Яркий свет

Резкий звук, взревевших двигателей оглушительно прорезал салон. Знакомый звук посадки, но на этот раз он отдавался в висках Одри стальным ритмом приближающейся битвы. — Значит так, — голос Криса, натянутый как струна, не требовал ответа, он диктовал алгоритм выживания. — Контроль, никаких задержек. Прямо к машине. Том ее подготовил. Никаких лишних разговоров. — Да, капитан! — хор трех голосов — Хёна, Чанбина и Джисона — прозвучал почти строевым, при этом всё так же дурашливо и весело. — О, нет, только не снова этот цирк, — безнадежно простонал Чонин, потирая лицо ладонями. — Может, ты уже вытащишь этих солдатиков из одного места, наконец? — рычание Криса было тихим, но оттого еще более опасным. Напряжение полета добивало и его. — Не могу! — парировал Хён с фаталистичной торжественностью. — Они во мне растворились! Стали плотью и кровью! — Господи, Хён! — взорвался Минхо, срывая с глаз маску для сна. — Я видел такой сон... а тут твоя плоть и кровь! — Ты все восемь часов проспал! Это был акт милосердия! — Я бы и без тебя проснулся! Чувствуя, что этот шутливый спор закончится не скоро и рискует перерасти в настоящую ссору, нервы Одри, и так натянутые до предела, сдали... — Заткнитесь уже! Вы ведёте себя хуже ясельной группы детей! От вас уже голова начинает болеть! Какое счастье, что мы в этом классе летим одни! Вы группу позорите! — ее голос, холодный и острый, как лезвие, разрезал воздух. Он не кричал, но от его тихой ясности содрогнулись все. В салоне сразу же повисла гробовая тишина. Всё боялись даже извиниться. Но Одри было не до этого. Она устало начала массировать виски: у неё действительно начала болеть голова. Головные боли у неё начались уже давно, но они были редкими и часто проходили от кофе и сна. Но чем ближе она приближалась к Элдии, тем чаще и сильнее они становились. Но ребятам девушка об этом не говорила и списывала всё на обычную усталость, хотя они замечали, что с ней что-то происходит. В ее синих глазах бушевала буря, и в этот момент ее боялся даже Крис. В салоне воцарилась мертвая, давящая тишина. Одри, не глядя ни на кого, с силой нажала пальцами на виски, пытаясь вдавить обратно нарастающую боль. Она была невыносимой. Эти головные боли, участившиеся по мере приближения к Элдии, теперь били с новой, сокрушительной силой, синхронизируясь с гулом шасси. — Одри? — Феликс был рядом мгновенно, его голос — тихий и спокойный якорь. Он всегда видел все первым. — Все в порядке, — она отвернулась к иллюминатору, прижав лоб к холодному стеклу. — Просто голова. В машине посплю — пройдет. — Лекарство? — Не надо. Оставшийся путь до полосы они молчали, и только этот гул был звуком их возвращения. Одри прижалась лбом к прохладному стеклу иллюминатора, пытаясь унять нарастающую боль в висках. Этот визит в Элдию отзывался в ней глухой болью — будто старая рана, в которую тыкнули пальцем. Двенадцать лет. Двенадцать лет с тех пор, как учитель Лю взял её под своё крыло — полубезумную, истекающую горем и яростью девочку, у которой отняли всё. Первый год прошел в огненном тумане. Бесконечные медитации, изнурительные тренировки под присмотром строгого старца, который учил ее не подавлять бушующую внутри силу, а направлять ее, как воду по древним каналам. — Никогда не давай воли гневу; остановись, помолчи и познай его корень, — Учил Её мудрый учить Лю. — Сделай его своим союзником и силой, но не господином. Откажись от отчаяния. Оно лишает надежды. Прими скорбь. Скорбь рождает разум, а от разума — смирение, нужнейшее для тебя. Смирение — одно непреоборимое оружие, достижение которого очень трудно. Именно Учитель Лю постепенно свел ее с другими — такими же выжженными, но не сломленными. Её семьей и опорой. Первым появился Крис. Тогда — худощавый юноша с глазами старика, в которых замерзла боль от потери всей семьи. Теперь — сильный мужчина с атлетическим телосложением, лидер и стратег. Его цепкий взгляд видел