туманом. — Спасибо, — прошептала она, сжимая в пальцах мягкую ткань. Ее голос все еще был слабым. — Феликс, что с Феликсом? — Ты была без сознания большую часть пути, — он наконец убрал руку и сел на край кровати, спиной к ней, давая ей пространство. Его плечи были напряжены. — Феликс перестарался, когда пытался тебя... стабилизировать. Его рука… и спина. Тема болезни товарища словно щелчком переключила их обоих. Неловкость отступила, уступив место деловой необходимости. — Как он? — голос Одри окреп, в нем появились привычные командные нотки. — Спит. Нужен серьезный отдых. И тебе тоже. — А что на счет… — она сделала паузу, подбирая слова. — Никаких следов. Никто не преследовал. Здесь безопасно. Он встал и подошел к комоду, налил ей стакан воды. Движения были выверенными, но в них читалась какая-то новая, сдерживаемая энергия. Когда он протянул ей стакан, их пальцы снова соприкоснулись. И снова — та самая легкая искра, то самое молчаливое понимание, что что-то между ними безвозвратно изменилось за эту ночь. — Мне нужно связаться с Крисом, — сказала она, отпивая глоток и стараясь говорить твердо. — Позже, — его тон не допускал возражений. — Сначала еда. И еще несколько часов отдыха. Ты едва сидишь. Он не смотрел на нее, разбирая что-то на столе, но она чувствовала его внимание на себе — гипербдительное, почти физическое. Это был уже не взгляд телохранителя на подопечную. Это был взгляд человека, который что-то для себя решил. Что-то очень важное. И Одри, глядя на его напряженную спину, сжимая в руке стакан с водой, понимала, что игра изменилась. И правила теперь пишет он. А она… она все еще была слишком слаба, чтобы их понять. Но где-то глубоко внутри шевельнулось странное, тревожное чувство — чувство, что он на ее стороне. Как бы страшно это ни было. Одри никак не могла привыкнуть к новому для неё Леви. Она не знала как на это всё реагировать и как бы она ни старалась, скрыть смущение у неё не получилось. — Что ты будешь на обед? Я приготовлю. — Кхм... — от неожиданности девушка подавилась водой и зашлась в кашле. — Тебе помочь? — Леви тут же обернулся. — Нет! Кхе..Сейчас пройдет... Кхм...С чего вдруг такая забота? — недоверчиво спросила Одри. — На тебя не похоже. — Ты моя подопечная и товарищ по оружию. Когда тебе плохо, вполне логично, что я должен о тебе позаботиться, — в его стальных глазах не отражалось ровным счетом ничего. — Вау. Не думала, что ты способен на такое... — Я что, похож на тирана и изверга? — Иногда бывает... — Профессионализм не исключает базовой логики. Голодный и слабый подопечный — мертвый подопечный. Или обуза. Мне ни то, ни другое не нужно. — Он бросил взгляд через плечо, холодный и оценивающий. — Так что, пока ты не в форме, будешь есть то, что скажу, и когда скажу. Выбирай. Его тон не оставлял сомнений — это был приказ. Сквозь привычную стальную маску проглядывало что-то новое — не мягкость, а какая-то яростная, почти одержимая решимость заботиться. Это смущало куда больше, чем его обычное хамство. Одри сглотнула, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Ладно, тиран... Тогда... тот куриный суп-пюре, что Крис упаковал. С гренками. И... чай. Пожалуйста. Он кивнул, односложно и деловито. После чего вышел. Его шаги затихли, оставив комнату в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и собственным громким стуком сердца в ушах Одри. Как только он исчез, напряжение, сковавшее ее, спало, сменившись волной оглушительного, всепоглощающего смятения. Она откинулась на подушки, закрыв лицо ладонями. — Что, черт возьми, это было? Он был груб, резок и абсолютно невыносим. Но в его словах сквозь привычный цинизм пробивалась какая-то новая, незнакомая нота. Не забота, нет. Скорее... яростная, одержимая решимость. Решимость заботиться о ней. Как будто ее благополучие стало его личной