Ты мой или ничей

      Море песка под ногами. Куда ни глянь — везде он. И Шойна в его владении казалась оазисом самой жизни. Здесь резвились дети на новой площадке. Здесь кипела жизнь, несмотря на отсутствие всех благ цивилизации.       Если забраться на маяк, то можно было увидеть точные границы песка вдаль от береговой линии. Так, всего-навсего песочница, никакая не пустыня, но стоит только спуститься вниз и пройтись немного по здешним барханам, эти мысли отступали далеко. Пустыня. Самая настоящая, с огромным количеством песка, который забивался во все щели не только домов, но и сумок, карманов одежды и обуви. Лез в глаза. Скрипел на зубах. От него было никуда не деться. Как сильно не старайся. Он был огромной частью этого села. Его основной составляющей, привлекающей к себе внимание одиноких туристов и любителей путешествий.       Дети играли в догонялки. Громко кричали. Бегали и смеялись. Они жили свою лучшую жизнь, где вся деревня была огромной песочницей. Их смех разбавлял звенящую тишину полуострова Канин. Они не знали о проблемах взрослых. Их не касались вопросы удалённости, дефицита продуктов, дороговизны билетов, топлива и электричества. Дети просто играли. Беззаботно валялись в песке, не боясь испачкать свои волосы в нём. Принести домой в карманах и носках мелкие противные частички на «радость» своим матерям. И беготня по нему их нисколько не утомляла. Дети были счастливы. Счастлив ли был я?       Нет. Я сидел на скромной деревянной скамейке без спинки, видимо, решили сэкономить, разглядывая местных детишек, что громко играли. Те, что были постарше, не стесняясь матерились, используя эту изюминку великого и могучего. Я их не осуждал. Мне было всё равно. Я лишь периодически вспоминал наши моменты из детства с Тёмой. До того, как всё свернуло не туда. До того, как я узнал, что такое влечение.       Возвращался мысленно в те дни, когда нас интересовало лего, спички, разного рода детские игрушки и мамины пироги по воскресеньям. Это были замечательные воспоминания. Полные нежной братской любви. Заботы и внимания со стороны Артёма, а потом он повзрослел и в активную фазу пубертата отдалился. Почему — было вполне понятно мне сейчас, но не тогда. В то время я считал его предателем. Обиженно сопел и жаловался маме на него по пустякам. Вызывая на себя гнев отца за ябедничество.       А когда сам вошёл в подростковый период, прикусил язык. Почти понял старшего, но не извинился. Сам стал противный и резкий, как понос. Артём меня ни в чём не попрекал и ничего не припоминал. Лишь белозубо улыбался, ловя дежавю на мой игнор и отдаление от всей семьи.       А что теперь? Пубертат был позади, игрушки и того, давным-давно канули в лету. Из общих интересов не осталось ничего. Возможно, семья… Но что будет, если мама с папой узнают? В тысячный раз в мозгу всплывал этот вопрос, и лицо исказило разочарование от себя же. Брак. Синоним моего имени для меня же.       Почему так? Почему я? Почему эти блядские чувства не испытывал, вместо меня, Артём? Папин любимчик и мамина гордость. Самый удачливый из двух сыновей. Красивый, умный, скромный и обаятельный. Столько положительных качеств и всё только одному из братьев, а второму достались убогие чувства. Изводящие изо дня в день. Почему так? Кто решил, кому что достанется? Бог Толика? Тогда я особенно плевать хотел на него с высоты Шоинского маяка, раз уж я был здесь.       Я не хотел идти в дом дяди. И у Акима тусоваться всё свободное время не мог. Поэтому сидел здесь — на детской площадке.       А в целом много думал, мало спал, вдыхая по ночам кружащий голову феромон брата. Хотелось уткнуться в его грудь. Стянуть с широких плеч узкие лямки армейской майки-алкоголички в бело-голубую полоску. Прикусить соски, спуститься ниже…       Всё это мучало меня по ночам, когда мы лежали под одним одеялом. А днём я превращался в фурию. Оставаясь в моей агрессивной тактике молчания, осталось добавить звон бьющейся посуды — и было бы идеально. Да вот тарелок было жалко. Их у Толика итак по пальцам одной руки сосчитать можно.       Теперь же Тёма озадаченно смотрел на меня. Почти вопросительно, сам тему не поднимал. Всё реже выходил к своим «друзьям» после того, как эта Аня свалила. Разговаривал вечерами с Толиком о жизни и играл в шахматы со стариком. Как оказалось, играл хорошо, но Толик был умнее в шахматах, и Артём не с треском, но проигрывал. Лишь раз одержал победу, возможно из-за того, что Толик отвлёкся на меня, что в тот момент только пришёл мокрый и злой из бани, потому что мой единственный шампунь закончился, а то, чем мылись эти двое, нельзя было называть нормальным средством.       В один из вечеров дядя сам поинтересовался, почему это Артём не ходит больше гулять. На что получил ответ: «Чуть омеге своей не изменил». Вполне достойная причина, чтобы Толик отстал. Но мы-то оба знали, что с новым секретом ему было не до гулянок. Он гложил его и занимал все мысли в голове, какие тут могут быть гулянки и пустые разговоры с «друзьями»?!       Артём по вечерам изредка смотрел на меня, когда мы оставались в нашей спальне. Наверное, он думал, что я не замечаю его взглядов, так как погружен в сериал. Но я всё подмечал. Каждый его неловкий жест. И теперь всё это — дикое нежелание случайно дотронуться до меня в узком коридоре или просто смотреть на то, как я переодеваюсь — меня раззадоривало. Будто моё признание развязало мне руки, и в случае случайного физического контакта я распалюсь от чувств и случайно упаду на его член. Идиот! И это бесило меня. Ещё больше раззадоривая и заставляя издеваться над ним.       Я не мог физически игнорировать брата. Мы спали в одной постели, под одним одеялом. Но морально задавить его своим игнором у меня уже раз получилось, почему бы и не повторить? Пойти, так сказать, проверенным путём. А там, дальше, видно будет.       