Ты мой или ничей

      Эта ночь была бесконечно длинная. Полная моих сомнений и переживаний. Хорошо, что всё-таки я был в толстовке и в своих рваных, но джинсах. Ночь была холодной, несмотря на дневной зной.       После десяти вечера так совсем разгулялся ветер, и я бы мог пойти домой, закутаться в одеяло, но это означало сдаться. Не почувствовать ветра перемен. И возможно тогда, если Тёма вернётся без ответа, я так и не решился бы покинуть полуостров без родительской воли. Ничего не поменяется точно, но это только если я вернусь.       И я шёл. Проваливаясь в песок. Ёжась от холода и пробирающего до костей ветра. Море волновалось. Довольно высокие волны бились о берег, выбрасывая на него морскую живность и водоросли. Завтра можно будет с утра понаблюдать за этим: найти морских коньков и медуз на песке, а пока спускаться к воде было опасно. Шанс быть случайно утянутым в море был как никогда велик.       Но вечно я так не мог бесцельно бродить, так что я шёл целенаправленно в тот полуразваленный домик у моря.       Море ругалось, почти бушевало, словно вторило моему внутреннему состоянию. Шум бьющихся волн навевал страх. Холодный и неприятный страх того, что ОН не придёт. Как поступлю я тогда?! Дам заднюю? Или реально собственноручно отрекусь от своей семьи? Потому что батя не простит моего самовольства. В его семье либо по его правилам живёшь, либо идёшь своей дорогой. Он сам не раз об этом говорил. И я терпел. Картошку в сезон терпел, дачу эту беспонтовую, поездку вот эту в Шойну, ну хоть на рыбалку не таскали, уже было хорошо.       Но как же я буду без Артёма? Я привык, что брат всегда рядом. Всегда поможет. С учёбой, с компанией в шопинге и досуге. С тем, чтобы доесть мою порцию. Или просто прогуляться вечером по району. Он мой! Всегда рядом, всегда на моей стороне. Что будет, если я этого лишусь? Как я буду жить без него? Смогу ли? Или умру от тоски?! Не исключал и такой вариант.       Тёма должен был быть только моим. Даже не для родителей. Для меня. Только для меня одного. Я был жадным до него. Только мой. Безусловно мой. Если он согласится, то он будет только мой! Мой или ничей. Никаких Олесь. Никаких других омег. Вообще! Даже по дружбе. Даже коллег.       Я утопал в своей ревности. Захлёбывался ею изо дня в день. Мой. Мой альфа. Мой родной старший брат… Что ты выберешь? Что?..       Отсыревший домик был волнующе близко к морю. Казалось, ещё чуть-чуть и волны слижут его с края выступа в свою бескрайнюю синюю пасть, но домик упрямо продолжал дразнить волны своим одиноким присутствием. Напоминая собой, что когда-то здесь кипела жизнь. Стоял завод по переработке рыбы, который впоследствии смыло в море. Домик своим видом буквально «кричал»: сломлен, но не убит.       Пусть природа вытесняла местное население как могла, люди всё равно цеплялись за эти земли изо всех сил, не желая покидать территорию своих предков.       Я вошёл через пустую глазницу окна. Там, где была когда-то дверь, вход завалило обрушившимися балками с крыши. Огляделся. Всё было развалено. Полы сгнили и обвалились. Крыша тоже грозилась вот-вот рухнуть мне на голову и вышибить из тела дух. Ветер намел сюда песка, он почти везде устилал собой полусгнивший развалившийся пол, как мягкий персидский ковёр. Я прошёл в дальний угол, туда, где крыша более-менее сохранилась. Сел на холодный, но сухой песок и поджал под себя ноги.       Оказавшись здесь, я чувствовал, как моя смелость постепенно выветривалась промозглым ветром, пробирающим до костей. Я не чувствовал ни боли, ни грусти, ни радости, только дикий холод. Собачий холод. И слышал шум бьющихся волн. Видел море из покосившейся оконной рамы в стене напротив. Солнце спряталось за тучами. Ночь обещала быть холодной.       Вскоре по жалким остаткам крыши забарабанили крупные капли дождя. Прогноз погоды вещал, что июль будет жаркий, но начинался он с дождя. Почти шторма.       