на десять шагов вперед, а молчаливая уверенность держала всю группу. Он был их капитаном, их «папочкой». Потом появились и остальные. Хёнджин. Его появление было подобно вспышке света. Ослепительная улыбка, удивительно артистичные, почти театральные черты лица, пронзительный взгляд и невероятный талант к танцу были его броней, скрывающей такую же страшную боль. Он мог смешить ее до слез, когда ей хотелось рыдать, и был готов разорвать любого, кто посмотрит на нее косо. В его длинных черных волосах и манере двигаться была скрытая мощь и грация. Рядом с Хёном всегда оказывался он. Тихий и невероятно чуткий Феликс. Его руки умели не только накладывать повязки, но и готовить саммые вкусные в мире десерты, способные прогнать любую хандру. Его улыбка, такая же яркая и теплая, как и прядь светлых соломенных волос, держала всех на плаву. Россыпь веснушек на переносице и большие голубые глаза делали его похожим на юнгу, а не на бойца элитной команды. Он видел ее боль без слов и молча приносил чашку горячего чая, просто садясь рядом. Ян Чонин, вечный мечтатель с нежной, почти кукольной красотой, лисьими глазами и пухлыми губами. Он мог часами рассказывать о звездах и своих космических теориях, словно пытаясь сбежать от ужасов земли в небеса. Но под этой мягкостью скрывался стальной стержень. Его спасали книги и музыка, а их группу — его умение создавать невероятные аранжировки, в которые он вплетал всю свою тоску. Позже это вылилось в талант к пиротехнике — созданию огненных небес. Их ядро составляли неразлучные спорщики и гении стратегии — Сынмин и Чанбин. Сынмин В его образе была воплощена сама надежность. Его красота — не резкая, а гармоничная и мягкая: добрые глаза миндалевидной формы, смотрящие на мир с искренним интересом, и аккуратные губы, иногда растянутые в открытой, ослепительной улыбке. Безупречный стиль, опрятность, внутренний стержень. Но за этой мягкостью скрывался язвительный и колючий аналитик, потерявший всех и не доверявший никому. Его ум был их сканером угроз. Чанбин — перфекционист до мозга костей. Удивительно четкие скулы, твердый подбородок, пронзительный цепкий взгляд из-под идеально уложенных черных волос. Он превращал расчеты Сынмина в четкие, отточенные планы действий. В моменты покоя его строгие черты смягчались, а на губах появлялась широкая, лучезарная улыбка, выдавая добрую и чувствительную натуру. А за общую атмосферу и связь с внешним миром отвечали неугомонные Хан Джисон и Ли Минхо. Джисон, которого все звали Хомяком — гений информационных потоков. Его живой, стремительный, иногда испуганный взгляд скрывался за челкой. Подвижные черты лица, быстрая улыбка и выразительная мимика. Его любовь к постоянным перекусам и милая внешность скрывали ум, способный взломать что угодно и поддерживать их легенду в соцсетях. Минхо, Холодная, отточенная, как лезвие, красота. Невероятно четкие скулы, прямой нос, кошачьи глаза. Он двигался с прирожденной грацией танцора — минималистично, выверено, с легкой уверенностью. Образ ледяной аристократичности рушился, когда он улыбался: глаза сужались в щелочки, на щеках появлялись ямочки, наполняя все его существо детской неподдельностью. Саркастичный и ловкий, он был их тенью и щитом — лучшим по скрытому проникновению. Их истории были страницами из одной кровавой книги, и тогда они решили вместе добиться справедливости для своих семей. Они стали её опорой. У всех были очень разные характеры и таланты, но всех их объединяла одна цель.  