миссией, внезапно и безоговорочно. Одри провела рукой по лицу, чувствуя, как жар заливает щеки. Она ловила себя на том, что рассматривает дверной проем, в котором он только что стоял, и в груди что-то болезненно сжималось и трепетало. Она вспомнила, как проснулась, прижавшись к его груди, и снова почувствовала тот же смутный трепет. Его уверенность, его сила, эта невероятная, непоколебимая надежность, которая вдруг стала не просто безопасной, а... желанной. — Он знает. Он должен знать. Иначе почему он так смотрит? Почему он... вот так? — мысли путались, сердце бешено колотилось, и она ненавидела эту слабость, эту девичью растерянность, в которую впадала снова, как в тринадцать лет. Она сжала пальцами материал его футболки, которую все еще носила, и притянула ткань к лицу, глубже вдыхая его запах — дождь, чистота, металл. Это было и утешение, и пытка одновременно. Где-то внизу послышался глухой стук кастрюли, затем ровный звук закипающей воды. Он готовил. Леви Аккерман. Человек-легенда, холодный циник и грозный воин... стоял у плиты и варил для нее суп. От этой абсурдной мысли по ее коже побежали мурашки, а в животе запорхали навязчивые, предательские бабочки. Она снова уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить глухой стон смущения. Сумев кое как совладать с нахлынувшими чувствами, Одри медленно осмотрелась, и её взгляд, привыкший к хаотичному уюту их общего дома, замер в почтительном, немного ошеломленном молчании. Комната Леви была идеальным отражением его сути — выверенной системой, где каждая деталь существовала по необходимости и занимала строго отведенное ей место. Доминировали два цвета: стерильный, почти больничный белый и глухой, поглощающий свет матовый черный. Воздух был чист и прохладен, пахнул свежестью, кожей и едва уловимыми нотами лаванды и ментола из аромадиффузора на прикроватной тумбе. В центре стояла широкая двуспальная кровать, заправленная безупречно, без единой складки. Но в отличие от казарменной жесткости, она манила мягкостью — толстый матрас, несколько объемных подушек в простых белых наволочках и аккуратно сложенный в ногах плед из серой альпаки, единственный намек на возможность комфорта. У кровати, на низкой черной тумбе, стоял современный торшер с лаконичным абажуром, отбрасывающий мягкий, теплый свет, контрастирующий с холодными встроенными спотами на потолке. У стены напротив кровати высился монументальный книжный шкаф из темного дерева. Его полки, заставленные ровными рядами, были красноречивее любых признаний. Одри скользнула взглядом по корешкам: «Основы военной тактики и стратегии», «Трактат о добродетели», «История великих родов Элдии», несколько мифологических сборников о титанах. Но в самом углу, на потертой от времени полке, теснилось иное наследие — потрепанные томики приключенческих романов, те самые, что зачитывали до дыр мальчишки ее поколения. Единственная дверца шкафа, приоткрытая на сантиметр, позволяла разглядеть безупречно развешанную одежду — темные рубашки и свитера, похожие на строй безмолвных солдат. Рядом с шкафом, на невысокой тумбе из черного металла, стоял неожиданный предмет — винтажный проигрыватель с лакированным деревянным корпусом. Рядом с ним аккуратной стопкой лежали виниловые пластинки в чистых бумажных конвертах, без единой подписи. Казалось, он ждал своего часа, храня какую-то тихую, личную мелодию. Но главным в комнате было большое окно, затянутое в два слоя — воздушной, молочной тюлью и плотными портьерами цвета мокрого асфальта. Они были отодвинуты ровно настолько, чтобы впустить полосу утреннего света, но в любой момент могли сомкнуться, надежно скрыв все происходящее внутри от посторонних глаз. Это была не просто комната. Это была крепость. Тщательно обустроенное убежище человека, который допустил уют лишь в дозированных, контролируемых