Мне хотелось есть, спать, а ещё прижаться к брату. Ощутить тепло его спортивного тела. Снова почувствовать его загрубевшие руки на своём лице. Поцеловать. Обнять так крепко, чтобы трещали кости, и просто уснуть в обнимку. Рядом. Чтобы он тоже этого хотел и получал нереальное удовольствие только от одной близости со мной.       Но я здесь был один. Почти замерзал. Не чувствуя онемевших и одеревеневших пальцев ног в кроссовках. С каждой пройденной минутой осознание того, что он не придёт, давило мне на мозг. Я даже отправил сообщение Кириллу, пытаясь занять крупную сумму денег, но из-за погоды связь не ловила, и сообщение так и повисло в диалоге неотправленным. Глаза мои постепенно закрывались, мышцы расслаблялись. Море действовало как белый шум. Всё пройдёт. Этой ночью всё встанет на свои места. Надо только подождать.       И я ждал. Проваливался в полудрёму, а затем выныривал из этого состояния, когда начинал клевать носом. Вставал. Разминал затёкшие конечности. Руки, ноги. Снова садился в остывающий без моего тепла угол. Набирал полные кулаки песка и потихоньку его выпускал, ощущая, как в сжатой ладони становится пусто.       Час ночи. Глаза покраснели и припухли. Кончик носа замёрз и покраснел. Ноги напоминали две большие ледышки. Хотелось вернуться домой, но ещё было не время.       Два ночи. Снова очнулся от дрёмы. Встряхнул замёрзшие руки. Разблокировал телефон. Ни одного пропущенного. Никто меня не искал. Никому я был не нужен. Тело задубело вслед за конечностями. Я начинал проваливать испытание холодом. Хотелось сесть перед открытой русской печкой, находящейся в комнате дяди. Слушать треск дров и чувствовать её жар. А ещё желудок безбожно урчал, чуть ли не на всю Шойну. Это было неловко, благо никого рядом не было.       Три с половиной часа. Дождь успокоился, но я так и не понял, когда именно — час назад, а может быть два. Но факт оставался фактом. Дождь закончился. Солнце снова светило, его лучи падали прямо на меня сквозь оконную раму. Немного пригревали и отогревали замёрзшее тело. Ещё полтора часа есть в запасе, но что если?       От этого вопроса в горле появлялся ком. Противный мерзкий, мешающий нормально глотать и дышать. Да и говорить в принципе тоже, только я сейчас не пытался ничего сказать. Некому было говорить, да и незачем.       Четыре. Последние полчаса были просто мучительно долгими. Я много думал о том, надо ли писать прощальное письмо в случае своего отъезда? Наверное, нет, как-то это глупо что ли. У всех есть интернет. Можно объясниться в диалоге, но… Хотел ли я объясняться? Всё было до очевидного просто. Нет. Надо было лишь обрезать родственную связь и всё. Уехать как можно дальше. И жить. Жить так, чтобы не было времени и желания думать о нём. Всё получится. Не я первый, не я последний с неразделённой любовью.       Я ненавидел принимать решения, от которых многое зависело, но мне не раз приходилось делать это. Прямо как и сейчас.       Четыре часа двадцать две минуты. Ноги снова затекли, шея, руки. Я встал на ноги. Осталось всего ничего. Можно было в принципе смело идти в дядин дом и паковать чемодан, но я ждал. Ждал, потому что надежда всегда умирала последней.       Двадцать восемь минут, двадцать девять, тридцать… Минуты словно издевались. Текли мучительно долго. Время почти остановилось. Осталось ровно полчаса. Каких-то полчаса. Это уже ничего не поменяет. Сообщения Кириллу всё ещё не прогрузились. Я оставался стоять, но внутри был в подвешенном состоянии. Ком разросся до таких размеров, что дыхание стало редким с задержками. Я всё понял, но не принял. Не хотел и не мог.       Тридцать две минуты и? Что это… Что-то знакомое. Невероятное. Хвоя? Феромон брата, ещё очень слабый, но с каждой миллисекундой становившийся всё сильнее и сильнее, чем когда-либо. Гон. Безусловно это был он. Я никогда раньше ничего подобного не наблюдал. Это явление было редкое, но не вымершее.       