Яркий свет

Студия тонула в ярком свете софитов. Одри сидела в удобном кресле, напротив улыбчивого ведущего. Её поза была расслабленной, улыбка — лучистой и открытой. Ничто не выдавало в ней человека, чьё тело было собрано в тугую пружину, а в ухе звучали голоса её лихорадочно работающей команды. — Одри, огромное спасибо, что нашли время для нас! Ваш приезд в Элдию — настоящее событие! — начала ведущая. — Вы ведь первый раз в Элдии? — Спасибо за тёплый приём! Да, в Элдии мы все в первый раз. Я сама в полном восторге от энергии вашего города и государства, — её голос звучал идеально искренне. В её наушнике раздался едва слышный фыркнувший голос Хёна: «Город, который пахнет бензином и подавленными восстаниями. Райское местечко». Уголки губ Одри дрогнули в улыбке, которую зрители приняли за милую застенчивость. — Итак, первый вопрос от меня, и он, пожалуй, самый главный: ваша группа — это просто музыкальный проект или одна большая, немного сумасшедшая семья? Одри рассмеялась, и это звучало естественно. — О, это определенно семья! Вы ведь знаете, что 10 лет назад в Хидзуру было землетрясение, которое практически полностью уничтожило весь город. И так получилось, что мы все практически одномоментно остались без семей. В те дни, на улицах было много различных группировок из подростков и молодежи. Я по счастливой случайности встретилась с Крисом, который к тому времени уже собрал таких талантливых ребят. И к моей радости, они меня приняли. Чтобы хоть как-то выжить, мы собрали группу “Stray Kids”, что в переводе означает бродячие дети, и начали выступать, где придется. Мы буквально бродили по всему Хидзуру. Ну а потом мы выстрелили. Так что мы действительно большая и сумасшедшая семья. И даже больше! Со всеми вытекающими: у нас есть наш папочка Крис, который однажды устроил нам двухчасовой инструктаж по безопасности... как правильно есть хот-доги, чтобы не подавиться. — ОДРИ! Это было важное предупреждение! Ты же помнишь инцидент с Чанбином и сосиской! — в наушнике прорвался возмущённый шёпот Криса. — ...есть наш красавчик Хёнджин, который может приревновать к собственному отражению в зеркале... Помню, как он два часа спорил с ним, кто лучше сделает движение в танце... — Он был ужасно неточен! И вообще, это было один раз! — послышалось тут же. —...есть наш гений Хан, который вечно что-то жуёт. Однажды на съёмках клипа он так увлёкся вяленым мясом, что незаметно сжевал половину реквизита — очень важное древнее письмо... из мяты и желатина. — Эй! Мне сказали, что его можно есть! И оно было очень питательным! — Джисон обиженно хрустнул чем-то в микрофон, подтверждая свою репутацию. —...и, конечно, наш серьёзный и невозмутимый Сынмин, который на самом деле тайно обожает дорамы и плачет над мелодрамами. Я как-то застала его с красными глазами перед монитором. Он сказал, что это аллергия на пыль... но на экране как раз умирала от несчастной любви главная героиня. В наушнике наступила мёртвая тишина, а затем голос Сынмина прорубал лёд: это клевета. Я подаю в суд. У меня есть свидетели. Это была пыль. — Звучит как идеальный сценарий для реалити-шоу! — Ведущая смеялась во всю, как и весь зал. — О, поверьте, наша жизнь за кулисами это и есть реалити-шоу. Просто без камер. Ну почти, — подмигнула Одри. — Вопрос от фанатов: был ли в вашей карьере момент, когда вы хотели всё бросить? Одри сделала задумчивое лицо. — Был один знаковый случай. Мы репетировали сложный танец, и наш Минхо, король уверенности, заявил, что может сделать сальто назад без страховки. Закончилось это тем, что он зацепился за штаны Чанбина, и они оба рухнули на бедного Феликса. Мы потом три дня ходили, в полной растерянности и неуверенности, что делать дальше. — Она преувеличивает! Это было грациозное падение! — Чанбин парировал в эфире. — Моя спина до сих пор дергается, когда я вижу сальто, — мрачно добавил Феликс. — Я бы сделал это идеально, если бы Чанбин не носил эти дурацкие широкие штаны! — это был уже возмущённый Минхо. Интервью длилось уже более 2х часов. Напряжение ребят только нарастало. Они прекрасно знали, что Одри тоже устала под светом софитов, а значит, что её реакция в критический момент могла дать осечку. Наконец ведущая стала задавать последние вопросы. — Одри, на сколько мне известно, многие артисты используют специальные маски, чтобы скрывать свою настоящую