Ее пальцы сами нашли на шее холодный металл кулона-звезды. Якорь. Обещание. Последняя ниточка, связывающая ее с той, прежней жизнью. С ним. Одри сжала амулет так, что металл впился в кожу. Они вернулись. Не в Марли, а в Элдийскую империю — уродливую пародию на их родину, построенную на костях их семей самозваным императором Григорием Фритцем. Их план был безумен, но гениален. Спрятаться на самом виду. Стать знаменитостями. Шоу-бизнес давал деньги, свободу передвижения и идеальное прикрытие. А древние техники Хидзуру, переданные Учителем Лю, — их главный козырь: маски, меняющие внешность до неузнаваемости. Но ничто не давалось даром. Популярность принесла и проблемы — навязчивых фанатов, болезни... и одного, самого опасного, чьи письма пахли безумием и дешевым одеколоном. Именно его последняя угроза заставила Криса пойти на крайние меры и нанять постороннего. Мысль о чужом человеке в их тесном, спаянном болью и тайной кругу, заставляла нутро Одри сжиматься от тревоги. Самолет резко затормозил на полосе, и толчок отбросил ее к реальности. Впереди была не просто съемка или концерт. Впереди было поле битвы. И ее личная война с демонами прошлого, которые просыпались здесь с тройной силой, заставляя кровь петь в жилах, а в висках — сжиматься стальное кольцо боли. Решение выйти через VIP-зал было единственно верным, но оно же и приковывало к ним все взгляды. Здесь не было толп фанатов, зато были пронзительные, оценивающие взгляды сотрудников аэропорта и немногочисленных пассажиров первого класса. Они шли плотной группой, как всегда — Крис и Сынмин впереди, загораживая Одри; Хён и Чанбин по бокам; Минхо и Джисон сзади, их глаза постоянно сканировали пространство. Феликс шел рядом с Одри, его плечо почти касалось ее плеча — молчаливая опора. Их документы были безупречными, отшлифованными за годы практики. Но ни одна легенда не могла полностью заглушить ледяной страх, сжимавший горло при виде формы Тайной канцелярии. Именно они, а не обычные пограничники, контролировали паспортный контроль в международном терминале Элдии. Офицер, тощий мужчина с глазами-щелочками и вечной гримасой брезгливости, казалось, изучал паспорт Одри дольше, чем это было необходимо. Он поднял взгляд на нее, потом на ее фото в документе, потом снова на нее. Воздух застыл. — Мисс Шень, — его голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Цель визита? — Гастроли, — ответила Одри, заставляя свои губы растянуться в беззаботную, слегка уставшую улыбку звезды. — У нас запланирован тур по стране. Наши поклонники в Элдии давно нас ждали. Офицер что-то пробурчал себе под нос, проводя сканером по чипу в паспорте. На экране перед ним всплыла ее идеальная легенда: Одри Шень, родилась в Хидзуру, артистка. Никаких связей с Марлией. Никакого упоминания о Люцери. В этот момент из-за спины офицера появился другой человек, в форме на пару размеров больше и со знаками отличия начальника смены. Он молча положил руку на плечо тощего офицера, и тот замер, подобострастно выпрямившись. — Все в порядке, лейтенант? — начальник не сводил глаз с Одри. Его взгляд был тяжелым, проницающим. Он не смотрел на нее как на знаменитость. Он смотрел как на потенциальную угрозу. — Да, капитан! Просто сверяю... — Я вижу, — перебил капитан. Он взял паспорт из рук подчиненного, пролистал его. Пальцы у него были большими, грубыми. Он остановился на странице с визами, потом медленно поднял глаза на Одри, на ее спутников, замерших в напряженном молчании. В воздухе запахло опасностью. Где-то сзади Одри услышала, как Чанбин тихо переводит вес тела на другую ногу, готовясь к худшему. — Добро пожаловать в Элдию, мисс Шень, — наконец произнес капитан, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. Он с силой шлепнул штамп в ее паспорт и протянул документ обратно. — Надеюсь, ваше выступление придется нашим гражданам по душе. Приятного пребывания. — Благодарю, — ответила девушка с легкой улыбкой. Они двинулись дальше, к выходу, не ускоряя шаг. Спины у них были прямыми, улыбки — натянутыми. Одри чувствовала его взгляд на своей спине еще долго, даже когда они сели в ждущий их автомобиль. Первая линия обороны была пройдена. Но это было лишь начало. Система дала им понять: мы вас видим. Мы вас помним. Мы за вами следим. Дорога до дома прошла в гнетущем молчании. Даже Хён не шутил. Все молча переваривали холодный прием на