Я поёжился и, отойдя от оконной рамы, снова сел на своё место в углу. Тёма шёл сюда, я чувствовал только его феромон, и это подбадривало и пугало.       Гон — была штука непредсказуемая. Временное помутнение разума. Когда инстинкты и похоть правят балом, а разум валяется где-то нокаутированный ими же.       Время, когда альфа себя не контролирует полностью. Может убить за свою омегу. Может порвать на куски, не понимая, что он делает. Очень опасное для окружающих состояние. Опасное и для меня, ведь я всё ещё был альфой, не омегой.       Артём шёл ко мне, но я понимал, что наш разговор откладывался, ведь он явно сюда не поговорить шёл. Я чувствовал приближение зверя, а не брата. Это и пугало меня, и в то же время забавляло одновременно. Если он в таком состоянии идёт на мой феромон, значит моя взяла. Тёма не сношал сейчас любую легкодоступную омегу. Тёма шёл на мой запах, значит он хотел овладеть мной. Чистой воды признание, что его чувства ко мне взаимны, хотя бы плотские. И это не могло меня не радовать. Но и не пугать тоже.       Когда я услышал треск одной из прогнивших досок пола, когда феромон брата окутал меня с ног до головы, забираясь в рот и ноздри, когда я услышал его тяжёлое возбуждённое дыхание, только тогда я обернулся в его сторону.       Артём был здесь. Согнулся чуть ли не на пополам, чтобы пролезть в старую гнилую деревянную раму. Черный рашгард с длинным рукавом, подчёркивающий его мускулатуру, сидел на его теле просто великолепно. Классические синие джинсы и пустой животный взгляд, смотрящий в мою сторону. На ногах неизменно берцы. Красивый, сука, и опасный как волчара. Он и был сейчас голодным зверем, что смотрел на меня как на кусок мяса.       — Тём… Ты пришёл… — беспомощно проблеял я. Голос мой немного осип, словно я забыл прочистить горло. Где-то даже дрогнул под конец.       Я тяжело сглотнул. Конечно, я хотел близости со старшим, но не так. Гон пугал меня. Я не омега, чтобы подчиняться ведомым инстинктами. Я такой же альфа. Со своими пожеланиями и взглядом, но, глядя теперь на брата в упор, чувствовал его подавляющую ауру альфы. Реального альфы, что на голову был выше меня и в полтора раза шире в плечах. С несгибаемой волей и физической силой раза в три превышающей мой максимум. Возможно, он забрал весь мой потенциал себе, и я уродился таким вот несуразным. Полу-альфой. Полу-хрен пойми кем.       — Хорошо… Ты пришёл, и я очень рад, но я вижу, что ты сейчас не в состоянии адекватно реагировать, так что поговорим потом!       Я резко подскочил на ноги и ломанулся к оконной раме напротив, туда, где виднелось уже успокоившееся Белое море. Струсил. Артём же перехватил меня быстрее, чем я успел сделать пару шагов к своему бегству.       Сильный. Немного «страшный» в своём животном обличье. Он толкнул меня обратно на место, и я упал задницей в песок, на котором провёл всю эту ночь. Почти не почувствовал боли от немягкого приземления. Только жар тела брата. От него чуть ли не пар шёл.       — Тём, ты в порядке? — Последняя попытка заговорить, но…       Артём опустился передо мной на колени, грубо схватил меня за мои ляжки и рывком подтянул меня к себе, вместе с кучей отсыревшего песка.       Я неуклюже завалился на спину. Тёма тут же навис надо мной. Хорош. Он пугал меня своей дикостью в этот момент, и в то же время я хотел его. Завёлся с полоборота. Мой. Безупречный. Красивый. Опасный.       — Хочу тебя… Я так рад, что ты пришёл… я уже и не надеялся…       Молчание с его стороны не напрягало. Я чувствовал его влечение, инстинкт, желание. Видел его выпирающий бугорок сквозь джинсы. Сам прильнул к брату. Мне было безумно холодно, я просто окоченел. Тёма вздрогнул, когда я ледяными руками забрался к нему под спортивную экипировку. Она отлично терморегулировала, и тело брата было таким горячим. Был ли это гон, или же обычная температура для него, я не знал, потому что никогда ещё не был так близко к нему.       