Если Тёма ожидал, что теперь будет засыпать и просыпаться под мой скулёж о любви, то он глубоко ошибался. Да, я признался. Но это означало лишь то, что я разделил с ним груз своей ноши — ничего больше. Я не собирался приставать и домогаться старшего. Просто жил, зная, что не одному мне теперь тяжело от бремени этих бестолковых бесполезных чувств. Так почему-то стало легче морально. И я даже немного жалел, что не сделал этого раньше.       А ещё я думал о том, что было бы, если бы я был не его братом, а просто альфой, который признался бы ему в своих чувствах?! Он бы разбил мне лицо? Игнорировал? Этого я уже не узнаю… Разве что, Кирилла подговорить подыграть мне, но он не поймёт всего прикола и начнёт задавать уйму нелепых вопросов. На которые я вряд ли захочу отвечать…       Меня бесило и улыбало нежелание Артёма лишний раз смотреть в мою сторону, будто бы он чего-то там не видел. И я теперь специально «случайно» долго искал в своём чемодане вещи, стоя полуголым в согнутом состоянии. Слишком сильно нагибаясь в одних боксерах, делая вид, что достаю ту самую вещь с самого дна.       Артём демонстративно отворачивался, а мне едва хватало холоднокровия, чтобы не засмеяться в голос над нелепыми действиями старшего брата.       Иногда я специально подолгу рассматривал свой пирсинг в зеркале, крутя соски в разные стороны, отчего они тут же припухали. Аккуратно чесал свой пупок, едва приподнимая ткань футболки, чтобы брат всё видел. И он смотрел, хоть и виду не подавал.       Меня до ужаса возбуждал его феромон, да и он весь в целом, так пусть хотя бы мой пирсинг его немного взволнует. Ведь он так и не присунул той ублюдской омежке, что уже свалила с полуострова. И терпение Артёма хоть и было крепким, но не было вечным. Он был живым человеком. Альфой. Со своими потребностями и хотелками, которые некому было удовлетворить, и я дразнил его. Аккуратно так. Ненавязчиво, будто совсем случайно, ведь Артём искренне считал, что я был зол на него и из-за этого его игнорировал. Но это была хитровыебанная многоходовочка, чтобы усыпить бдительность моего доверчивого братишки. И вроде бы всё работало, как я и хотел.       Артём облизывался на мой пирсинг. И подозрительно долго мылся в бане. Я лишь удовлетворенно кивал сам себе головой. Ну я просто вундеркинд, мать твою! Воздержание оказалась штука-то иногда полезная.       И я расставлял свои ловушки, расправлял сети, рыл капканы. Скоро добыча должна была попасться хоть в один из них. Я был очень доволен собой, когда очередной день подошёл к концу, а я не обмолвился с братом ни словом. Ни единого лишнего раза не посмотрел в его сторону. Я чувствовал себя на коне. Даже как-то тоска подотпустила.       Кирилл позвонил, как всегда, вовремя. Время уже был одиннадцатый час, и я натирал свою сухую кожу лица ночным кремом. Артём что-то делал в своём телефоне после разговора со своей Олесей. Кстати, разговор был, мягко говоря, без особого энтузиазма. Меньше слов любви с обеих сторон, больше обсуждения каких-то бытовых моментов.       Я довольно лыбился, когда принимал видео-вызов. Связь была говнище, и друг с незавидной регулярностью зависал. Потом мы решили просто созвониться. Обычный звонок пошёл куда лучше.       — Да блин, тут связь то ещё говно. Я же говорил. Так бы, конечно, почаще созванивались…       Кирилл на том конце снова мусолил тему с нашим одногруппником, что оказался по альфам. Кажется, его эта тема сильно распаляла. А я хотел сместить ракурс внимания друга на нужную мне тему. Чтобы ненароком заинтересовать и Артёма тоже.       — Это всё понятно, — замял тему друга я, подключая свою. — Я тут волнуюсь знаешь ли о другом, что-то пирсинг на уздечке себя странно ведёт. Он как будто бы воспалился. Чё делать, не знаешь?! Не зелёнкой же залупу мазать. — Я нарочито громко расхохотался и в отражении зеркала увидел, что Тёма посмотрел на меня.       Да, эта тема волновала его больше всех. Мой старший брат не смог скрыть удивления. Про этот и про ещё один очень интересный пирсинг он не знал.       Кирилл причитал о том, чтобы я пока ничего не трогал. На крайняк, воспользовался мирамистином. Да, друг знал обо всех моих проколах, потому что он ими и занимался. Сам себе я физически проколоть ничего не мог. Боялся уколов. А в салон идти было стрёмно. Особенно — на интимные проколы…       — Да понял я, понял. Всё. Респект. Хочу ещё кое-что кольнуть. Попробую сам в этот раз.       Кирилл на том конце запричитал, чтобы я ничего сам не трогал, но я был не туп и учился на медицинском, как и все в этой комнате. Почему-то это друг забывал постоянно, считая себя умнее меня. Тёма после конечной фразы уже в открытую смотрел на меня. Я присел на постель. На свою половину.       — Всё, Киря… Фотку члена, говоришь, прислать?! Передёрнуть на меня решил — так и скажи. Не юли. Я же знаю, что ты хочешь… — Снова рассмеялся, подтрунивая над Кириллом.       Друг отплевывался на том конце трубки. Такие шутки его немного злили, а вот извращённый во всех смыслах секс — нет. Странный он, конечно, был чувак, но я привык к нему и его закидонам.       Как только я закончил вызов, Тёма сходу задал мне волнующий его вопрос:       — Ты рассказал обо всём Кириллу? Зачем?       — Ты о чём? — Я сделала вид, что абсолютно не понимаю, о чём идёт речь. Хотя сразу врубился.       — Он знает о твоих… М-м-м… Твоих чувствах. Ну, что тебе нравятся альфы… — наконец выдавил из себя брат       — Мне нравятся альфы?! — искренне удивился я. — Мне не нравятся альфы. — Я откинул край одеяла, забираясь под него. — Я вообще никогда такого не говорил.       — Ну, я же альфа. Я же правильно тебя тогда понял? — тихо спросил Артём.       — Ну, так и спрашивай. Говорил ли я Кириллу, что люблю собственного родного старшего брата?       Я задал этот вопрос так же тихо. Мы оба не хотели, чтобы Толик нас слышал. Я посмотрел глаза в глаза, как в ту ночь. Видел, что Артёму было неловко, но он не уступал, хоть зрачки и метались слегка.       — Сам у него и спроси, раз так интересно.       Я хотел позлить немного Тёму. Сполз вниз по подушке, натягивая до подбородка одеяло.       — Ответь, это важно!       — Почему?       — Потому!       — Артём, отвали, пожалуйста. Спать охота. — Я показательно зевнул и отвернулся на бок, спиной к брату. Но всё равно чувствовал его недовольный взгляд.       — Нет. Ты должен ответить! Я говорю же, что это важно!       Тёма резко сорвал с меня одеяло, оставляя меня без укрытия. Я был в одних пижамных штанах. Специально. Брат скользнул по мне взглядом, а я попытался вырвать из его хватки одеяло.       — Тём, что тебе надо?!       — Просто ответ.       — Не хочу говорить на эту тему. Тебе вообще какая разница, кому и что я говорил?!       Я попытался встать с кровати, но Тёма резко дёрнул меня за руку, возвращая обратно в постель в горизонтальное положение. Потом сел сверху, придавив мне руки. Лицо брата было сосредоточено и серьёзно.       — Говори, Сеня. Что ты ему сказал?       — Про пирсинг на уздечке. Ты же слышал, зачем переспрашиваешь или… Хочешь, чтобы я и тебе показал?!       Я довольно усмехнулся, когда Тёма с меня спрыгнул, как ошпаренный. Лицо его перекосило не то от отвращения, не то от смущения. Все вопросы касательно Кирилла моментально отпали, и он выпалил:       — Фу, придурок!       А вот это уже было обидно. Искренняя улыбка сползла с моего лица, и я наконец дал то, что ему так было нужно. Ответ на вопрос:       — Ничего я ему не говорил. Он извращенец, но при этом гомофоб. Можешь не переживать. Ты единственный, кто ещё знает об этом, кроме меня…       Я снова отвернулся от брата, натягивая на себя обратно одеяло. Посмотрел на свой чемодан, стоявший в углу. Чёрный, со спиралью, по которой я мысленно вёл взглядом, чтобы дойти до сердцевины. Чтобы не думать о том, какое я ничтожество. Но Артём молча выключил свет в нашей спальне. Чемодан исчез во мраке комнаты, и мне пришлось попытаться заснуть. На удивление, я впервые за эту неделю после признания уснул первее брата.

***

      Шкворчание сковороды разбавляло тишину помещения, в которой жил дядя. Толик за последние дни стал совсем свежо выглядеть. Аппетит возрос и готовить мне приходилось больше чем раньше. Я жарил на обед зубатку. К старой сковороде все прилипало и приходилось лить много масла, чтобы всё не сгорело к чертям собачьим. Знал бы — притащил бы с собой нормальную сковороду для жарки из родительской квартиры.       Я обваливал очередной кусок рыбы в муке и бросал его в едва ли не кипящее масло. Шкворчание усилилось. Я, желая уменьшить огонь, потянул руку к регулирующему колёсику, как жирная капля масла выстрелила мне прямо в палец. Я, шикнув, всё-таки убавил баллонный газ и, отскочив, сунул обожженную фалангу в рот. Больно! Не успел сойти синяк со скулы, оставленный мне обиженкой-Гогой в пятницу, как на тебе, что-то новенькое — ожог.       Мне очень хотелось материться вслух. Долго и громко. Но дядя никуда не делся. Он по-прежнему лежал в своём углу и от чего-то очень внимательно следил за мной. Уж лучше бы книжки свои трухлявые читал. Ей богу.       — Дядь Толь, там вам дрова Аким должен сейчас привезти. Шесть телег. Я вчера весь день дровяник откапывал. Дрова-то, что не сразу рубленные заказал? Сейчас пока их колоть буду, дровяник обратно частично заметёт!       В голосе брата сквозило возмущение. Хуйнёй занимался дядя, а разгребать приходилось Тёме. Цена колотых дров, конечно, была значительно выше, но и ебатни с ними было меньше.       — Так дешевле, — отрезал Толик.       «Ну так, и колол бы сам…» — подумал я, но в разговор не встревал. Палец болел, хотелось всё бросить и пойти валяться на кровати, но рыба без меня тут сгорела бы.       — Дядь, серьёзно? Пару тысяч. Ладно… Я пошёл колоть.       — Пару тысяч — это за одну телегу. А ты посчитай, сколько будет за шесть таких?! — в догонку брату крикнул Толик.       У кого-то прорезался голосок.       — Понял, — едва ли «согласился» брат. Чтобы не мусолить эту тему.       Тёма натянул на глаза кепку. Альфа по пояс снова был голый. На нём были надеты лишь старые выцветшие треники на прохудившейся резинке, которая едва держала их на месте. Или мне так казалось…       Я скользнул жадным взглядом по мышцам пресса и выделяющимся бицепсам. Наверное, я бы тоже хотел такое тело, но мне было не до спортзала. Я не был готов так вкладываться. Другое дело, если бы для этого была придумана какая-нибудь волшебная таблетка. Выпил и вот у тебя уже рельеф. Две — и ты ходячая гора мышц. А так, как впахивал Тёма, живя по режиму… Не-е-е… Слишком муторно.       Брат покинул помещение, и мы снова остались с дядей одни. Я молча дожарил рыбу и выставил её на кухонный стол. Потом принялся отмывать в тазу испачканную посуду, которой было не так много, но сам процесс я терпеть не мог. Дядя зачем-то сегодня во мне сверлил дырку. И я хотел взорваться от этого неприятного взгляда тёмно-серых глаз старика.       — Толик, есть будешь? — Мне ничего не оставалось, как предложить поесть старому.       — Буду, а ты составь-ка мне компанию.       Брови мои сами поползли вверх от удивления. Это ещё что за смена настроения? Сам предложил составить ему компанию?! Не Тёме, а мне? Видимо, завтра в Шойне выпадет снег, раз уж на то пошло.       — Погодь, положу и приду. Тебе макароны или всё-таки пюре?! Есть и то, и другое.       — Давай пюре.       Старик завертелся на своей кровати. Заскрипел. А я гадал, к чему всё это. Все эти перемены явно не к добру.       Разложив по старым советским тарелкам в убогий цветочек наш обед, я двинулся к дяде       — Вот твоё. — Поставив полную дымящейся еды тарелку на стол поближе к старику, я сам сел сбоку.       — Спасибо.       Дальше снова возникла неловкая пауза. А потом Толик забормотал себе под нос молитву и перекрестился. Перекрестил свою и мою тарелку.       — Да ладно, дядь. Хотел бы отравить, давно бы уже это сделал, — решил пошутить я.       Толик строго зыркнул на меня и стал разламывать вилкой в тарелке рыбу.       — Там, если что, кости есть, я ничего не вынимал. Если хотите филе, то будете его в магазине брать! Ах да, его же у вас тут нет. Я про нормальный магазин, если что. Так что будь внимательнее.       