Ты мой или ничей

      Пятница. М-м-м… Запах разврата. Полупьяных тел в клубах. Чьих-то сбитых кулаков. Разгорячённой молодёжи. Беспорядочного секса. Просранных впустую денег. Пьяных, тупых поступков. Измен. Чьих-то слёз. Вида чьей-то потекшей туши. Чьей-то блевотины в грязном туалете клуба с мокрыми полами и разбросанной мимо урны бумагой. Пятница. Запах феромонов, пота и похоти, густой, как кленовый сироп, и такой же мерзкий на вкус. Время глупых поступков и тупых разговоров. Разорванных в чужой тачке дешёвых сетчатых колготок. Спущенных без согласия трусиков. Скорости, сподвигнутой алкогольным опьянением. Нарушения чьих-то личных границ. Время безумства. Время пожить для себя. Обнажить свою гнилую личину алкоголем. Дать волю внутреннему зверю. Оголить клыки. До воскресенья, чтобы потом обратно забраться в кокон под названием «будни» до следующей пятницы. И так — пока есть силы и желание. Из недели в неделю. Из месяца в месяц. Из года в год. Редкие крупицы свободы и счастья, полузабытые, стёртые алкоголем и выпадением из жизни на несколько дней… Это всё — пятница.       Я сидел в комнате один. Артём ушёл гулять ещё часа полтора назад. А я сидел тут на нашей постели и хлестал водку, которую выпросил у Акима. Мне было плохо. Тошно. Страшно обидно за себя. Больно морально. Я не рассказал ничего Олесе, хоть брат и вернул мне телефон со словами: «Давай, дерзай», и даже видео не удалил, чтобы мои слова можно было прикрепить доказательствами. Но я не смог. Хотел, но не смог. Не настолько я был мразью. И после такого поступка Тёмы внутри вдруг стало так пусто. Словно густую, непролазную чащу из моих мыслей выпилили, выкорчевали всё до последнего пня, оставив после себя лишь пустое, перерытое поле, которое, чтобы засадить обратно, потребуется как минимум ещё двадцать лет.       Я сидел с полупустой бутылкой в руках. Мне хотелось выдавить из себя это чувство жалости. Жалости к себе. Глаза были на мокром месте, но я не плакал. Словно был невидимый барьер в глазах, который не давал слезам возможности покинуть меня.       Я пил. Один. Как самый последний алкаш. Пытаясь утопить в мерзком привкусе водки свою боль. Свою горечь. Свои незадавшиеся, никому не нужные, в том числе и мне, чувства. Мерзкие на вкус и цвет, как педофилия. Но мне мало что помогало. Я раз за разом обжигался об себя же. Что мне было делать в этой ситуации? Как избавиться от того, что я абсолютно не контролировал?! Как жить дальше? Учась в одном университете и живя в одной квартире. А теперь и разделяя одну постель. Моя сила воли была на исходе. Последнюю её каплю я использовал там, в море, пытаясь скрыть свою ревность. Больше не было сил. Больше не было желания держаться. И я боролся с самим собой, пытаясь остаться на светлой, «хорошей», правильной стороне. Но что есть правильно, если я этот путь не выбирал?! Если получилось как получилось? Это было нечестно! Чувства, что я испытывал, просто были. Я их не придумал. Не навязал себе. Просто они из братской, сильной любви из детства переросли в нечто уродливое и неправильное. С возрастом добавилась не только платоническая, но и плотская любовь. Желание. Влечение. И я просыпался и засыпал каждый день с мыслью, что я брак.       Брак, который случайно выжил и отравлял всем окружающим своим существованием жизнь. Пока нет, но стоило мне открыть рот, как всем бы стало плохо. Не по себе. Папа бы взбесился. Мама бы заплакала. Тёма по-любому бы словил ступор.       И я молчал. Пока молчал, все были счастливы. Все — кроме меня. Меня это счастье неведения не касалось, а как хотелось бы, если честно. Моя семья была дружной и любящей, но что будет, если я открою рот?! Её не станет. Это будет слишком мощный удар. Словно бульдозер снесёт своим огромным тяжёлым шаром дом. Пусть дом стоит на крепком фундаменте, но внутри он полый, и ему не устоять перед натиском демонтажной техники. Дом падёт, и я останусь на улице. Один. Ни с чем. Без семьи. Без брата. Но… с чувствами, которые никуда не денутся, пусть хоть весь мир рухнет в одночасье.       