Тёма сел на засыпанный песком пол и подтянул меня к себе, так же молча, снял с меня испачканную моей же кровью толстовку. Откинул её в сторону, отодвинул меня немного от себя. Изучающим взглядом прошёлся по моему мятому лицу. Ниже, от ключиц к пупку. Бегло, жадно, а после поцеловал.       Кровь ударила мне в голову. Я чувствовал её пульсацию, как она бежит по венам, распаляясь, и холод начал отступать.       Я стал жадно отвечать брату на поцелуи, ласки. Хотел его. До дрожи. Обнял за широкие плечи, но он снова отстранил меня от себя, чтобы сместить поцелуи ниже. К ключицам. Пирсингованным соскам. Он играл с ними языком, подцеплял железяки зубами, делая мне больно и хорошо одновременно.       Я елозил на нём в нетерпении. Хотел почувствовать брата в себе. Здесь и сейчас. В этом разваленном домике, на берегу Белого моря, на песке. Отдаться ему весь без остатка. Стать с ним одним целым. Хотел этого до безумия, и он чувствовал моё желание и исполнял его.       Артём нагнулся, протянул куда-то руки за меня, чтобы подстелить мне под спину мою толстовку, а потом опрокинул меня на лопатки на неё же. Заботливый. Даже сейчас думал о моём комфорте. Ну просто золото.       Одним рывком стащил с меня мои рваные джинсы вместе с трусами. Заплывшим от похоти взглядом скользнул по моему члену. И склонился к нему.       Дыхание моё застыло. Я в шоке проследил за траекторией его головы, и дальше красивые губы брата оказались на моём члене. Я задохнулся. Не знал, вдыхать или выдыхать. Простонал как какая-то шлюха в порнушке, но я не притворялся. Я слишком давно этого хотел. Сотни раз об этом фантазировал. Представлял. Дрочил на свои фантазии. И вот она реальность…       Тёма. С моим членом во рту! Сосёт мне как в самой моей влажной фантазии. Старается. Найдя мой пирсинг губами, целует меня в него. В головку члена и снова берет в рот. Глубоко. У меня аж искры из глаз. Я возбуждённо дышал. Шире раздвигая ноги, как бы приглашая его делать со мной всё что угодно. Я хотел его так сильно. Я был рождён для него, а он для меня. Мой старший. Мой альфа. Я впивался руками в песок, чувствуя его трение и как песчинки забивались под отросшие ногти.       Холод полностью отступил, меня бросало в жар. Я стонал как грёбаная шлюшка. Влюблённая шлюшка.       — Тёма… А-ах-х. Да-а… Тёма… — С придыханием, с восхищением.       Я чувствовал, как брат постепенно вводил в меня пальцы, и это было не самым приятным, но на фоне накрывающего оргазма весь дискомфорт мерк. И когда оргазм всё-таки накрыл меня неожиданно, я задрожал в руках брата, который держал меня за бёдра. Но он не отстранился, как только понял, что я кончил.       Продолжил вылизывать меня. Сдвинул ласки ещё ниже туда, где я даже и не представлял. Колечко мышц сжалось еще сильнее, почувствовав тёплый и влажный язык вместо пальцев.       Тёма сильно дёрнул меня на себя, приподнимая мой таз. Буквально ставя меня на лопатки, ногами вверх. Закидывая мои ноги себе на плечи. Продолжая вылизывать меня как течную омегу.       Я кусал свои губы. Не понимая — это реальность или я уже давно сошёл с ума. С ануса альфа снова переключался на мои яички, член и снова брал глубоко в рот. И я кайфовал. Дрожал всем телом, желая большего.       — Тёма… Хочу тебя в себе. Тём-м… А-ах-х…       Брат согнул меня как какого-то гимнаста. Ноги я согнул в коленях, убрал вперёд, чувствуя, как просто раскрыт для него. Стало так жарко. Мне было нечем дышать. Только наши смешавшиеся феромоны: имбирь, хвоя и морская соль. Я чувствовал их на языке. Артём дарил мне настоящее наслаждение.       Я ощущал, как его сильные руки поддерживали мои ноги. Его язык в самом сокровенном месте. Я себе даже такого и представить не мог. Вот, значит, как он трахал своих омег!       