количествах, словно боясь собственной слабости к нему. И в этом стерильном, выверенном до миллиметра порядке, среди тактики и философии, плед и старые книги кричали о спрятанном глубоко внутри прошлом громче, чем любая исповедь. Одри почувствовала, как в груди защемило — от нежности, любопытства и острого, почти болезненного желания узнать историю каждой из этих вещей. Пока она с интересом разглядывала интерьер, в дверном проёме появился Леви с подносом, на котором стояла тарелка, из которой шел ароматный пар. Учуяв запах, Одри поняла, насколько она проголодалась, и, как назло, её желудок решил сообщить об этом всему миру именно тогда, когда Леви подошел максимально близко к кровати. Отчего девушка мгновенно покраснела. — Ешь, только аккуратно. Не хочу потом перестилать постель из-за крошек и пятен, — сказал Леви, ставя поднос на небольшой столик. — Если ты так боишься, может тогда из ложечки меня покормишь? — ляпнула Одри и тут же пожалела. Она что, начала флиртовать с ним? — Думаешь, не стану? Ты крайне слаба, руки не удержат ложку, — его голос прозвучал низко и ровно, без тени насмешки или смущения. Это был голос человека, констатирующего факт. Голос, в котором сталь скользила под слоем ледяного спокойствия. И прежде, чем Одри успела найти достойный ответ, он уже действовал. Он не сел на край кровати, а остался стоять, слегка наклонившись. Его движения были лишены какой-либо театральности или неловкости — лишь выверенная, почти хирургическая точность. Он зачерпнул ложку супа, поднес ее к своим губам и мягко, почти неслышно, подул на нее, его пронзительные серые глаза не отрывались от ее лица, следя за каждой реакцией. Затем он плавно приблизил ложку к ее рту. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов и громким стуком собственного сердца Одри в ушах. Она могла разглядеть каждую ресницу на его опущенных веках, каждую микроскопическую царапину на костяшках его пальцев, сжимающих ложку. — Открывай, — скомандовал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно. В его интонации не было тепла, но была та самая невероятная, всепоглощающая уверенность, которая заставляла подчиняться. Одри машинально повиновалась, и теплый, насыщенный вкус куриного бульона и нежного пюре разлился по ее рту. Это было до неприличия вкусно и до ужаса интимно. Она чувствовала, как горит все ее лицо, и была бесконечно благодарна, что он, казалось, полностью сконцентрирован на процессе, а не на ее реакции. Он отнял пустую ложку, его взгляд скользнул по ее алым щекам, и уголок его рта дрогнул на миллиметр — не в улыбке, а в чем-то более глубоком и нечитаемом. — Видишь? Эффективнее. И постель чиста. Продолжаем? — он снова зачерпнул ложку, и в его глазах читался немой вызов. «Откажешься? Сделаешь вид, что это шутка?» Одри могла только молча покачать головой и признать свой проигрыш, её собственный голос казался ей предательски дрожащим. Она была поймана в ловушку, которую сама же и расставила. Ловушку из его невыносимой серьезности, своего дурацкого смущения и ароматного куриного супа. Стараясь контролировать свои руки, Одри взяла ложку из рук Леви и начала есть сама. Леви, глядя на это лишь хмыкнул, и отошел к окну. Одри ела молча, ругая себя за свой язык, при этом не сводя глаз со спины Леви. В неё однозначно что-то поменялось за время поездки. И теперь ей было необходимо проявлять осторожность. Забыть те чувства тринадцатилетней девочки, которые рисковали вырваться из закрытого сердца. — Леви. Мужчина тут же обернулся. — Спасибо. Можешь помочь мне дойти до Феликса? Хочу посмотреть, что с ним, — Одри откинула одеяло и посмотрела на свои голые ноги. Футболка едва прикрывала её бедра. В панике девушка тут же прикрылась одеялом. — Только мне нужно что-нибудь надеть. — Сейчас принесу твой чемодан, — коротко ответил он и вышел.