внешность? — Да, всё верно. Эти маски называют «Второе лицо». — Можете рассказать об этом поподробнее? Почему их стали использовать? И как к этому относитесь лично вы, ведь таким образом вы отдаляетесь от поклонников? — Хм… — Одри на секунду задумалась. И в наушниках тут же возникли голоса. — О, отлично! Расскажи им про того чудака, который подарил мне своё нижнее бельё на прошлом концерте! — с притворным ужасом воскликнул Хёнджин. — Я до сих пор в шоке! — Хён, замолчи, это не смешно, — вздохнул Крис. — У каждого есть право на личное пространство. — Личное пространство? — фыркнул Сынмин. — Да я однажды обнаружил фотографа в своём гардеробе. Он притворялся вешалкой. Серьёзно. С тех пор я проверяю, не шевелятся ли крючки. — Вы знаете, это достаточно деликатный вопрос. К сожалению, мир устроен так, что чем больше ты на виду, тем больше люди думают, что им принадлежит каждая твоя секунда, каждая эмоция, каждое мгновение частной жизни. В поп культуре Хидзиру к сожалению было не мало очень трагичных случаев, когда многие артисты теряли не только возможность творить, но и кусочки себя, своё личное счастье, а иногда, увы, и саму жизнь из-за нездоровой одержимости. Пока в какой-то момент кто-то не вспомнил про “Второе лицо”, которое по сути является историческим наследием Хидзуру. «Второе лицо» — это не стена между мной и фанатами. Сейчас для артистов эти макси являются щитом. Это щит, который защищает самое ценное, что у меня есть — возможность быть просто человеком за пределами сцены. это не просто про «отдаление» или «сокрытие». Это про базовое право человека — право на личную жизнь. — Вау. Серьёзно. Ты только что превратила оправдание в манифест, — с лёгким свистом в голосе прокомментировал Чанбин. — И никакой лжи. Чистая правда, — мрачно подтвердил Сынмин. — У меня до сих пор кошмары про того парня с объективом вместо лица. — Одри, это было идеально, — подвёл итог Крис. — И вы знаете, таким образом мы артисты тоже чувствуем искреннюю любовь поклонников, не только через их поддержку, но и через их уважение к нашей личной жизни. Они искренне ценят наше творчество. А мы в ответ имеем возможность творить и выражать свои мысли через песни и танцы. Аплодисменты в студии были не просто вежливыми, а искренними. Ответ нашёл отклик. — Великолепно. Теперь все захотят купить себе по маске. Хён, готовься к наплыву заказов, — в ухе Одри прозвучал довольный голос Феликса. — Да я уже охреневаю от одной мысли! — застонал Хёнджин, но было слышно, что он улыбается. — Одри, и ещё один вопрос. Раз уж вы заговорили о личной жизни. Все видят невероятную химию между вами и Хёнджином на сцене. Особенно во время совместных танцев Эти чувства — лишь часть шоу или в них есть что-то настоящее? — Ой, да сколько можно! Скажи им, что я просто неотразим, и точка! — В наушнике Одри послышался возмущённый шепот Хёна. Одри рассмеялась, легкий румянец выступил на её щеках — идеально сыгранное смущение. — Боже мой, опять эти слухи! — она покачала головой, делая вид, что прячет лицо за рукой. — Хёнджин — мой брат. Иногда старший, иногда младший — зависит от нашего настроения. Но всегда — брат. Между нами нет и не было никакой романтики, только любовь к общему делу и желание давать лучшее шоу для наших фанатов. К тому же мы оба очень любим танцы! И видимо эта любовь к танцам и порождает эти слухи. Понимаете, когда мы танцем, мы всегда играем спектакль, мы любим примерять на себя различные роли и истории. Что поделать, если эти истории иногда оказываются романтичными и полными страсти? Но если зрителю кажется, что это правда, значит мы сыграли отлично, не так ли? Но повторю: это лишь игра и сценический образ. В жизни мы относимся друг к другу, как брат и сестра. Хотя Хёнджин действительно неотразим! — Ну наконец-то! — тут же довольно прозвучало у неё в ухе. — Скажи ещё, что я гениален и красив, как бог! — А как насчёт вашего сердца? Сердце самой желанной артистки не может быть пустым! Её улыбка стала немного грустной, но твёрдой. Она отвела взгляд в сторону, и её взгляд на секунду зацепился за неподвижную фигуру Леви, стоявшую в тени за камерами. Его лицо было невозмутимым, но его серебристые глаза, казалось, прожигали в ней дыру, выжидая ответа. — Моё сердце... — она сделала театральную паузу, заставляя замереть всю студию. — ...