На секунду в сознании вспыхнула злоба. Я скрипнул зубами, но сдался, чтобы снова охнуть от восхищения.       Язык брата всё ещё вылизывал меня, словно подготавливал к дальнейшему соитию. Ведь я не был омегой и течь не мог.       Всё моё нутро дрожало. Убедившись, что я достаточно возбуждён и расслаблен, брат опустил мои ноги вниз. Я лежал спиной на своей толстовке. Артём всё ещё был одет. Надо было срочно это исправить.       И я потянулся к нему, прихватил края рашгарда и потянул плотную ткань вверх. Распаковывал брата, как самый желанный подарок. Отбросил вещь в сторону. Без него это был лишь кусок ткани, ничего больше.       Лицом прижался к его паху, жалобно посмотрел снизу вверх.       — Только будь со мной помягче, — прохрипел я и принялся расстёгивать ширинку джинс.       В нетерпении сдёрнул ткань вместе с боксерами. Сегодня он войдёт в меня. Шок. И похоть. Необузданная. Первобытная.       Тёма встал на ноги, полностью освобождаясь от джинс. Красивый альфа с атлетическим телосложением. Мой. Безупречный.       Я лёг на спину, шире разводя ноги.       — Войди же… — Вроде гон был не у меня, но я вёл себя просто распущенно. Говорил всё что хотел и как хотел. Облизал свои пересохшие губы.       Тёма встал у моих разведённых в стороны ног.       — Оближи, чтобы не на сухую, — скомандовал брат, и я тут же вскочил, чтобы привести приказ в действие. Накрыл его член ртом, обильно смазывая слюной. Хотел его. Не мог дождаться, когда он войдёт в меня. Снова лёг на спину, задирая ноги.       Тёма подтянул меня за бёдра ближе и, взяв свой член в руку, приставил его головку к моему анусу. Легонько надавил на колечко мышц, тараня и проникая внутрь.       Боль! Всё, что я почувствовал в этот долгожданный момент, — это боль. Отрезвляющая. Отупляющая. Артём подхватил мои ноги и вставил на полдлины, потом вогнал свой ствол полностью. Я открыл широко рот от боли, потом с силой сжал зубы. Большой. Во мне. Мой брат был во мне. Мой альфа!       Я приглушённо застонал сквозь стиснутые зубы. Как же это было больно. Практически без смазки. Зарычал. Зашипел. Сжимая в кулаках песок.       Я смотрел на брата, лёжа на лопатках, мои ноги были в его руках. Движения его таза плавные. Он знал, что делал. Медленно почти вынул свой член, чтобы снова погрузиться в меня до конца. Я дышал через рот, облизывая моментально пересыхающие губы.       Глаза слезились от боли движений альфы. Но мне было хорошо. Я зачарованно смотрел на эти сильные руки. На каменный торс, уходящие косые мышцы живота, которые сейчас были непрерывно напряжены из-за физнагрузки. Я дышал им. Ощущал его близость каждой клеточкой своего тела. Дрожал от нетерпения и боли.       Два брата — одно целое здесь и сейчас, в этой сгнившей хибарке. На краю полуострова Канин, укрытые от чужих глаз сырыми разваливающимися стенами.       Движения Тёмы стали резче. Он вбивался в меня яростно, быстро, без остановки. Я стонал, изгибался в его горячих руках. Постепенно боль стала стираться. Я начал подмахивать бёдрами в такт, сам насаживаясь на старшего. Тёма, видя мою инициативу, подтянул меня на себя.       Я сел на нём сверху, обнял его мощную шею своими худыми руками. Коснулся губами вспотевшей кожи шеи. Альфа размерно продолжал двигаться во мне. Я стонал ему в ухо, цепляя зубами кончик мочки, горячо дыша. Мой. Мой. Мой.       Хотелось кусать и царапаться. Наставить кучу отметин на его роскошном теле. Показать всем, что он мой. Но не мог. Едва сдерживал себя. Вертелся на его члене. Хотел ещё. Тёма дрочил мне в такт с поступательными движениями.       — Я люблю тебя… Тебя одного. — Я прижался лбом ко лбу. Заставил посмотреть брата себе в глаза. — Люблю как никогда и никого. Не смей предавать меня! Больше никаких Олесь. Больше никаких сук рядом с тобой. Ты только мой. Мой альфа. Мой братик… — Тёма слишком глубоко вторгся в меня, и я простонал ему в губы, ахнув от боли и вожделения. — Я твой полностью, телом и… И душой… Тёма… Люблю…       Почувствовал снова очень глубокий толчок, разочарованный выдох, и альфа вышел из меня, кончая мне на живот. Узел стал набухать.       