земле, которую когда-то называли домом. Молчание в салоне автомобиля было густым, почти осязаемым. Одри отвернулась к окну, наблюдая, как за стеклом проплывает незнакомый, но до боли знакомый город. Руины, соседствующие с сияющими новостройками. Следы пуль на фасадах старых особняков, тщательно замазанные, но все еще проступающие, как шрамы. И повсюду — серая форма Тайной канцелярии. Они стояли на перекрестках, патрулировали улицы, их бдительные, пустые взгляды скользили по проезжающим машинам, выискивая малейшую угрозу «новому порядку». Вид этого «порядка» заставлял ее сжимать кулаки. Ее мысли невольно возвращались к тому, во что превратили ее родину. Она помнила рассказы выживших, доходившие до Хидзуру обрывками. После революции «Потомков Имир» началась настоящая кровавая баня. Шесть долгих лет бывшие соратники по оружию, ослепленные жаждой абсолютной власти, рвали страну на куски. Доносы, заговоры, убийства целых семей, включая детей, стали обыденностью. Марлия, которую она любила, была стерта с лица земли в этой мясорубке. А потом пришел он — Григорий Фритц. Харизматичный демагог лет сорока, объявивший себя потомком самой Имир и новым императором. Ему удалось невозможное — стравить между собой самых сильных лидеров враждующих фракций и под шумок захватить власть, переименовав страну в Элдийскую империю. Он не был гением, он был падальщиком, нажившимся на чужих трупах. Единственной структурой, которая работала хоть как-то эффективно в те годы хаоса, была та самая Тайная канцелярия. Но эффективность ее была зловещей. Она не наводила порядок — она наводила ужас. Чистки, аресты, показательные казни. Любой, кто позволял себе усомниться в «мудрости императора» или новом строе, объявлялся врагом государства. Чистоплотные профессионалы, еще помнившие о долге, либо бежали, либо «исчезали». Их места занимали жестокие карьеристы и любители взяток. Элдия оказалась в международной изоляции, превратившись в прокаженную планет. Результат не заставил себя ждать. Без торговли с другими странами рухнула экономика. Начался голод. На улицы снова вышли люди — на этот раз не за идеей, а за куском хлеба. Сопротивление, уже базировавшееся в Хидзуру, попыталось возглавить эти протесты, вложив в них новую идею. Но Фритц ответил с привычной жестокостью. Восстание было утоплено в крови за считанные дни. Ячейка Сопротивления в Элдии была физически уничтожена. Погиб и Карл... Ирония судьбы была в том, что эта бойня чуть не прикончила и самого Фритца. Население сократилось вдвое, казна опустела, страна стояла на пороге нового, на этот раз финального коллапса. И тогда император-самозванец проявил свою единственную талантливость — талант выживать любой ценой. Он сделал резкую разворот на 180 градусов: сменил риторику, распустил старые фракции, открыл границы для торговли и туризма. Деньги потекли в страну, жизнь стала понемногу налаживаться. Но внутри все осталось по-прежнему. Коррупция цвела махровым цветом. Общество раскололось на горстку безсовечтных богачей, скупивших национальные богатства за бесценок, и нищающее большинство. «Марлийцев» и «неблагонадежных элдийцев» не брали на хорошую работу, вытесняя на социальное дно. Люди, уставшие от крови и потрясений, молча соглашались на эту сделку: они мирились с несправедливостью, лишь бы была хоть какая-то стабильность и возможность прокормить семью. Но эта стабильность была выборочной. Фритц и его приспешники быстро сообразили, что лучший способ контролировать население — это разделять его и стравливать. Был запущен тонкий, но эффективный механизм социальной сегрегации. Многим пришлось снова и снова доказывать свое «чистое» элдийское происхождение, чтобы просто устроиться на работу. «Марлийцев» — то есть тех, у кого в роду были хоть малейшие следы «старого режима», — не брали на хорошо оплачиваемые должности, вытесняя в серую зону экономики или на самые тяжелые и низкооплачиваемые работы. Самое же