Сам тоже принялся поедать горяченькое пюре. Пусть не на молоке, но с жареным луком — тоже ничего. Макароны уже поперёк горла стояли, и я выпросил у соседки Гали небольшой мешок картошки.       — Не умничай. — Толик, кажись, явно был недоволен. Но ел с аппетитом, даже с большим.       Я тоже ел. Рыба таяла во рту. А пюре просто показалось мне едой богов. За месяц нахождения в Шойне это был первый гарнир не из крупы. Я чуть не плакал от счастья и морального удовлетворения.       — Ты чего это так на брата-то смотришь?       Услышав вопрос, я замер на секунду. Вилка с куском рыбы дрогнула в руке. Даже дыхание замерло. Я этого боялся. Вопрос был слишком неожиданный. Ладони в секунду вспотели, но я взял себя в руки и продолжил есть. Надеясь, что эта моя секундная заминка не привлекла внимания старика.       — Тело ничего так у него. Не то, что у нас с тобой, доходяг. Да, дядь?       Толик внимательно посмотрел на меня, будто у него сейчас в сетчатке был встроенный сканер. И после недолгой паузы всё-таки ответил на мой каверзный вопрос.       — Так спортом надо заниматься, а не на печи лежать. Правильно отец гоняет тебя. Тунеядца такого. Артём работает за троих, а ты всё сериалы свои смотришь!       Злость всклокотала во мне, поднимаясь откуда-то из жёлчного. Прожигая мои внутренности, ища выход наружу. Я хотел швырнуть свою вилку в сторону немощного. И едва удержался от этого действия.       — Ну, раз я ничего совсем, по-твоему, не делаю, то и не хуй жрать то, что я приготовил!       Я сказал это с лютой злобой и забрал недоеденную порцию дяди вместе со своей. Голос мой дрожал от гнева, в секунду переполнившего меня.       Дойдя до кухонного закутка, я швырнул обе тарелки в бревенчатую стену со всей силы. Ошмётки пюре налипли на старый сруб. Тарелки с грохотом разбились и разлетелись в разные стороны крупными осколками.       Меня трясло, как эпилептика. Забежав в нашу с Тёмой комнату, я бросил отчаянный взгляд на чемодан. Мне хотелось хватать свои вещи и запихивать их в него обратно. А потом с шумом захлопнуть крышку. Закрыть молнию и свалить из этого гадюшника, который я убирал ежедневно, куда подальше. Лишь бы быть не здесь.       Чёртов Толик! Я начинал его потихоньку не просто не переваривать, а ненавидеть. Глупый старикашка считал себя самым умным и правильным, хотя сам жил в хлеву, в богом забытом месте, на чертовски смешную пенсию по инвалидности. И он ещё пытался учить меня, как жить?! Прямо как мой папаша, но тот хотя бы чего-то стоил. Оплачивал нам с братом учёбу и заботился о нашей матери. А этот что?! Возомнил о себе невесть чего. Чёртовы Гришаевы! Горделивые создания, способные только всех поучать, при этом ничего толком об этой жизни не зная.       Оба старика не добились особых высот в этой жизни, но считали своим долгом каждый раз ткнуть меня носом в дерьмо, как нашкодившего котёнка. А я, между прочим, уже взрослый человек! Мне девятнадцать, а не пять, чтобы читать нотации ежедневные.       Хотел наладить отношения с этим родственничком, а он только то и делал, что колол меня своими иголками. А между тем уже июнь подходил к концу! Последнюю неделю — так вообще — стояли жара и духота.       И Толик душнил вместе с погодой, сегодня особенно сильно. Нервы мои были на пределе. Надо было остыть, но как?! Не одно, так другое случалось ежедневно.       Ожог от масла неприятно заныл, и я снова сунул палец в рот. Лизнул припухшую покрасневшую кожу. Вспомнил, что больше нет смысла прятаться от бати с пирсингом, ведь его здесь просто нет. И достал из внутреннего кармана чемодана своё сокровище из белого золота с крупным сглаженным рубином на одном из концов серёжки для пирсинга. Опять же, очередной подарок Кирилла на мой первый в жизни прокол. Это был прокол языка. Самая вредная часть меня, часто используемая в повседневной жизни.       Камень был красный, потому что это был любимым цвет Артёма. Я всё делал в угоду брату. Как-то неосознанно, просто подсознательно хотелось, чтобы ему нравилось, несмотря на то, что он его даже не видел. Не знал о моём пирсинге языка, да и вообще, любом другом до недавнего времени.       Единственным человеком из моей семьи, кто не пытался меня переделать, был мой брат. Наверное, поэтому к нему я тянулся с самого раннего детства. Неосознанно. И очень крепко прикипел. Так крепко, что если отрывать меня от него, то только с кровью, потом и болью.       Я повертел в руках пирсинг, потом нащупал в аптечке мирамистин и обработал серьгу. Язык зажить не успел, всё-таки проколу был не первый год. Не с первой попытки, но всё же вдел подарок Кирилла и прикрутил шарик с обратной стороны. Язык сразу же заныл с непривычки. Ничего это не надолго.       Дядя, оставшийся лежать по ту сторону стены, молчал. Не пытался меня позвать на разговор и отцу моему ябедничать не спешил.       Повертевшись перед зеркалом, я стянул с себя старую футболку с потёртым принтом. Зачесал назад с гелем отросшую чёлку. Бросил беглый взгляд на аптечку, в которой лежал катетер, которым бы я мог воспользоваться для прокола. Даже потянул к нему руки, но сам себя отдернул. Не хватало ещё в обморок свалиться. Сменил домашние джинсы на красные пляжные шорты, как из фильма «Спасатели Малибу». Достал своё любимое махровое полотенце мятного цвета. Пушистое и всё ещё пахнущее свежестью кондиционера, что остался дома.       Злость до сих пор клокотала во мне. Вспыхивая небольшими очагами, как только мои мысли возвращались к дяде или к отцу, что клевали меня и сослали в эту дыру.       Закинув полотенце на плечо, я бросил последний раз взгляд в зеркало на своё отражение. Худой, невысокий и некрасивый. Такой неказистый, особенно на фоне старшего брата. Не совсем отталкивающий, но и ничем не привлекающий к себе внимания. Неудивительно, что я до сих пор был девственником. Даже целовался всего пару раз. Один поцелуй из которых был совсем недавно, с Лерой, что после моей рвоты оставила меня в покое. Оно было и к лучшему.       