Артём сильнее прижал меня к себе, продолжая тереться членами. Даже в таком состоянии он продолжал думать обо мне. Ведь мог без зазрения совести вогнать узел в меня и порвать, но не стал.       Я не мог понять, о чём думал сам альфа, потому что взгляд от похоти был совсем не читаем. Я целовал его губы, чувствовал крепкие объятия на своей талии, спине. Я прижимался к брату, потому что вокруг был дикий холод, но он был горяч, как русская печь, оставшаяся где-то далеко позади в доме дяди. Альфа горел гоном, и одним разом я, естественно, не отделался.       Через какое-то время я оказался уже в колено-локтевой позе. Прогибающийся в пояснице. Чувствуя грубые толчки внутри себя. Жадные лапы брата, скользящие по моей талии, его крепкую хватку. Захотел бы сейчас уйти, мне бы никто не дал.       Было хорошо и больно. Я стонал от наслаждения не только физического, но и морального. Я наконец-то добился своего, и это было лучше, чем всё, что у меня было до этого. Я чувствовал счастье. И моё счастье не раз уже успело кончить, и по-новому начать трепать меня. Он трахал меня быстро и медленно. Грубо и нежно. Хватал за шею, при этом целовал мои губы, распухшую скулу, разбитую переносицу.       И когда я буквально выдохся из сил, чувствуя уже только боль и неприятное трение внутри и снаружи, я покорно прошептал:       — Тём, уже почти день, сюда могут прийти дети играть. Нам нельзя палиться, Тём.       Альфа сделал ещё парочку движений и вышел из меня, так и не кончив в какой-то там по счёту раз.       Я посмотрел на время в телефоне и обнял брата. Три с половиной часа пролетели как один скомканный похотью миг. Надо было одеваться, но я жался к альфе своим голым телом. Мурашки бегали по коже.       — Тём, у тебя есть подавители? Тебе надо прийти в себя… Ты выглядишь невменяемым.       Брат лениво отрицательно покачал головой. Я нехотя слез с его колен и стал дёргано одеваться.       — Я сейчас принесу снотворное и дам тебе, чтобы ты уснул. Ты проспишься и придёшь вечером домой. Нам нельзя, чтобы нас видели вместе. И не желательно, чтобы тебя видели в таком состоянии. Тём, я сейчас приду, я быстро. Ты только никуда не уходи. Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Я всё улажу, доверься мне.       Натянув на ноги кроссы, я встал на ноги. Поясница отваливалась, по мне будто трактор проехался. Я в последний раз оглянулся на брата и аккуратно вылез в оконную раму.       Идти по песку сейчас было особенно сложно после трёхчасового секс-марафона, где меня натягивали на себя без остановки. Но я чувствовал внутреннюю лёгкость. Я был окрылён. Дрожал от трепета, что передался мне с этой близостью. Шёл сквозь пески в дом дяди с одной целью. Тёму надо было вырубить и желательно надолго.       Попав домой, первым делом непринуждённо поинтересовался у Толика:       — Тёма дома?       — Нет, это я у тебя хотел спросить, где вас черти носят! Ой, Господи, прости меня грешного, — тут же запричитал старик.       — Я его последний раз видел вечером во дворе. Он, кажется, был сильно пьян, вдруг у омеги какой-то завис, — как можно более беззаботно предположил я. И, пройдя в комнату, ответил в догонку: — Проспится и придёт. Но на всякий схожу поищу его.       В комнате бросился к аптечке. Дрожащими руками достал снотворное. Схватил с комода недопитую бутылку воды и быстро покинул дом. На обратном пути заглянул в баню и стащил оттуда оставленный мной в предбаннике плед.       Почти бежал обратно, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не заметил меня и того, куда я направился.       