циничное было в том, что та же участь постигла и многих ярых сторонников Революции, тех самых «героев», что когда-то с криками «Свобода Имир!» шли на штурм правительственных зданий. Как только власть устаканилась, новые хозяева жизни быстро объявили их «неблагонадежными» — слишком буйными, слишком помнящими свою роль в перевороте, слишком опасными для нового статус-кво. Их энтузиазм и боевой запал стали ненужными и даже опасными для чиновников в накрахмаленных воротничках. И именно из этих людей, из этой новой, затравленной, но уже не голодной прослойки, и состоял тот самый средний класс, на который делали ставку Одри и ребята. На их молчаливую ненависть к режиму и отчаянное желание просто нормально жить. Машина резко затормозила перед светофором, вырвав Одри из мрачных раздумий. Они уже подъезжали к дому. Крис обернулся к ней с переднего сиденья, его взгляд был вопросом: «Ты в порядке?». Она кивнула, пряча дрожь в пальцах в складках платья. Они были дома. На поле битвы. Оставшаяся дорога до дома прошла спокойно. Только когда автомобиль остановился, а водитель заглушил двигатель, в салоне кто-то выдохнул. Казалось, все одновременно перевели дух. Они были дома. В своей временной крепости. Уже внутри, переступив порог, вся компания смогла, наконец, по-настоящему выдохнуть и снять маски. Звук отсоединяющегося полимера был похож на вздох облегчения. — Фууух… Боги, — Чонин плюхнулся в ближайшее кресло, смахивая капли пота с висков. — Каждый раз кажется, что лицо забывает, как быть лицом. — Ага, а кожа — как дышать, — усмехнулся Сынмин, аккуратно помещая свою маску в специальный контейнер. — Скажи спасибо, что старик Лю научил делать их хоть сколько-то дышащими. — Только не напоминай мне о нем и его тренировках! — застонал Джисон, растирая онемевшие щеки. — До сих пор снятся эти часы, стояние на одной ноге с гирями... Целые сутки! — Наказывал он нас всегда за дело, — мягко, но твердо заметила Одри. — Без него мы бы многого не добились. — Это святая правда, — Чанбин сложил ладони и преувеличенно благоговейно возвел глаза к потолку. — Помолимся за его здоровье и долгие лета жизни! Ребята переглянулись и с усмешками повторили его жест. В этот момент где-то далеко, в Хидзуру, мирно медитировавший старик Лю чихнул ровно девять раз подряд. — Так, хватит болтать! — голос Криса прозвучал командой. — Комнаты занимаем, вещи разбираем. Отдыхаем. Скоро тут появится наш... гость. Хочется встретить его в приличном виде. Началась привычная, почти ритуальная возня по дележу спальных мест. — Чур, моя кровать у окна на втором этаже! — Только не это! Чанбин, я с тобой в одной комнате не останусь! Ты храпишь, как заблудившийся медведь! — Эй, Хомяк! Немедленно перестань хрустеть орешками на моей кровати! Ты всю крошку на нее насыпешь! — Я первый ее занял! По праву первооткрывателя! Крис, наблюдая за этим, лишь молча закатил глаза к небу, исполняя роль страдающего менеджера. — Так, детсадовцы! — рявкнул он, на секунду воцарив тишину. — Комната по центру на втором этаже — Одри! Справа — моя и Феликса! Услышу хоть писк ночью — сразу приду и всем устрою внеочередную тренировку! — Ага, я тогда сразу на первый этаж переселяюсь! — тут же заявил Хён. — Поздно, — флегматично заметил Минхо. — Все койки уже распределены. Держись. Они всегда снимали один большой дом на всех. Во-первых, привыкли жить вместе, как семья. Во-вторых, так было в разы безопаснее — можно было расслабиться, быть самими собой, хоть ненадолго сбросив тяжесть постоянной легенды. — Ладно, разбирайтесь без меня, — Одри потерла виски, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом. — Я пойду, наконец, приму душ и растяну затекшие ноги. Крис, когда он приедет? — Через полтора-два часа. Успеешь отдохнуть. — Хорошо. Что-то новое узнали о нем? — Ничего существенного. Обучение в Академии разведки и спецназа. Около двух лет отслужил в Тайной канцелярии, но по какой-то причине ушел в