Пройдя мимо дяди с гордо поднятым подбородком в одних шортах, с полотенцем через плечо, я вышел в коридор. Уже оказавшись там, услышал доносящиеся со двора голоса. Выйдя на улицу, я направился прямиком к дровянику, чтобы позвать брата с собой.       День был жаркий. Настроение ни к чёрту. Оставалась надежда на море, пусть и не такое тёплое, как Чёрное, но всё же море. Хотелось, чтобы вода унесла все мои печали хотя бы на мгновения погружения в неё. Но одному не нравилось там находиться, поэтому я решил прервать брата от его нелёгкой работы и позвать с собой.       Я нашёл альфу в самом разгаре его физических нагрузок в виде колки дров. Тёма стоял полуголый спиной ко мне. Я видел каждую его напряжённую мышцу. Занося над своей головой старый тяжелый топор. Он с силой опускал его в очередной швырок. Раскалывая его на части. А потом снова и снова. Откидывая наколотые дрова в другую сторону.       На одном из таких швырков сидела омега. Конопатая дурочка, дочка или внучка владельца магазина. Глупая омежка мило улыбалась Артёму и заискивающе поглядывала в его сторону.       Мой пульс от этой картины подскочил сразу. Не успел я отойти от стычки с дядей, как судьба снова принялась играть на моих нервах, как на древнегреческой арфе. Будто бы мои страдания её чертовски забавляли.       — Артём! — я окрикнул брата.       Альфа воткнул в крепкий пенёк топор и обернулся на мой зов.       — Чего тебе?       — Иди пообедай, и пошли искупнёмся.       Артём достал из кармана треников телефон и проверил время. Моё предложение его немного удивило. Ведь всё это время я едва ли обмолвился с ним десятком слов. А тут на те, и к столу, и поплавать вместе позвал.       — Да, пора сделать перерывчик, а то я что-то слишком увлёкся.       — А можно я с вами? — вклинилась в наш диалог эта шкура, и я недобро посмотрел на неё.       — Нет, — без раздумий отрезал я, не давая Тёме согласиться с этой дурой. — Иди ешь. Или я один пойду. Если потону в море, будешь мучаться потом всю жизнь.       — Я быстро, — Тёма вытер со лба пот, и пожал плечами омеге, мол «в следующий раз».       — Вали уже! — весьма не любезно поторопил я брата.       Наконец Артём скрылся в развалине, а я обратился к омежке.       — А на меня полюбоваться не хочешь?! Ты же так смотрела на Артёма. Смотри, я не хуже.       Я демонстративно подошёл к рабочему месту брата и, взяв одно полено, поставил его на пенёк. Не спеша выткнул топор и, замахнувшись, попал прямо по полешке, расколов её надвое. Да, я был доходягой, но всё-таки альфой.       Омега встала и внимательно посмотрела мне в лицо изучающим взглядом. Скорее всего сравнивала меня с Артёмом. От этих догадок было неприятно. Без того знал, что всегда позади.       — И что Лерка в тебе нашла? — спросила она так же враждебно, как и я был настроен по отношению к ней.       Я отшвырнул топор в сторону и внимательно посмотрел в её узкие каре-зелёные глаза. Не поленился сделать парочку шагов в её сторону. Разглядывая неказистое веснушчатое лицо, да и фигуру в целом. Она была коротконогой и весьма несимпатичной, по моим меркам.       Наверное, поэтому мне легко дались дальнейшие действия без капли смущения с моей стороны, когда я поднёс правую руку ко рту, и раздвинул указательный и средний палец в V-образном положении. Высунув язык с пирсингом, смачно так, с обилием слюны провёл им между своих расставленных пальцев, глядя глаза в глаза. А потом с издёвкой усмехнулся и сказал:       — Я не хуже, чем мой брат. — Достав из кармана шорт припасённую электронку, я вальяжно затянулся и выдохнул фруктовый пар в лицо этой засранки. — Если не достанется первый, можешь попробовать второго. — После подмигнул застывшей омежке с шоком отпечатавшимся на её лице.       — Аня права была, когда сказала, что ты больной психически! — Виола сморщила свой не самый симпатичный конопатый нос картошкой. И, кинув последний раз взгляд, полный надежды, на дверь, из-за которой никто не появился, отошла с места подальше от меня, а потом двинулась в сторону центральной улицы, поняв, что больше ей тут ловить нечего.       Брат пообедал быстро, тоже прихватив с собой полотенце, он вышел на улицу в моих солнечных очках и с кепкой на голове. На ногах были сланцы, в руках открытая «нольпяшка» пива.       — Не хочешь рассказать, что у вас случилось? — спросил меня Артём, когда мы выдвинулись в сторону моря.       С потеплением я тоже перешёл на шлёпки: играть в прятки с песком было бесполезно. А отстирывать по вечерам от песка носки — просто осточертело. К тому же, одна пара дядиных сапог покоилась на дне морском.       — У него спросил бы, если так интересно.       — Я уже поинтересовался. Он ничего толком не сказал, только упомянул, что ты бестолочь. — Тёма по доброму хохотнул над дядиными словами, а вот мне было не до смеха.       — Он сказал, что я ничего не делаю! Что лодырь, а ты у нас святой. Смотри, скоро нимб светиться над головой начнёт! Ну и я решил, что раз я такой хуевый лентяй, пусть жрёт сухие макароны и замороженную рыбу. Или пусть ползёт и вылизывает пюре со стен да пола, если хочет жрать нормальную пищу.       — Ну ты жжёшь! Как всегда, в своём репертуаре. Он же старый, к тому же, больной. Ветеран войны. Мог бы и помягче с ним… — начал свою шарманку альфа.       — А со мной кто-нибудь когда-нибудь будет помягче?! — вспылил я, останавливаясь и вглядываясь в тёмные стекла, скрывающие эти чудесные зелёные глаза. — Я никому ничего плохого не сделал. Да, груб. Да, прямолинеен. Ну, что поделать, вот такой вот я! Хочу домой побыстрее свалить. Бесит Толик. И Шойна его бесит! И ты тоже!       Я пошёл дальше в сторону моря, но наискось, подальше от посёлка, чтобы ненароком не наткнуться ни на рыбаков, ни на их детей.       