Брата нашёл оставленного на месте. Он сидел, понурив плечи и опустив голову, но уже одетый. Заметив меня, альфа обернулся и прошептал всего одно слово:       — Прости.       — Прекрати, ты не сделал ничего такого, чего бы я не хотел сам.       Я подошёл к Тёме и опустился перед ним на колени, откладывая плед в сторону. Брат был растерян, но его плоть продолжала стоять колом. Я высыпал на ладонь из баночки шесть таблеток и протянул брату. Да, шесть вполне должно было хватить.       — Выпей и поспи. Если заболеешь, ничего страшного, подлечим. Я буду рядом. Я буду охранять твой сон.       Тёма слизнул с моей раскрытой ладони пилюли и запил протянутой мной водой.       Его взгляд немного прояснился на мгновение, и он прошептал:       — Я не должен был. Это неправильно…       Он был такой растерянный и грустный.       И я склонился к нему, прижимаясь губами к губам.       — Я ждал тебя здесь всю ночь, чуть насмерть не замёрз. Я принадлежу только тебе, не бойся делать с моим телом всё что хочешь. Но запомни одно: никаких омег! Никаких Олесь, Тём! Как только проспишься, позвонишь ей и расстанешься. Я люблю тебя…       Снова поцеловал брата. Нежно. В губы. Потом в висок. Лоб. Каждое прикосновение губами к его коже было как импульс, пробивающий меня насквозь. Привязывающий к альфе сильнее и сильнее. Не смогу без него уже. Никого рядом больше никогда не видел, не представлял, и видимо уже не увижу. Даже в мыслях я только его. А он мой.       Альфа закрыл глаза. Я укрыл его принесённым пледом. Не слишком тепло, но и лучше, чем ничего. Не знал, насколько это состояние затянется, но молился, чтобы секс-марафон не прошёл бесследно и после сна брата бы отпустило.       Мне надо было идти, заняться лечебной терапией с дядей вместо брата. Заговорить зубы старому, но мне ничего не хотелось. Только лечь рядом с альфой, прижаться к нему всем телом и уснуть, ведь я тоже всю ночь был не спавши. Поцеловав вырубившегося брата в висок, я встал и снова пошёл на выход.       Надо было готовить есть. Надо было делать вид, что ничего не изменилось, но всё просто кардинально изменилось за последние пару часов.       Я больше не был девственником. Мой брат забрал этот трофей себе. Я больше не был одинок. Тёма стал мой, как я и хотел. Я больше не чувствовал раздражение даже от песка. Только дикую усталость, сонливость и боль в натёртой промежности.       Я был счастлив. Безмерно счастлив. Почти светился, но это было палево. Надо было отрыть прошлые настройки, и я старательно пытался сделать недовольное лицо, но получалось плохо, ведь Тёма был мой! Только мой!       Он не посмеет меня бросить после всего того, что сделал со мной в гон. Я дрожал от волнения и предвкушения наших отношений. Только дядя всё портил своим существованием, хотелось выкинуть старика куда подальше, чтобы не бояться по ночам скрипов нашей постели. Чтобы наслаждаться друг другом без остатка.       Но Тёма отсыпался где-то там в заброшке у моря, а я шёл готовить и убираться. Чистить, жарить, варить, мести.       Не представлял, как доживу до того момента, когда Тёма очнётся и припрётся обратно. Как буду делать покер-фейс при дяде, безумно желая запрыгнуть на старшего, обвить вокруг него свои руки и ноги. Всё это ждало меня впереди, и я шёл в это нехотя, но понимая, что выбора по сути-то и нет.       Теперь придётся притворяться. Играть роль недовольного брата, а наедине… наедине я теперь мог себе позволить всё что угодно. Ведь Тёма больше не будет противиться.       На задворках сознания красным капсом маячила мысль о родителях: если узнают, нам несдобровать, так что надо было теперь быть максимально осторожными и осмотрительными, чтобы тайное осталось тайным. Но как гласила народная мудрость: «шило в мешке не утаишь». И я боялся, боялся, но не собирался сходить с намеченного маршрута. У нас впереди было ещё десять месяцев, где мы отрезанные от мира. И я собирался наслаждаться ими по полной, а дальше уж видно будет. Идея тащить дядю в город теперь была совсем не актуальной.       Я шёл домой к дяде, и птицы пели громче. Небо было ярче, а Шойна казалась невероятно приятной!