частный сектор. Симпатизирует ли он режиму — большой вопрос. Ходят слухи, что он был разочарован в системе. Данных мало, он умеет скрывать следы. Но Том заверяет, что ему можно доверять. Он на него вышел через очень надежные каналы. — Понятно. Увидимся за ужином, тогда и познакомимся. — Увидимся. И, Одри... — Что? Крис на секунду запнулся, что-то борясь с собой. — Ничего. Иди отдыхай. Слабо улыбнувшись, Одри поднялась по лестнице в свою комнату. Наконец-то остаться одной. Закрыть дверь. Оказавшись в ванной, она включила воду и дала ей смыть с себя не только дорожную пыль, но и весь этот день — унизительный досмотр, тяжелые взгляды, боль от увиденного. Стоя под прохладными струями, она не могла поверить, что вернулась. Но назвать этот город домом теперь язык не поворачивался. Каждый шаг здесь отдавался эхом прошлой боли. Она вспомнила, как у нее замерло сердце в аэропорту при виде формы ТК. Вспомнила улицы Марлии — шумные, полные жизни, свободные. А теперь... Теперь это была лишь бутафорская декорация, подкрашенная и подлатанная, но вся испещренная шрамами, которые не скрыть. И за всем этим неотступно следили пустые глаза серых мундиров. А тот дом... Их дом... Теперь в нем заседали те, кто уничтожил все, что она любила. Мысль об этом заставляла кровь буквально кипеть в жилах, а внутри подниматься тот самый белый, всепоглощающий огонь. «Свои эмоции необходимо контролировать, дитя, — вспомнился голос учителя Лю. — Давать им выход, но направлять, а не подавлять. Ибо «смотри за собой, чтобы не открыть двери гневу, ибо он, вшедши, уже не одного врага приведет с собою». Не злоупотребляй сдерживанием, ибо твои меридианы могут не выдержать и сгореть». Возможности выплеснуть ярость здесь и сейчас не было. Оставалось одно. Она присела на пол прямо под прохладными струями душа, приняв позу лотоса. Закрыв глаза, она погрузилась в себя. Внутри бушевало море огня, белое, ослепительное, жаждущее разрушения. Не привычное умиротворяющее море света, а стихия, готовая все испепелить. Потребовались невероятные усилия, чтобы усмирить этот пожар, сжать его в раскаленный шар и заставить растечься по сосудам ровным, горячим, но уже не обжигающим светом. Внутри воцарился хрупкий, купленный ценой огромной энергии штиль. И тогда на нее обрушилась новая, сокрушительная волна боли в висках. Расплата за контроль. Внезапно раздался стук в дверь. — Одри? Ты как там? Мы там поужинать скоро соберемся. — Ешьте без меня, — ее голос прозвучал хрипло. — Я не хочу. — Точно? Ты целый день практически ничего не ела. — Я устала. Просто хочу отдохнуть. — Ладно... Оставим тебе куриных крылышек с салатом, если передумаешь. — Спасибо. Дождавшись, пока шаги затихли, она, шатаясь, вышла из душа. Руки сами нашли в дорожной аптечке знакомые флаконы — сильное обезболивающее, транквилизатор. И шприцы. Стиснув зубы, собрав волю в кулак, она сделала себе укол в бедро, не издав ни звука. Спрятала все следы, рухнула на кровать и закрыла глаза, надеясь на забвение. Сознание немедленно провалилось в пустоту. И вот она уже стоит на высоком берегу, в тени деревьев. Кругом царит умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц. Она глубоко вдыхает, позволяя остаткам теплой энергии разлиться по телу. И тут взгляд цепляется за горизонт. Там, где раньше было лишь море и небо, теперь вырисовываются смутные, но четкие очертания города. Такого раньше не было. Любопытство побеждает осторожность, и она летит навстречу. Три гигантские стены, наполовину разрушенные, как зубы древнего великана. Руины домов. И на гребне самой высокой стены — одинокая фигура. Спиной к ней. Иссиня-черные волосы, развевающиеся на ветру, как крыло ворона. Идеальный, резкий профиль античной статуи. Сердце ее пропускает удар, а затем замирает. Она узнает его. Она чувствует его. Он медленно поворачивается. И открывает глаза. Серебряные, как расплавленный металл, бездонные глаза... Дзынь! Одри резко села на кровати, сердце колотилось, как птица в клетке. В ушах звенело. Она едва успела перевести дух, как снизу донеслись голоса. Один из них — низкий, спокойный, уверенный — заставил ее кровь снова пробежать быстрее. — Здравствуйте, проходите. Мисс Шень скоро спуститься. Мин, позови Одри. А вы пока присаживайтесь. — Здравствуйте, спасибо, — последний голос показался знакомым.  