очень избирательно. Оно принадлежит музыке, сцене и тем, кто со мной на этом пути. А что до личного... Возможно, там уже кто-то есть. А возможно, это место всё ещё ждёт своего героя. Я люблю загадки, — она таинственно улыбнулась, — а некоторые тайны должны оставаться тайнами. Не лишайте наших фанатов возможности пофантазировать! В наушниках поднялся настоящий ад. — О БОЖЕ, ОНА СДЕЛАЛА ЭТО! — завопил Хёнджин. — Да она просто мастер уклончивых ответов, обожаю! — это был восторженный Джисон. — Героя? Серьёзно? — язвительно процедил Сынмин. — Надеюсь, он в бронежилете, учитывая её поклонников. — Ребят, хватит болтать. Крис, сколько ещё? — раздался спокойный, но уставший голос Феликса. — Ей нужно отдохнуть. — Это был вообще вопрос не из списка, — так же спокойно ответил Крис. — Держись, Одри. Вы должны были закончить еще на вопросе про маски. Леви, стоявший в стороне, не изменил позы, но его пальцы слегка постучали по рукоятке пистолета под пиджаком. Этот жест был знаком глубочайшего раздражения. «Возможно, там уже кто-то есть». Идиотка. Она играет с огнём, сама того не понимая. Её двусмысленности только подольют масла в огонь и к этому маньяку, и к падким на сенсации журналистам. Он мысленно уже составлял план по усилению её охраны после этого интервью. — Ну что ж, мы обязательно узнаем первыми, когда ваша тайна раскроется! — ведущий понимающе подмигнул. — Ну и перед автограф сессией, мы не можем не попросить вас исполнить песню. Мы провели голосование, и большинство фанатов проголосовали за вашу потрясающую балладу “Summertime sadness”. От себя хочу добавить, что эта песня заставила меня плакать, когда я слушала, как вы впервые её исполняете. Не могли бы вы рассказать, о чём эта песня для вас лично? Что вы вкладывали в неё? — О нет... Только не это.. — грустно начал Чонин. Одри слегка опускает взгляд, на её губах появляется лёгкая, почти незаметная грустная улыбка. Она делает паузу, как бы собираясь с мыслями. В наушнике на секунду воцаряется тишина. — О чёрт, она же не... — первым нарушает молчание встревоженный голос Хёнджина. — Тшшш! — резко шикает Крис. — Дай ей собраться с мыслями. Когда Одри снова поднимает взгляд на камеру, в её синих глазах были смешаны воедино тоска, горечь разлуки и радость воссоединения. — Ставлю десять баксов, что она скажет про «закат» и «горькую сладость утраты», — тут же парирует в ухе Хан, и слышно, как он хрустит чем-то. — Ты вообще ничего не понял в её творчестве, — фыркает Хёнджин. — Она точно будет про тепло на коже и обещания, которые ты даёшь сам себе. — Ребят, может, помолчим? — вкрадчиво вставляет Феликс. — А то я её дыхание слышу, она собирается с мыслями, а вы тут с тотализатором. — Эта песня... это не просто песня. Это целый мир. Застывшее мгновение. Снимок одного момента, одного чувства. Для меня это самый яркий и самый болезненный снимок из прошлого. В нём есть и свет, и лёгкая грусть... как воспоминание о самом лучшем дне лета, который уже не повторится. О том, как цепляешься за уходящее солнце, стараясь запомнить каждый лучик. — Блин, оба неправы! — шепчет Чанбин. — Угадал только я! Она про момент! — Звучит очень лично. Можно сказать, это прощание? — Я думала о прощании. Не о том, где люди говорят «пока», а о том, где они ещё этого не знают. Где они договариваются о завтрашней встрече, смеются, строят планы... а где-то уже набирает силу буря, которая навсегда всё изменит. Это песня о том, чтобы цепляться за уходящий свет. Обещать самому себе помнить этот момент вечно, даже если знаешь, что он больше не повторится. — Звучит очень лично и пронзительно. Можно сказать, что это прощание с конкретным человеком? — Это прощание с версией себя. С той девочкой, которой я была тогда. С тем миром, в котором она жила. В песне есть строчка... «Kiss me hard before you go». Для меня это не обязательно о поцелуе. Это о последнем, отчаянном жесте. О попытке впитать в себя всего человека, всё то чувство, весь тот день — и унести с собой, как самую большую тайну. Как оберег. Так что да, для меня «Summertime Sadness» — это не о грусти. Она о... свете. О том, как ярко может гореть огонь перед тем, как погаснуть. Говоря все это Одри не сдержалась и посмотрела на Леви. Он встретил её взгляд. Их взгляды встретились сквозь полумрак зала, и время на миг остановилось. В серебристой глубине его глаз, обычно холодных и непроницаемых, она увидела нечто, от чего сердце её