Тёма молча плёлся следом. Шаг в шаг позади меня. Я не оборачивался, но чувствовал его феромон. В последние дни он ощущался ещё сильнее чем раньше. Я буквально дышал хвоей, словно оказался на вырубке леса. И это всё означало только одно: если Тёма не займётся с кем-нибудь в ближайшее время сексом по доброй воле, то в гон он найдет какую-нибудь первую попавшуюся омегу и изнасилует её во все свободные дыры вдоль и поперек. Да ещё и не один раз. А может даже и не один день…       Скорее всего, это была одна из причин, почему он позволял тереться вокруг себя такому количеству омег. К тому же, не самых симпатичных. А Виола эта, по-моему, даже несовершеннолетняя была. И то туда же лезла своим конопатым носом.       Оказавшись у моря, дальше внизу от Шойны, я наконец-то сбросил с плеча полотенце и посмотрел на спокойное море, отражающее на небольших гребнях волн солнечные блики. Артём тоже бросил на песок своё полотенце и уселся на него       — Ты плавать, что ли, не пойдешь?       Мне бы хотелось порезвиться с братом в солёной водичке, но Тёма по-прежнему держал дистанцию и лишний раз боялся посмотреть в мою сторону. Будто мои чувства были заразны даже через зрительный контакт.       — Я позагораю пока. Вода, поди, холодная ещё. Не нагрелась.       — Как хочешь. — Я стянул с себя короткие красные шорты, оставшись в плавках точно такого же цвета. Последний раз посмотрел на альфу, расстилающего полотенце, и пошёл в сторону воды.       Море действительно оказалось холодным. Не ледяным, всего градусов пятнадцать, но и недостаточно комфортной температуры для мягкого погружения в морскую пучину.       То же Чёрное море в это же время было на градусов десять, как минимум, теплее. И разница эта было существенно заметна. Дыхание спёрло от холода, и я стал активно плыть в сторону моря, но не слишком далеко, метров десять от пляжа. Меня покачивало на небольших волнах.       Вода в Белом море была куда солёнее в процентном соотношении. Но Чёрное было глубже и больше по площади. Чёрное море никогда не замерзало, когда белое, напротив, покрывалось льдом в зимний период. Из-за чего зимой у местных появлялась ещё одна дорога, по которой можно было выбраться из Шойны, и называлась она «зимник».       Солнце светило ещё довольно высоко. Тело постепенно стало привыкать к холодной морской воде. Я не был любителем активной гребли, поэтому лёг на спину, чувствуя себя легче пушинки. Совсем невесомостью.       Небо над головой было ясное-ясное. Голубое-голубое, без единого облачка. Солнечный свет слепил глаза, не давая нормально насладиться ощущением отчуждённости, и я закрыл их совсем. Слушая крики чаек где-то далеко. Чувствуя как тёплый ветерок обдувает моё лицо, и торчащие над водой соски и пальцы ног.       В моменте вся моя голова очистилась от нелегких дум. Толик со своими претензиями. Папа со своим «сюрпризом» в виде этой поездки сюда. Омеги, что толпами бегали за моим братом. И, в конце концов, Тёма со своим феромоном, с ума сводящим меня днями и ночами. Всё это осталось где-то там, за пределами моего сознания, которое очистилось просто до девственного состояния. Остались лишь холод воды и тепло солнца. И больше ничего. Это было именно то, что было нужно мне в этот момент. Своего рода, медитация.       Так я провёл времени не много, но когда перевернулся, открыв глаза, то понял, что нахожусь как-то слишком далеко от берега и всё ещё продолжаю удаляться. Что-то неведомое с приличной скоростью утягивало в открытое море, какой-то смертельный аттракцион, который я сразу совсем не заметил из-за того, что лежал на спине.       Осознание происходящего не сразу дошло до меня. Испугавшись не на шутку, я стал изо всех сил грести к берегу, но он как будто не приближался ни на йоту. Я не был отличным пловцом, но на воде держаться умел. А сейчас уверенность в этом «умел» таяла прямо на глазах. Я начинал очень сильно паниковать, продолжая грести изо всех сил к берегу. Пытаясь выглядеть оставшегося на берегу брата, но, кроме песка и солёной воды вокруг, ничего не находил.       Сердце бешено колотилось, пытаясь проломить грудную клетку. Дыхание спёрло. Я беспомощно часто моргал ресницами, периодически с головой уходя под воду. Мне было страшно. Очень страшно. Не передать словами, что за стресс я испытывал в моменте.       Я попытался успокоиться, но дыхание сбилось, и мне физически не хватало воздуха. А взгляд в панике цеплялся за отделяющейся берег. На глазах наворачивались слёзы, но я продолжал грести в сторону берега без остановки.       Вдруг я увидел где-то в метрах пятидесяти от себя плывущую в мою сторону знакомую макушку. Тёма. Тёмочка. Мой брат. Он был рядом!       Альфа помахал мне рукой в сторону, и я поплыл из последних сил туда, куда он показал. Через метров пять я почувствовал, что море меня перестало утягивать в свою глубь и отпустило. Я не знал, плакать мне или смеяться, хотелось делать всё одновременно. И пока я лихорадочно пытался привести себя в чувство и успокоить отбивающее чечётку сердце, ко мне подплыл брат. Мой старший. Мой альфа.       По его побелевшему, как мел, лицу и испуганным большим глазам я понял, что он не на шутку испугался, как и я. Возможно, даже больше, чем я.       Я барахтался рядом с ним, едва удерживаясь на плаву. Все свои силы я оставил здесь, пытаясь хоть чуть-чуть приблизиться к берегу.       — Хватайся за шею, только не топи меня, иначе оба утонем! — резко командным тоном сказал брат.       И я вцепился. Мёртвой хваткой. Обвил его загорелую шею своими худыми руками и тяжело задышал его хвойным феромоном, постепенно успокаиваясь. Теперь же берег был всё ближе и ближе, а дыхание Артёма всё тяжелее и тяжелее.       Из воды мы оба выходили так, будто ноги отказали. Падая и снова вставая на негнущихся ногах.       Оказавшись на пляже. На родном и любимом песке. Я упал на четвереньки, чувствуя мокрые песчинки под ладонями и так сильно радуясь им.       Тёма прошёл мимо, тяжело дыша. Он сел чуть подальше и посмотрел на меня уже более осознанно. Без той паники, что была только что в море.       — Ты никогда не слышал на счёт отбойных течений?!       