Цена крыльев

Запах ударил в нос первым, еще до того, как она переступила порог лазарета. За столом, заваленным склянками и бинтами, возился пухлый, юный парень лет восемнадцати. Увидев входящих, он вздрогнул и подскочил, задев коленом ящик стола. Его уши моментально залились румянцем. — З-з-здравствуйте, товарищи офицеры! — голос сбился. — П-про-о-оходите. Арчи, тяжело дыша, уставилась на него. — Не трясись, Эван. Я сегодня... в относительно адекватном состоянии. Пока что. Молодой врач судорожно сглотнул и кивнул, глядя на ее неестественно выгнутую руку. — Пр-проходите. Сейчас... с-сейчас я посмотрю. Томас осторожно попытался помочь ей снять куртку. Едва он дотронулся до рукава, Арчи резко со стоном втянула воздух. Каждое смещение ткани отзывалось в поврежденной руке вспышкой острой боли. — Не... не получается, — прошипела она, отшатываясь и прижимая руку еще сильнее. Ирен, наблюдая за этой пыткой, вздохнула. — Долго вы тут будете возиться? Режь рукав и все. — Проклятье! — Арчи скрипнула зубами, косясь на свою любимую, хоть и потрепанную куртку. Мысль о том, что ее сейчас будут кромсать, страшно злила. — С-сержант, это действительно будет лу-лучше. Иначе вы только усугубите травму, пока будете му-мучиться. Арчи смерила его взглядом, полным немой ярости на весь белый свет, но спорить уже не было сил. Она коротко кивнула, отводя взгляд. — Давайте уже режьте, к черту... Томас ножницами разрезал рукав по шву. Освободившаяся рука повисла в воздухе: бледная и уже заметно опухшая. Осмотр начался. Пальцы Эвана, холодные и немного влажные от нервного пота, коснулись ее запястья. Арчи внутренне сжалась. — Будет немного больно. По-потерпите. Раздался глухой костный щелчок запястья. Арчи резко со стоном выдохнула, впиваясь взглядом в потолок. Боль была острой, знакомой, почти привычной. Гораздо хуже были эти чужие руки на ней. Затем он перешел к локтю. Это оказалось еще болезненнее. Она стиснула зубы, мысленно посылая Леви в ад самыми изощренными проклятиями. Потом — пальцы. Указательный, средний, безымянный. Ощупывал каждый сустав, каждую фалангу. Его лицо было сосредоточенным и потерянным одновременно. — В-вам повезло. С-с-суставы вправились. С п-пальцами — т-трещины, н-не полные переломы. Срастется. Не перелом. Но все же… Она мысленно придушила Леви в десятый раз за последний час. Арчи не выдержала. Ее терпение лопнуло под гнетом боли и сенсорной перегрузки. — Эй, мальчик. Ты хоть знаешь, что делаешь? Или наугад тыкаешь? Он вздрогнул и отвел взгляд, ещё сильнее покраснев. — Эм... да, конечно, — выдавил он, продолжая работу, но движения стали еще более зажатыми и неловкими. «Охренеть! Если он мне там что-нибудь сломает окончательно, я ему эти бинты...» Началось бинтование. Рука в согнутом положении, локоть под прямым углом. Деревянная шина под пальцы была туго прибинтована, чтобы обездвижить кисть. Все предплечье, от ладони до локтя, превратилось в тугой давящий кокон. Последний штрих — перекинутая через шею косынка, в которую уложили согнутую руку, окончательно обездвижив ее. Арчи с отвращением посмотрела на это сооружение. — Нельзя было по-по-попроще? — передразнила его, злости ради. — Такое ощущение, что ты не руку, а голову титана забинтовал. Я таких бандур еще не видела. — Арчи, хватит. Не мешай человеку работать, — вздохнула Ирен. Эван, избегая взгляда, пробормотал, убирая лишние бинты: — Т-так надежнее. Нагрузки не будет, ко-кости срастутся быстрее. Через пару д-д-дней часть повязки можно будет снять, чтобы разрабатывать суставы. В его голосе, несмотря на заикание, прозвучала уверенность профессионала. Арчи с удивлением подняла бровь. Томас одобрительно кивнул. — Звучит разумно. Откуда такие познания, если не секрет? В академии учили? — Д-да, я там был. Н-не доучился, но основы усвоил, — смущенно пожал плечами Эван и наконец поднял на них глаза. — Учеба в академии — это серьезно, — поддержал Томас. — Почему тогда выбрал Разведкорпус? Тут условия не для слабонервных. — Х-хотел быть полезным т-там, где это нужнее всего. Вы рискуете, и кто-то до-должен вам помогать. А не калечить. Арчи прищурилась. Ее скептицизм дал трещину, но сдаваться не собирался. — Ты же тут всего пару месяцев, верно? Через два дня экспедиция. Ты хоть представляешь, что тут будет твориться? Это не стены белить. Это второе поле боя. Кровь, крики, оторванные конечности... Многие медики после такого уходят. Ты готов к этому? Ирен бросила на нее убийственный взгляд, но Эван не смутился. Он даже сел на табурет, будто рад был наконец нормальному разговору. — Меня пре-е-едупреждали. Старший врач ра-рассказывал. Арчи посмотрела на него не со злостью, а с внезапной серьезностью. Картины прошлых кошмаров всплыли перед глазами. — Рассказывал — это одно. А видеть — другое. Я лично тут после прошлых вылазок помогала. Это не лазарет, Эван. Это конвейерная линия скотобойни, которая работает до тех пор, пока не кончатся люди, бинты или сознание. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Медиков и сил не хватает. Нервы сдают у всех. Одно дело — царапины после тренировок, и совсем другое — когда тебе на колени кладут твоего товарища с проломленным черепом, а ты пытаешься собрать его лицо, пока он еще дышит. Или когда зашиваешь живот, понимая, что внутри уже сепсис и этот парень умрет через сутки. Но ты все равно зашиваешь и пичкаешь его опиумом. Потому что иначе он умрет прямо сейчас у тебя на руках. После экспедиций это десятки раненых. И ад, начавшийся за Стеной, продолжается здесь. Арчи знала это не понаслышке. После крупных экспедиций лазарет тонул в волне изуродованных тел. Поэтому брали на «помощь» медикам тех, кто мог держать бинт и не падать в обморок. Выбирали бывалых, с крепкими нервами, кто уже видел слишком много. И ее отправляли не раз. Это была добровольная каторга. Спрашивали: «Сможешь?» И большинство шли. Потому что там были свои. Потому что было невыносимо мыслить, что товарищ, выживший в когтях титана, может скончаться от потери крови тут, в относительной безопасности, всего лишь из-за нехватки рук. Притащить, раздеть, отмыть от грязи и запекшейся крови. Кого — сразу к хирургу. Кого — зашивают тут же, наживую. Держать, пока медбрат накладывает швы. Потом — тащить на койки, менять повязки, успокаивать, поить. И все это на фоне собственной дикой усталости и трясущихся рук. Повисла тяжелая пауза. — Так что да, многие не выдерживают. И дело не в трусости. Просто это... слишком. Именно этот опыт заставлял ее скептически смотреть на Эвана: она видела, как ломаются куда более опытные и циничные люди. Она не сомневалась в его добрых намерениях — она сомневалась в его готовности столкнуться с настоящим, неприукрашенным масштабом того, что будет тут происходить. Эван смотрел на свои руки, потом медленно поднял глаза. В них не было страха, только странное, взрослое понимание. — П-прошлой осенью в моем городе горел де-детский приют. Крыша обрушилась. Нас, медиков, было трое на в-в-в... на всех, кого вытаскивали. Дети с ож-ж-жогами, в шоке, с переломами... — он замолчал, сглотнув. — Так что... я думаю, я с-справлюсь. Со взрослыми солдатами как-то пр-проще. Хотя мы все тут... тоже почти дети. Он неловко посмотрел на Арчи, будто извиняясь за последние слова. Та сидела застывшая, потрясенная. Даже Ирен перестала хмуриться. Томас первым нарушил молчание. Его голос звучал с неподдельным уважением: — Это достойно. Нам повезло, что вы с нами. Арчи молчала еще несколько секунд, переваривая услышанное. И наконец выдавила: — М-да... Не ожидала. Даже не знаю, что сказать. — Можешь, например, извиниться, — сухо подсказала Ирен. Арчи вздохнула. Посмотрела прямо на Эвана, и во взгляде не осталось и тени насмешки. — Извини. Правда. Я и подумать не могла, — сказала она, махнув здоровой рукой. — Ты способный парень. Просто пойми — ты молодой, уши красные... — Да, я по-понимаю, — он смущенно улыбнулся. — Ни-ничего страшного. — Все равно нехорошо получилось. Я не всегда такая противная. Просто день не задался. Один придурок решил разнообразить мои будни, — она мрачно подняла свою перебинтованную бандурину. — Понимаю, — кивнул, и на этот раз его улыбка была чуть увереннее. Пока Томас помогал Арчи слезть с кушетки, а Ирен вручила ей разрезанную куртку, Эван закончил убирать инструменты. — Вы знаете... — начал он робко, обращаясь больше к Томасу. — Мо-можете иногда за-заходить. Если что-то нужно или п-п-просто... А то тут скучно, общаться не с кем. — Конечно. И давай уже на «ты», — Томас улыбнулся — Если будешь больничные задним числом оформлять — будем каждый день навещать, — в шутке была не колкость, а своеобразное дружелюбие. Едва дверь закрылась, Арчи тут же застонала. Рука под бинтами невыносимо горела, чесалась. Боль притупилась до нудного гула. Мысли снова клевали мозг: образ ледяных глаз Леви, его жестокость, этот жуткий хруст. В уме уже придумала с десяток способов, как бы ему отомстить, и все они заканчивались весьма кроваво.