дрогнуло и забилось чаще. — И о том, что даже после этого ты всё равно будешь идти по жизни, сжимая в ладони его тепло. В студии наступает тишина, а затем взрывается аплодисментами. — Вау. Просто вау, — тихо говорит Чанбин. — Я каждый раз, когда её слышу, мурашки. — Напомни мне никогда не ссориться с тобой, когда ты пишешь песни, — пытается пошутить Минхо, но шутка срывается. — Ладно, неловко вышло. — Всё, у меня официально сломался датчик сарказма, — констатирует Сынмин. — Это было... идеально. — Звучит очень пронзительно. Вы бы не исполнили её для нас? Одри кивнула, с облегчением чувствуя, что финиш уже близко. Игра становилась всё опаснее и всё увлекательнее. Музыка начинает тихо звучать. И она начинает петь. Леви, стоявший в тени, не мог оторвать от неё взгляд. Он видел её вживую на сцене впервые. В этом алом платье, под ярким светом, она была не просто объектом его охраны. Она была сияющей, абсолютной звездой. Её голос, чистый и полный светлой печали, заполнял пространство, и он ловил себя на том, что замер, забыв на мгновение сканировать толпу. Её голос — не просто звук. Это материализовавшаяся грусть, светлая и чистая, которая сейчас была смешана с радость и счастьем. Он заполняет пространство, касается каждого, заставляя сердца сжиматься от щемящего, узнаваемого чувства — того самого предчувствия конца чего-то прекрасного. Она не просто исполняет песню. Она проживает её. Каждая строчка — это вздох, каждое слово — откровение. Она сияет изнутри этим принятым горем, этой благодарностью за ушедший свет, и это зрелище завораживает. Леви, стоявший в тени, забыл дышать. Он видел её разной — испуганной, яростной, холодно-расчётливой. Но такой — никогда. Она была бесконечно далека от всего, что он знал о ней. И в то же время... до мурашек знакома. Её голос, её поза, тень печали на её лице — всё это будило в глубине памяти что-то давно забытое, какую-то занозу, которую он годами старался не замечать. «...Kiss me hard before you go...» Её голос дрогнул на этой строчке. И в его сознании вдруг вспыхнул и рассыпался осколками образ. Холм. Закат. Тринадцатилетняя девочка с синими-синими глазами, сжимающая в ладони кулон-звезду. Её дрожащий голос: «Мы же всегда будем вместе?» Его собственная, уже тогда привычно сжатая в комок горечи, неловкость. Он не пообещал. Он просто промолчал и улыбнулся. И это была их последняя встреча. Он смотрел на неё — на эту женщину, поющую о последнем лете, о последнем прощании, — и его ледяная броня дала трещину. Он не понимал, почему это касается лично его. Почему его горло внезапно свело судорогой. Он лишь знал, что не может оторвать от неё взгляд. В наушнике тихо щёлкнуло. — Ну вот, — раздался в наушниках восхищённый шёпот Хана. — Заводит свою песню про слёзы и разрушенные надежды. Предлагаю собрать пул на то, сколько зрителей расплачется. — Она же просто сияет, когда её поёт, — парирует Чонин, без иронии. — Как будто вся эта грусть — её самая сильная суперсила. — Главное, чтобы из-за этого сияния она не рухнула потом в обморок, — ворчит Минхо, но тут же добавляет: — Хотя выглядит чертовски эффектно. Надо будет наши следующие сценические костюмы в таком стиле сделать. — Только попробуй нацепить такое — Хёнджин тебя прибьёт на месте, — фыркает Сынмин. — Это её коронный цвет. А поёт... да, каждый раз берёт за душу. Но в этот раз она поёт её как-то особенно трогательно. Словно снова проживает этот момент. Она не просто стоит у микрофона. Она движется. Плавно, почти невесомо, как будто её ведёт сама музыка. Её руки мягко описывают в воздухе дуги, пальцы касаются собственного плеча, сердца — будто она прикасается к тем самым воспоминаниям. Её красное платье струится по ней, подчеркивая каждый изящный поворот. Она не танцует — она дышит музыкой, проживает её всем телом. А её глаза... Они смотрят поверх толпы, в какое-то своё далёкое лето. В них — целая вселенная эмоций. Глубокая, щемящая грусть об утрате. Но одновременно — тихая, почти недосягаемая радость. Радость от того, что это было. Радость от того, что тот, кого она оплакала, сейчас здесь, в этом зале. Он не знает, что это она. Не видит в ней ту девочку. Но он здесь, жив, дышит тем же воздухом. И для неё этого пока достаточно. Эта тайна наполняет её изнутри, заставляя сиять даже сквозь печаль песни. — Чёрт, она сегодня как будто из другого теста