Артём

      Когда я пришёл в себя, я был в полном шоке. Последнее, что я помнил, это то, как вышел из дома культуры. Сознание плыло, тело испытывало страшный жар, идущий откуда-то изнутри. Испепеляющий меня так, что хотелось разорвать на себе рашгард и зарыться в холодный песок, чтобы остыть.       Я ушёл оттуда, потому что почувствовал себя нехорошо. Понял, что меня накрывает гон, и надо срочно ретироваться. Дальше всё было как в тумане. Я почувствовал феромон имбиря. Приятный, жгущий в ноздрях. В сознании всплыло лицо брата, жалобно смотрящее на меня. А потом это то же лицо, только полное похоти и вожделения, с моим хуем во рту. Вспомнил его рот на своём члене и окончательно потерял связь с реальностью.       Сейчас в памяти урывками всплывали разного рода картинки. Я ласкаю брата ртом. Чувствую зубами его пирсинг. Его семя на своём языке, с такой же перчинкой, как и его феромон.       Смена кадра, и вот уже младший брат сидит на мне. Я крепко держу его за ягодицы и натягиваю на себя. Малыш стонет мне в губы. Шепчет слова о любви.       Очередная смена кадра, и я в нём. Чувствую узость и жар его тела. Как тугие стенки сжимаются вокруг моего члена. Чувствую, как ему мало меня. Он хочет большего, я ускоряюсь. Трахаю младшего грубо, облизываю, кусаю. Понимаю, что всё пиздец как неправильно, но не могу уже остановиться. И мне чертовски хорошо. Хорошо так, как не было ни с кем другим до него. Осознание того, что я у него первый и вообще единственный, бьёт в голову не хуже самого крепкого портвейна. Я снова теряю связь с реальностью.       Смена сцены, и я уже держу брата за горло, жадно целую его взасос, надрачиваю его член. Чувствую, что он в который раз кончает мне в руку. Слизываю с мокрых пальцев его семя. Снова ставлю младшего альфу раком. Снова вколачиваюсь в него, полностью погружаясь в податливое тело. В этот раз изливаюсь внутрь и резко вытаскиваю член до того, как узел набухнет в нём. Мне хорошо.       А потом глаза закрываются, открываются снова, и вот мне уже очень плохо. Не физически, а морально. Ослабляю хватку на бёдрах брата, но он сам продолжает двигать ими вверх-вниз на моём члене. Он хочет меня. Ему хорошо со мной. Стыд по-прежнему ест, но отступает под натиском похоти.       И в который раз снова накрывает очередной провал. Слышу голос брата как сквозь вату, он что-то тревожно говорит где-то у меня над головой, но у меня нет ни сил, ни желания открывать свои глаза.       Опять провал в памяти. Открываю глаза через силу от того, что чувствую холод. Я один, хрен пойми где, голый, весь в нашей засохшей сперме. Понимаю, что замерзаю, и, пока сознание полностью не покинуло меня снова, надеваю обратно на себя свою одежду. Еле зашнуровываю берцы. Облокачиваюсь на гнилую и отсыревшую стену сруба. Уже не так холодно, и я снова проваливаюсь в беспамятство.       Когда открываю веки в очередной раз, вижу младшего. Он встревожен. Я что-то ему говорю, но не помню что. Он протягивает мне какие-то таблетки и воду. Я покорно принимаю всё, а потом снова отключаюсь, и в этот раз надолго.       Темнота. Пустота. Небытие.       После, когда выныриваю из этого транса, я охуеваю от боли, холода и неудобной позы, в которой я спал. Отлежал себе две ноги и руку. Тело задубело. Я закутался посильнее в плед и не сразу, но встал на ноги. Не понимал абсолютно, где нахожусь. Какое сейчас время суток? Что вообще происходит?! Что уже произошло? Отряхнувшись от злоебучего песка, делаю неуверенный шаг в сторону выхода, а потом иду в сторону дома дяди. Сейчас меня заботила только одна единственная мысль: «согреться, согреться как можно скорее». А всё остальное потом. Буду решать проблемы по мере их поступления.