…

Дверь в комнату девочек отворилась беззвучно. Конрад переступил порог, и его тяжелые сапоги мягко ступили на деревянный пол. Он закрыл дверь и остановился. Арчи лежала на кровати Ирен, уткнувшись лицом в подушку. Она не ответила. Дышала ровно, изображая сон. Короткие русые волосы, как всегда чуть взъерошены. Лоб нахмурен, не от строгости, от постоянной работы мысли. Несколько секунд просто стоял, вглядываясь в ее сгорбленную спину под одеялом. И, как это бывало не в первый раз, чуть растерянно моргнул. Он был Командиром — формально. Но всего год. До этого — такой же рядовой, как и она. Многим тут не было и двадцати пяти. В других подразделениях командиров готовили по пять лет. В разведке — выжившие получали звание. Иногда слишком рано. Год назад, на одной из вылазок, потеряли командира вместе с частью отряда, включая ее друзей. Назначение Конрада было поспешным, и без должной подготовки. С тех пор Арчи регулярно проверяла его на прочность. Подкалывала. Игнорировала приказы. Делала все, чтобы проверить границы. Со временем научился держать ее в узде — грубо, строго, по уставу. Потратил на это кучу нервов. Но сейчас… сейчас было не так. Знал всю ситуацию. Знал, кто такой Леви. Знал, как тот перегнул. Но и она умела доводить людей до края. Поэтому он стоял, смотрел на ее спину, и пару долгих секунд не знал, что сказать. Как найти баланс между наказанием и пониманием. — Рейн, — наконец сказал он. Она не шевельнулась. Молчание. — Рейн! — голос стал строже. — Не прикидывайся, знаю, что не спишь. Только тогда Арчи медленно повернулась. Глаза красные от слез. — Командир. — Экспедиция для тебя отменена. Вывихи, переломы и два дня до выезда. Не вариант. Арчи скривилась. Усмешка. Злая. Почти с вызовом. — Ну да. Рука висит на ниточке, что может быть надежнее? Но... если бы время было — справилась бы. — Не в этом дело. Ты понимаешь, что сорвешься. Даже со сломанной рукой. Особенно — со сломанной рукой. — Я же не с кулаками на него полезла, если вы про Леви. Подошла. Без приколов. А он вел себя как полное... — Ты можешь довести даже столб до белого каления, — Конрад резко перебил. — То есть я сама виновата? — сквозь зубы. — Вы оба виноваты. Он придурок. А ты не тормозишь, — посмотрел на нее пристально, так чтобы его слова точно дошли. — И сейчас тебе нельзя ничего делать. Ни-че-го. Ни слов. Ни жестов. Ни «случайных встреч» с Леви. — А если он сам припрется? — Ты разворачиваешься и идешь нахрен от него! Поняла? — Да-да. Поняла. Конрад молчит секунду, потом устало: — Ни черта ты не поняла. — Ну простите, у меня перелом, а не просветление. — Мать твою! У тебя талант, Рейн! Делать хуже там, где уже плохо. Он замер. Ни тени колебания. В следующую секунду прозвучал голос, от которого хотелось вытянуться по струнке: — Если выкинешь что-то до вылазки — я церемониться не буду. На ГОД отстраню от службы! Переведу тебя работать на кухню. Клянусь! Коротко кивнула. — Ладно, — неохотно промямлила она, глядя мимо него, в стену. Ее знали как взрывную. Но не как глупую. Услышала. Приняла. Ради него. Ради всех. Не испугалась — такие угрозы ее не пугают. Потому что не собирается рушить экспедицию из-за собственной злости. Она умеет держать себя в руках. Когда это важно — по-настоящему важно — она делает то, что нужно. Конрад выдержал паузу, давая улечься ее ярости. — Троицу наказали. До конца дня в наряде. — Класс. День-то как раз к концу подходит. — В наряде по баням и уборным, — на губах Конрада дрогнула почти невидимая улыбка. И тут она широко улыбнулась. На мгновение боль и злость отступили, сменяясь чистым, почти детским злорадством. — Ух... Ради такого зрелища и руку не жалко сломать, лишь бы увидеть, как он сортиры драит! — Будь у нас больше времени, вы бы так легко не отделались, — он вернул ее к суровой реальности. — Это серьезный поступок. С обеих сторон. — Вообще-то, это не я кости ломала! — тут же вспыхнула снова. — Ага. Только язвила и песок в лицо кидала, — ответил с сухой усмешкой. — Это была самооборона! — Это был идиотизм! Конрад достал из внутреннего кармана тонкую пачку сигарет и, не глядя, положил рядом. Медленно, с легкой заминкой, будто сам не знал — стоит ли. — Не одобряю. Хотя... это тебе сейчас нужнее, чем морали. Арчи посмотрела на пачку. Потом на него. — Спасибо. Наверное. Он глубоко выдохнул, провел рукой по затылку. Это движение не шло к офицерскому мундиру. Но слишком уж по-человечески знакомо. — Отдыхай. Вернусь — будем ругаться дальше. Он ушел. Дверь закрылась мягко. Арчи осталась одна. С болью. С сигаретами. И с четким планом, как именно она в следующий раз врежет по морде.