сделана... — Хан, притихший. — Да заткнись ты со своей жвачкой, — шипит Хёнджин. — Мешаешь слушать. — Просто посмотрите на неё. Она же... светится, — тихо, почти с благоговением, произносит Феликс. Но Леви уже не слышит их. Он смотрит на женщину в огненно-красном платье, поющую о потере, и чувствует ледяную пустоту внутри. Он похоронил того мальчика, которым был тогда. И он уверен, что и она похоронила ту девочку. Но почему тогда её песня, адресованная в никуда, кажется, бьёт точно в него? Почему ему кажется, что он украл что-то у той девочки с холма, чего уже никогда не вернёт? Последняя нота затихает. Одри открывает глаза. В них стоят слёзы, но она улыбается — светлой, чистой улыбкой облегчения. И их взгляд снова пересекается. Одри смотрит на него, тому кому была посвящена эта песня. В его глазах мелькнула тень чего-то древнего, глубоко спрятанного. Словно далекий отголосок колокола, прозвеневший в глубине его памяти. Он смотрел на нее, слушая ее слова о прощании, о последнем жесте, о свете, — и его собственная, выстроенная годами броня, дала крошечную, почти невидимую трещину. Она увидела боль. Микроскопическое напряжение в уголках его глаз, легкая тень, скользнувшая по его лицу. Ее слова, ее песня, адресованная в никуда, неожиданно попала в цель. Задела какую-то живую, не зажившую рану, о которой никто не знал. Боль человека, который и сам когда-то что-то — или кого-то — безвозвратно потерял. И больше всего — она увидела вопрос. Немой, неосознанный, дикий вопрос, возникший из самых потаенных глубин его существа. «Откуда ты это знаешь? Почему твои слова отзываются во мне таким эхом? Кто ты?» Это был взгляд человека, который внезапно обнаружил, что карта реальности, которой он доверял, оказалась неправильной. Это длилось всего долю секунды. Мгновение спустя его взгляд снова стал острым, собранным и холодным. Он резко отвел глаза, сделав вид, что сканирует толпу, его лицо вновь застыло в привычной каменной маске. Но Одри успела увидеть. И это мимолетное потрясение в его глазах было для нее важнее любых оваций. В наушнике повисло ошеломленное молчание, прерванное тихим свистом Хана. — Вау. Она его... Она его просто пригвоздила к стене одной песней. — Я вообще ничего не понял, что только что произошло, — честно признался Чанбин. — А я понял, — неожиданно тихо сказал Феликс. — И мне теперь страшно. Зал взрывается овациями. — Одри, это было прекрасно! У меня даже выступили слезы, — сказала ведущая. — Признавайтесь, кто из вас готов был вот-вот заплакать? За снова взорвался утвердительными возгласами. — Спасибо. Для меня ваши эмоции, — тихо сказала Одри. — Ну что же, наше интервью закончилось! Теперь наступило время автограф-сессии! Одри с той же сияющей улыбкой села за стол, приготовив маркер. Леви встал за её спиной, его глаза непрерывно сканировали подходящих фанатов. Атмосфера казалась беззаботной и радостной. Напряжение висит в воздухе. Все ждут атаки, но ничего не происходит. Леви, стоя в тени, сканирует толпу и окна без единого движения, его поза напряжена как у хищника перед прыжком. Но именно в этот момент, когда всё шло по плану. — У меня сработал датчик движения в системе вентиляции под полом павильона. Но... там никого нет. Сбой? Ложное срабатывание? — внезапно Джисон голосом, полным недоумения, докладывает на связь. — Не сбой. Он уже здесь. Он отвлекает. Ищите настоящую угрозу! Сынмин, обзор. — Леви мгновенно реагирует, его глаза сужаются. Он не верит в сбои. Но было уже поздно. Атака пришла не снизу, а сверху. Не со стороны улицы, а из-за спины самой команды. С легким шипящим звуком из скрытого диффузора в потолочной люстре распылился бесцветный газ. Не ядовитый, а дымовая завеса, смешанная с лёгким слезоточивым агентом — не чтобы убить, а чтобы дезориентировать и разделить. Павильон мгновенно погрузился в искусственный туман. Поднялась паника среди фанатов. Послышались крики, кашель. Павильон мгновенно погрузился в искусственный туман. Поднялась паника среди фанатов. Послышались крики, кашель. Видимость упала почти до нуля. — Одри! Сюда! — голос Леви прорвался сквозь хаос, резкий и чёткий, как удар клинка. Одри, заранее предупреждённая, рванулась с кресла в сторону его голоса, пригнувшись. Её сердце бешено колотилось, но разум был холоден. Она чувствовала это — щемящее, знакомое чувство опасности, исходящее не из толпы, а откуда-то