Не дожидаясь, пока Минхо постучит, Одри заставила себя подняться и подойти к зеркалу. Отражение отшатнулось бы от нее, если бы могло. Бледное, почти прозрачное лицо. Глубокие, черно-фиолетовые тени под глазами, проступающие сквозь тонкий слой тонального крема. Растрепанные влажные пряди волос. И — предательские следы слез на щеках, которые она не чувствовала, пока не увидела. С яростью, словно стирая улики, она провела руками по лицу, смахнув влагу, а затем схватила консилер и стала активными, точными движениями замазывать следы усталости и боли. Никто, особенно Минхо с его зорким взглядом, не должен был этого видеть. Как по сигналу, в дверь просунулась его улыбающаяся голова. — Одри! Там твой спаситель уже тут. Через сколько к нему выйдешь на аудиенцию? Она повернулась к нему полубоком, не в силах выдать ничего, кроме кивка. Вместо слов сделала вид, что отпивает воду из стакана, а затем четко показала две пятерки — десять минут. — Понял, принял, передам группе ожидания, — он подмигнул и скрылся за дверью. Как только дверь закрылась, она прислонилась к косяку и выдохнула, закрыв глаза. Еще один рывок. Всего один. Она снова посмотрела в зеркало. Теперь на нее смотрела собранная, немного уставшая, но вполне презентабельная знаменитость. Маска была на месте. Оставалось надеть вторую — настоящую одежду. Она быстро свой любимый халат-кимоно слегка развивался, позволяющую свободно двигаться. Тем временем в гостиной царила атмосфера, больше похожая на клетку с хищниками в зоопарке перед кормлением. Восемь пар глаз с нескрываемым, холодным любопытством изучали мужчину, расположившегося в кресле. Для них, тесного клана, спаянного кровью и тайной, это был немыслимый акт — впустить в свое логово совершенно постороннего. Незнакомец, казалось, был сделан из другого теста. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, положив лодыжку на колено. Голова была слегка наклонена, длинные черные пряди челки скрывали глаза, но каждый в комнате чувствовал его взгляд — тяжелый, сканирующий, оценивающий. Он не просто сидел. Он изучал обстановку, расстановку сил, слабые места. Он дышал с той же спокойной уверенностью, что и они, и это бесило их больше всего. Воздух густел от немого противостояния, от невысказанных вопросов и готовности в любой момент перейти к действию. И тут на лестнице послышались шаги. Все, как по команде, разом обернулись. Одри спускалась неторопливо, с той врожденной грацией, которую не могли убить ни годы тренировок, ни тяжесть прошлого. Ее поза была прямой, взгляд — спокойным и немного отстраненным, как и подобало звезде ее уровня. — Одри, — Крис сделал шаг вперед, его голос был ровным, официальным. — Знакомься. Это твой новый телохранитель. Мужчина в кресле, словно только сейчас заметив ее присутствие, медленно, не торопясь, повернул голову. И затем так же неспешно поднялся. Время остановилось. Звуки исчезли. Комната сузилась до точки. Одри увидела глаза. Серебристые. Не серые, не стальные, а именно серебристые, как жидкий металл, как расплавленное под полярным солнцем серебро. Глубокие, бездонные, словно отражающие всю вселенную и в то же время ничего не выражающие. Те самые глаза, что преследовали ее в кошмарах и мечтах. Те самые глаза, что она видела всего несколько часов назад в своем видении на стене. Глаза, которые она помнила всю свою сознательную жизнь. Из ее губ, без всякой команды со стороны рассудка, вырвался сдавленный, почти беззвучный выдох, в котором смешались шок, невероятное узнавание и клочок давно похороненной надежды. — Леви?