Вопрос его мне показался неуместный. У меня до сих пор тряслись от слабости и пережитого стресса и руки, и ноги. Стучали зубы. Дрожали пальцы.       — Нет… —тихо ответил я. Сил паясничать не осталось. Я только что чуть не утонул, а брат спас мне жизнь.       — Ты в него попал. Сень, я так испугался… Иди сюда. Смотри, как руки трясутся. — Альфа вытянул вперёд свои широкие ладони, и я заметил, как их действительно не слабо так потряхивало. — Я думал, не успею. У меня вся наша жизнь перед глазами пронеслась… — тихо закончил Артём.       Я медленно на карачках подполз к альфе. Моё сердце всё ещё быстро билось. Пульс хоть и более-менее восстановился, но я всё равно продолжал быть взволнован.       Я подполз так близко, что Артём немного растерялся и снова отпрянул от меня. Заметив такую реакцию брата, я немного отодвинулся и встал на колени, чувствуя, как песок больно впивается в них.       Я был живой! И всё благодаря Тёме, но… Почему-то я хотел ему сделать больно. Хотя бы своим противным языком, потому что его отторжение меня ранило. Безумно больно и горько.       — Лучше бы ты дал мне утонуть! — обиженно выплюнул я и вытер скатившиеся по впалым щекам слёзы.       Я попытался встать на ноги, чтобы уйти отсюда, но Тёма, видимо, оклемавшись от пережитого стресса и шока, резко подскочил и со всей силы дёрнул меня в свою сторону за руку. Я свалился в песок половиной лица, неуклюже впечатываясь в него, но тут же вскакивая.       — Ты что несёшь?! Совсем, что ли?! — Из глаз брата метались гневные молнии. Ноздри раздулись. Он тут же снова схватил меня за предплечье, не давая мне встать. Нависая надо мной       — Я тебе жизнь спас не для того, чтобы ты такими заявлениями кидался, придурок! Приди в себя, ты совсе…       Дальше я не дал ему договорить. Снова впиваясь в его губы. Но в этот раз с напором. Хватая за такие же, как у меня, слегка отросшие русые мягкие волосы на затылке. Проталкивая в его рот свой язык. Моя серьга звякнула об его стиснутые зубы. Он не хотел отвечать на мой поцелуй.       — Ну же, Артём! Пожалуйста. Один раз. Пожалуйста, пожалуйста… — горячо зашептал я брату в губы. — Я хочу тебя. Безумно хочу, твой феромон сводит меня с ума. Твоё тело. Твои губы, глаза… Тём… Я… Люблю тебя. Так сильно… Так долго… Тебя одного. Тём, позволишь? Всего один раз…       Я отстранился немного от брата и заглянул в его глаза. Он был в недоумении. Всё ещё напуган и очень сильно растерян от моей напористости. От моих без конца рвущихся изнутри признаний.       — Не отталкивай меня, ладно?!       Я мягко надавил брату на его крепкую грудь. И он поддался, опускаясь на песок. Я сразу же, не теряя ни секунды драгоценного времени, забрался на него сверху.       Артём вытянул на песок перед собой ноги и в него же упёрся руками по обе стороны от себя.       Он не говорил ни «да», ни «нет». И я решил действовать. Снова приблизился к его губам и поцеловал. С жаром испепеляющим меня изнутри, обжигая своим дыханием его красивые губы. Взял его податливое лицо в свои ладони, снова поцеловал. Максимально нежно. Насколько вообще умел и был способен. Отодвинулся. Снова убедился, что нет отвращения на хорошеньком личике с редкими тёмными веснушками, как будто случайные брызги шоколадной акварели попали на его лицо. Лишь красивые зелёные глаза были закрыты. И из-под опущенных век, видно было как дёргается радужка. Подрагивает, мечется из стороны в сторону. Тёма волновался не меньше чем я, позволяя мне сейчас творить с ним такое.       — Я люблю тебя, слышишь? Всегда любил, как только познал, что такое мокрые сны.       Губы брата были мягкие, но в то же время плотные. До безобразия вкусные, хоть и солёные от морской воды. Когда я попытался поцеловать его с языком, он больше не сопротивлялся. А я и пользовался моментом, пока оба были в замешательстве из-за случившегося. Кусая его губы, терзая их своими, играя с его языком…       Снова усилившийся феромон мне просто сносил крышу, словно я какая-то течная омега. Я дёргал брата за волосы, вылизывая его. Не мог надышаться им. Соски давно затвердели от возбуждения. И когда я прижался теплым металлом на вставших сосках к груди брата, то почувствовал, как его руки накрыли мой зад. Альфа поплыл. Альфа попал.       — Ты пахнешь как любовь… Моя, слепая на все предрассудки, любовь к тебе… — я тихо прошептал эти слова в ухо моего старшего. А после лизнул край раковины уха, прикусывая мочку. Сердце снова бешено билось. Дыхание моё было неравномерное, с задержками.       Я сильнее заёрзал на коленях альфы. Но Тёма, как руки положил, так больше и ничего не делал. Две сущности боролись в нём. Похоть и здравый смысл. И каждая была сильна по-своему.       Я же, понимая, что рыбка может соскочить с крючка, сместил свои поцелуи всё ниже и ниже. Ведя губами вниз по груди, животу, по гладко выбритой блядской дорожке от аккуратного пупка всё ниже и ниже. Ловко засунул руку в его боксеры и сжал в руках член своего родного брата.       Тёма не смог сдержать затяжной стон. Сексуальный, надрывный. Я знал, что ему надо было помочь. Стянув с несопротивляющегося брата мокрые трусы, чуть ниже колен — дальше было плевать — я торопливо накрыл розовую головку своими губами, сорвав ещё один стон уже более пошлый и несдержанный.       — Остановись! Сень, так нельзя… — беспомощно прошептал опомнившийся брат, глядя на меня сверху вниз, едва приоткрывая веки с дрожащими тёмными ресницами.       Я на это лишь глубже взял в рот довольно внушительных размеров член. Я ласкал его языком, впиваясь в его плоть, как пиявка. Желая высосать из Тёмы все соки, чтобы у него не было пути обратно. Не сейчас, когда безумие захлестнуло нас обоих, а потом, когда пелена наваждения спадёт и останется лишь реально случившийся здесь факт нашей близости.       Тёма глухо стонал, закрыв глаза. Да, он слишком долго ждал сексуальной разрядки и теперь не мог остановить меня, даже если бы захотел, не смог бы.       