сверху. — Крис, Чанбин, Хён и Минхо, займитесь публикой! Эвакуация через восточный выход! — скомандовала она, пока Леви, нащупав её руку в дыму, резко потянул её к служебному выходу со сцены. Они почти достигли двери, сделали последний рывок. И в этот момент время замедлилось. Одри резко дёрнула голову вверх, уставившись в огромное стеклянное окно под самым потолком павильона. Её внутренняя Ци взревела сигналом тревоги. — Стекло! — успела крикнуть она. Раздался оглушительный хлопок выстрела, заглушённый паникой. Окно под потолком звёздочкой треснуло, а затем обрушилось вниз градом осколков, блестящих и острых, как лезвия. Люди внизу завизжали от ужаса. Но это было только начало. Второй выстрел прозвучал почти сразу же, точный и безжалостный. Леви, действуя на рефлексах, рванул Одри на себя, пытаясь прикрыть своим телом, развернув её. Но она, повинуясь интуитивному порыву, сама совершила резкий бросок в сторону, пытаясь выйти из линии огня. Горячая волна ударила её в плечо, сбив с ног. Тупая, разрывающая боль пронзила тело, заставив её охнуть — коротко и беззвучно. — Одри! — Леви подхватил её на лету, не дав упасть на осколки стекла. Его пальцы мгновенно нащупали на её плече тёплое, липкое пятно, быстро растущее на ткани блузки. Кровь. Его лицо осталось каменным, но глаза вспыхнули ледяным адским пламенем. — Глубоко дыши. Всё в порядке. Я с тобой. — Крыша... здания напротив... третий этаж... от окна слева... — выдохнула она, стискивая зубы от боли, но её голос был собранным и чётким. Она почувствовала источник угрозы ещё до выстрела. — Сынмин! Крыша напротив! Третий этаж, окно слева! — почти тут же прорычал Леви в микрофон. — Уже в прицеле, — тут же раздался в их наушниках спокойный, почти ленивый голос снайпера. Последовал ещё один, единственный выстрел. Сухой и аккуратный. На этот раз — с их стороны. — Угроза ликвидирована, — доложил Сынмин. В это время Феликс, услышав по связи голос Леви и тяжёлое дыхание Одри, тут же появился из дыма рядом с ними, его лицо было бледным, но руки не дрожали. — Ранена? — коротко спросил он, уже на ходу оценивая ситуацию. — Плечо. Пулевое, — так же коротко откликнулся Леви, уже неся Одри на руках, прижимая её здоровой стороной к себе. — В гримёрку. Быстро. Феликс кивнул, расчищая путь. Они быстро скрылись за служебной дверью, пока остальные члены группы и охрана организовывали эвакуацию перепуганных, но, к счастью, не пострадавших от пули фанатов. — Крис, — Леви говорил уже в микрофон, запирая дверь гримёрки изнутри. — У Одри лёгкое ранение. Феликс с нами. Вызывай медиков для зрителей, у некоторых порезы от стекла. Шума много. Для прессы — несчастный случай, лопнуло стекло от перепада температуры, паника была ложной. Ни слова о стрельбе. — Понял, — голос Криса был собранным, но в нём слышалось напряжение. — Держите меня в курсе. В гримёрке было тихо. Леви аккуратно посадил Одри на диван. Феликс уже раскрыл аварийную аптечку, его руки быстро и профессионально работали, разрезая ткань вокруг раны. Одри зажмурилась, пытаясь контролировать дыхание. Боль была жгучей, но знакомой. Гораздо страшнее было другое — внутри неё шевельнулся незвестный холодный, огонь, отозвавшись на выстрел. Она тут же почувствовала, что с её меридианами что-то не то. — Ликс... С пулей что-то не то... Меридианы... Они словно снова горят... — тяжело дыша, сказала девушка. — Понял. Сначала остановлю кровотечение, потом проверю, — спокойно ответил тот. Когда Феликс начал обрабатывать рану, Одри не проронила ни звука. Только стиснула зубы и закрыла глаза. В данный момент она была больше сосредоточена своём внутреннем состоянии: её меридианы горели, но не тем огнём, которым обычно. Этот огонь был темным, словно пытался заглушить её внутренний свет. Словно... Кто-то хотел её отравить. Из-за ощуения темноты сознание начинало ускользать, но Одри собрала все свои силы, понимая, что не может дать слабину сейчас. К тому же, она чувствовала, что с этим нападением было что-то не то. — Ребят..., — тихим голосом сказал она, сдерживая боль. — Вам нужно забрать тело... С этим покушением что-то не то... Ликс... Доставай пулю сейчас... — Мы с Чонином уже занимаемся этим, — ответил Сынмин. — Не переживай. Побзаботься о себе, — добавил Чонин. — Одри, ты с ума сошла? Доставать пулю сейчас? А если она попала в подключичку? — шокировано спросил Феликс. — Да... И без обезбола... Я хочу чувствовать, что со мной происходит... — сжимая зубы, процедила девушка. Её взгляд, полный не боли, а жуткой, леденящей решимости, упёрся в него. — Это не просто пуля, Ликс. Я чувствую... её. Она... жжёт изнутри. Как яд. Если ты не достанешь её сейчас, это может стать хуже. Неизвестно, что это за сплав. Леви, до этого момента молча стоявший как скала у двери, блокируя вход, сделал шаг вперёд. Его лицо было маской из гранита, но в глазах бушевала буря. Он видел, как она бледнеет, как мел, как по её вискам струится пот, но в её глазах не было и тени просьбы о пощаде. Была только команда. — Сделай, как она говорит, — его голос прозвучал низко и хрипло, но не оставляя пространства для споров. Это был не совет, а приказ. Он видел ту же тьму, что и она — не физическую, а ту, что исходила от самой пули. Он доверял её инстинктам. Сегодня она доказала, что её интуиции можно доверять. — Но... — Феликс был на грани. — Это варварство. — Феликс, — Одри снова заговорила, её голос ослаб, но воля в нём не дрогнула. Она смотрела прямо на него. — Ты мой брат. И ты единственный, кому я доверяю это сделать. Просто... сделай это быстро. Её слова, полные абсолютного доверия, стали тем последним аргументом, который сломал его сопротивление. Он кивнул, сглотнув ком в горле. Его собственное лицо стало бесстрастным, маской профессионализма, за которой он спрятал весь свой ужас и боль за неё. — Ладно. — Его голос стал холодным и точным, как скальпель. — Леви, держи её. Крепко. Она не должна дёргаться. Леви молча кивнул. Он подошёл к дивану, опустился на колени рядом с Одри и своими большими, сильными руками зафиксировал её неповреждённое плечо и предплечье. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым, словно он пытался передать ей часть своей силы через кожу. — Готово, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Смотри на меня. Только на меня. Одри кивнула, вцепившись взглядом в его серебристые глаза, в этот единственный якорь в море надвигающейся агонии. Феликс, сжав до белизны костяшки пальцев, взял инструмент. Его рука не дрогнула. В стерильной тишине комнаты раздался тихий, влажный звук металла, входящего в плоть. Одри затряслась. Её тело напряглось в дуге от невыносимой боли, но она не закричала. Лишь тихий, сдавленный стон вырвался из её сжатых губ. Её пальцы впились в руку Леви, но он даже не моргнул, продолжая держать её, его взгляд не отрывался от её лица. — Держись, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала не команда, а просьба. Почти мольба. Феликс работал быстро и безжалостно, его лицо покрылось испариной. Он видел, как странно темнели ткани вокруг пули, словно они обугливались. Наконец, зажим наткнулся на что-то твёрдое. Ещё одно усилие — и он извлек небольшую, но массивную пулю со странным, неестественно тёмным, матовым покрытием. В тот же миг Одри выдохнула, и её тело обмякло. Но на её лице появилось выражение облегчения — адское жжение внутри прекратилось. Феликс, тяжело дыша, уставился на пулю, лежащую на металлическом лотке. Она выглядела... чужеродно. Леви не отпускал её руку, его взгляд метнулся от её бледного лица к пуле, а затем к Феликсу. — Что это? — его голос снова стал опасным и низким. — Не знаю, — честно ответил Феликс, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. — Я никогда не видел ничего подобного. Она... она в прямом смысле слова жгла её изнутри. Как будто... отравляла её меридианы. Леви, продолжай держать её. Мне нужно остановить кровотечение. — Одри, ты меня слышишь? — тихо спросил Леви. Его голос был низким и на удивление мягким, совсем не таким, каким он отдавал приказы. Он видел, как её взгляд теряет фокус, и ему нужно было вернуть её назад. — Да, я поняла. Ликс, продолжай. Меридианы уже не так горят. Я выдержу — тихим, но упрямым голосом прошептала девушка. — Господи. Ты настоящая мазохистка, — тихо прошептал Феликс, но уверенно продолжил. Пока Феликс продолжал операцию, Одри изо всех сил пыталась удержать своё сознание. Чтобы хоть как-то удержаться в этом мире, она не отрывала взгляд от серебристых глаз. Эти глаза впервые излучали что-то кроме вечного недоверия и презрения. Сейчас она в них видела уважение, беспокойство и... своё отражение. Леви не отводил взгляда. Он видел, как она стискивает зубы, как по её виску скатывается капля пота, но в