Инстинкт альфы требовал окончания сих действий и желательно оргазмом. И я старался, как мог. Понимая, что я далеко не профи и, возможно, что мои ласки так себе, но из-за длительного воздержания альфа получал нереальное удовольствие от каждого моего движения и прикосновения к его интимной зоне.       Я брал глубоко в рот так, что до рвотных позывов, и мне всё было мало. Когда я поднял свой взгляд вверх, то увидел, что Тёма смотрит на меня, но взгляд его не был ясный, а такой, словно он хорошенько принял на грудь. Или закинулся чем-то, пока я не видел. Мы были одурманены оба. Стрессом. Желанием. Инстинктами. Я — неправильными. Он — животными.       Артём, ведомый уже полным чутьём альфа-самца. Освободил одну руку, оставив опорной всего лишь правую. Левой крепко схватил меня за волосы и стал насаживать мой рот на свой член с той скоростью и ритмом, какие нужны были ему, чтобы кончить. И я старался не задевать его плоть зубами, захлебываясь собственной слюной, но чувствуя полное удовлетворение внутри от всех действий брата.       Я хотел быть его сучкой. Пусть не омегой, но хотя бы половым партнёром, которого он так будет брать всегда и доставлять мне это мазохистское удовольствие этими красивыми крепкими руками. Мои губы были на его члене. Руки на крепких напряжённых ягодицах. Но мне всё было мало. Для полного удовлетворения не хватало ещё его члена в своей заднице.       Но вот Тёма шумно задышал и резко выпустил мою голову из своих рук, желая отстраниться. Брат хотел кончить в руку, но я ему не дал, удерживая его член во рту. И совсем скоро я почувствовал, как его сперма наполнила мой рот, стекая в горло.       Артём отстранился от меня, тяжело дыша и содрогаясь от накрывшего его оргазма. Припухшие от поцелуев губы были сексуально приоткрыты. Взгляд всё ещё был нечитаемый. Я мог кончить только от одного наблюдения этой картины.       Я дотронулся кончиками пальцев до его узла, предназначенного для осеменения омег, и прохрипел:       — Хочу, чтобы он оказался во мне…       Тёма беспомощно посмотрел на меня и так же хрипло прошептал:       — Он тебя порвёт, если окажется в тебе…       — Просто хочу… и всё… — упрямо повторил я своё желание.       Затем я снова потянулся к губам своего брата, но он тут же отвернулся от меня. А после встал на ноги, пряча свой опавший член со всё ещё набухшим узлом в боксерах. Способность мыслить здраво снова вернулась к нему. И он, больше ничего не говоря и не глядя на меня, пошёл куда-то в сторону песчаных барханов, скрывающих одинокий посёлок.       И я сидел и смотрел ему вслед, физически ощущая его отвращение от меня и себя самого. Практически осязая его желание держаться как можно дальше от меня.       Мой член, всё ещё стоявший, неприятно тёрся об мокрую ткань плавок. Мне тоже хотелось разрядки, и я медленно лёг на прогретый солнцем песок. Раздвигая в стороны ноги и обхватывая свою плоть. В голове на репите крутилось всё то, что только что произошло прямо здесь и сейчас. Тёма. Его губы. Сильные руки. Вставший на меня член.       Я ласкал себя, чувствуя тёплый ветер на лице. И как одиноко поднятые песчинки скользили по мне. Яркие лучи июньского солнца обогревали мою замёрзшую душу. Феромон Тёмы всё ещё окутывал меня, но быстро выветривался, уносимый ветром, потому что я не был омегой и запах ко мне не цеплялся.       И я понимал, что всё, что произошло здесь между нами, случилось всего лишь из-за пережитого стресса. Когда ты на грани жизни и смерти, все предохранители отключаются. И я воспользовался этим моментом в свою пользу.       Понимал, что поступаю неправильно, грязно и подло, но ничего не мог с собой поделать.       Я был эгоистом. Эгоистом и собирался умереть. Я не думал о Тёме в тот момент, лишь о себе.       Да, понимал, что брату после будет плохо. Что он начнёт сильнее загоняться из-за случившегося. Возможно, возненавидит меня и себя, но я хотел… И я получил то, что хотел. Не до конца, но всё же…       Я сухо кончил от своей руки. Физическая разрядка, ничего больше. Без брата всё было не то.       Хотел, чтобы Тёма чувствовал то же, что и я, но я не мог навязать ему свою любовь. Лишь воспользоваться его телом физически, что, собственно говоря, я и сделал. И теперь, сидя один на песке, страдал. Хотелось рвать волосы себе на голове, чтобы хоть немного отвлечься от этих нелёгких дум. Хотелось уехать куда-нибудь подальше, чтобы никому не мешать жить, но я не мог. Хотел, но не мог.       Артём был так близко физически, в одной со мной постели, и так далеко ментально. Где-то там строил планы на будущую жизнь с омежкой Олесей. Знал, сколько детишек хочет и в какой клинике будет работать, когда закончит университет.       Альфа был слишком высоко. Вознесённый на пьедестал нашими родственниками. Похвалой мамы, гордостью отца. Моей любовью. Дядиным уважением.       А я… Я пал слишком низко. Соблазнил, воспользовавшись его слабостью, несмотря на то, что он ценой своей жизни спас сегодня мою. Мой сердечный брат.       Мой хрупкий мир, который расцветал рядом с ним, сейчас увядал. Солнце, что ярко продолжало светить в небе, тускнело на глазах. Тепло его переставало согревать меня. Море казалось враждебным и чем-то инородным, как в фильме «Интерстеллар». Где-то там, далеко на горизонте маячила гигантская волна, которая должна была разбить меня. Разорвать в щепки своей реальностью. Но она не спешила. И её минуты — мои годы — протекали медленно и мучительно. А песок, которому я обрадовался в первые секунды спасения, теперь снова был ненавистен.       Шойна могла стать моим личным островом Парадиз, но предпочитала оставаться геенной огненной. Грязным чистилищем для моих несбыточных надежд, обращённых к моему брату. Моему альфе…       Я сидел на песке. Зарывался ступнями в крошечные частички, думая обо всём этом. Хотел плакать, но не мог. Слёзы не были моей возможностью облегчить душу. Такая функция мне была недоступна. Оставалось гонять в голове бесконечный поток мыслей, как отбойное течение, уносящих меня в пучину хаотично переплетённых эмоций и чувств.