её синих глазах не было страха. Была лишь абсолютная, оглушительная вера. В него. В Феликса. В то, что они справятся. Эта слепая вера обожгла его сильнее, чем любая ненависть. И ещё в её взгляде была благодарность. Не за то, что он держит её, а за то, что он здесь. За то, что он не отворачивается, не прячется за маской холодности, а смотрит прямо на её боль, принимая её как данность. И в этом взгляде — в этой смеси доверия, благодарности и стальной воли — он вдруг увидел её. Маленькую девочку с бездонными синими глазами, которая когда-то точно так же смотрела на него на холме, принимая подарок и спрашивая, будут ли они вместе всегда. Тот же свет. Та же несгибаемая сила, замаскированная под хрупкостью. — Смотри на меня, — снова сказал он, и его голос звучал уже не как приказ, а почти как просьба, как мольба. — Только на меня. Всё скоро закончится. Одри слабо кивнула, едва заметно. Её пальцы слабее сжали его руку, но она не отпускала. — Спасибо, — выдохнула она беззвучно, одними губами. Он понял. И впервые за долгие годы его собственное каменное сердце, защищённое бронёй из льда и ненависти, дрогнуло. Он видел не клиента. Не подозреваемую. Не задание. Он видел Офелию. И это пугало его гораздо больше, чем снайпер на крыше. — Всё, — голос Феликса прозвучал хрипло. Он отпустил инструменты, и они с глухим лязгом упали на металлический поднос. Его руки дрожали теперь, когда адреналин начал отступать. — Пуля извлечена. Кровотечение останавливается. Тебе крупно повезло, что не задело артерию и кость. Но тебе нужен отдых. Сейчас. Одри не потеряла сознание. Она лежала, уставившись в потолок, бледная как полотно, вся покрытая липким холодным потом. Дыхание её было поверхностным и частым, но в глазах, несмотря на боль и истощение, тлела упрямая искра осознания. — Леви... — её голос был едва слышным шепотом, губы почти не шевелились. Он был рядом в одно мгновение. Его пальцы осторожно отодвинули мокрые волосы с её лба. — Я здесь. — Пиджак... — она слабо кивнула в сторону своего повреждённого плеча, на которое Феликс уже накладывал чистую, давящую повязку. — Чтобы не пугать людей... Леви молча кивнул, снял свой тёмный пиджак и осторожно, стараясь не задеть рану, помог ей приподняться, чтобы накинуть его на её плечи. Широкий пиджак почти полностью скрыл повязку, делая её похожей на уставшую звезду, кутающуюся от холода, а не на жертву покушения. — Команда... — прошептала она, пытаясь оглянуться. — Все на местах. Работают, — тут же доложил Феликс, упаковывая инструменты. Его взгляд был полон беспокойства. — Крис организует эвакуацию и успокаивает прессу. Хён, Чанбин и Минхо помогают с фанатами. Сынмин и Чонин занимаются снайпером. Джисон глушит все возможные утечки. Всё под контролем. О нас никто не знает. — Хорошо... — её веки наконец тяжело сомкнулись, но она боролась со сном, пытаясь сохранить контроль. — Всё, хватит, — твёрдо сказал Леви. Он легко поднял её на руки, прижимая здоровой стороной к своей груди. Она не сопротивлялась, просто безвольно обвила его шею одной рукой, уткнувшись лицом в его плечо. Её дыхание стало чуть глубже, ровнее — организм насильно отключался, требуя восстановления. — Машина ждёт у чёрного хода, — сказал Феликс, распахивая дверь и проверяя коридор. — Я еду с вами. Они быстро и незаметно вышли к автомобилю. Леви уложил Одри на заднее сиденье, а сам быстро сел за руль. Феликс сел рядом и положил её голову к себе на колени, ни на секунду не переставая следить за её состоянием, нащупывая пульс на её запястье. Как только машина тронулась, плавно выезжая со служебной территории, Одри окончательно отпустила себя и погрузилась в глубокий, исцеляющий сон. Её черты наконец расслабились, смягчив следы перенесённой боли. Леви гнал машину быстро, постоянно проверяя нет за ними слежки. Но время от времени его взгляд все равно останавливался на бледной и измученной девушке. — Ребят, как она? — В их наушниках тревожно прозвучал голос Хёнджина. — В пути домой. Жива. Спит, — коротко и быстро ответил Леви. — Слава Богу! — Держи в курсе. — Мы здесь почти разобрались. Феликс, глядя в окно, тихо пробормотал: — Эта пуля... Леви, это было что-то... новое. Я такого никогда не видел. — А значит сталкер работает не один, — взгляд Леви стал ещё мрачнее. Они везли её домой, но угроза, похоже, была куда сложнее и страшнее, чем просто пуля маньяка.