Я снова сделал большой глоток водки, чувствуя, как она обжигает мой пищевод, пока спускается по нему в желудок. Я раньше не пил никогда, не было интереса. Но везде, всюду: в жизни, в фильмах, в книгах — показывали, что с алкоголем становится легче. Но мне почему-то легче не становилось. Меня не отпускало, наоборот, накрывало по новой с головой. Я впитывал в себя эту мерзостную жидкость. Но она не помогала. К сожалению, не было лекарства от моей болезни. Его просто не было, и всё! И алкоголь не помогал, он только усугублял ситуацию.       Я буравил тяжёлым взглядом прозрачную квадратную бутылку в руках. Я думал. Много думал о том, как мне поступить. Что делать дальше? Идти в клуб или нет? Тёма точно был там. Я страшно желал его видеть и в то же время не желал видеть совсем. Я разрывался от этих полярных чувств.       Я пытался отвлечься фильмом, «Камасутрой», зачем-то всё ещё лежащей в моих вещах, звонком Кириллу, до которого так и не дозвонился. Но ничего не помогало. Словно я дошёл до распутья, и мне нужно было принять какое-то конкретное действие, и без этого я не мог двигаться дальше. Что выберу я? Что? Я? Выберу?       В тёмном деревянном строении, в тусклом коридоре на входе, почти ничего не освещала старая лампа накаливания. Чтобы попасть внутрь, мне не надо было иметь какой-то билет. Двери «клуба» были нараспашку. Оттуда непрерывным потоком лилась современная российская попса.       На часах был час ночи. Я шёл упрямым шагом на подгибающихся от выпитого спиртного ногах. На мне были обуты дорогие кроссовки Кирилла, в которые уже достаточно попало песка, но алкоголь притупил мои чувства неприязни к мелким крупинкам. Я оделся в тёплую клетчатую рубашку, под которой ничего не было, и простые синие джинсы, рваные на коленях. Всё-таки в общество шёл, а не в огород.       Я уже с улицы чуял смешавшиеся феромоны, особенно брата. Так чётко и ясно ощущал его на языке, словно прокусил хвойную иголку, случайно попавшую мне в рот. И феромон омеги, что тёрлась с моим братом, тоже. Я посильнее сжал в руках на треть выпитую бутылку. В глазах всё плыло. Я был пьян. Сильно пьян. Еле стоял на ногах. Раза два упал мордой в ненавистный песок, пока шёл по посёлку.       Войдя внутрь помещения, откуда гремела музыка, я огляделся. Все окна были занавешены плотной тканью, чтобы не пропускать свет полярного дня внутрь. В середине на потолке висел диско-шар из девяностых. Почти ретро. Он вызвал на моих губах кривую ухмылку. Тут были даже несколько прожекторов, пускавших по стенам, полу и потолку танцующие разноцветные блики, но всё это было так убого. По-деревенски. Хотя мы и были в глубокой деревне, отрезанной от цивилизации, затерявшейся в песках «арктической пустыни».       Не то чтобы я был завсегдатаем городских клубных тусовок, но парочку раз Кирилл меня затаскивал в свои любимые заведения города, и обстановка, мягко говоря, сильно отличалась от здешней. Я шагнул вглубь, разглядывая омег и альф, что здесь собрались. Всего человек пятнадцать, может — двадцать. Я не мог сфокусироваться, перед глазами всё плыло. Я искал глазами брата. И нашёл. Но прежде скользнул взглядом по кучке альф с омегами у импровизированной «барной стойки» — в виде длинного стола, тянувшегося вдоль стены, заставленного разными банками пива и напитков покрепче. На него так же с краю были свалены чьи-то сумочки и куртки, ведь ночью было далеко не жарко.       Я кусал губу, стоя на одном месте и не зная, что мне делать дальше. Зачем я здесь? Чего хотел? Почему застыл?       Я чувствовал себя жалко. Хотелось бунтовать. Парочка омег извивалась в танце под убогий трек с бьющими по ушам басами. Колонки хрипели. Светодиоды били по глазам, в которых и так всё было размыто.       Я думал, лихорадочно мыслил, пытаясь понять, как мне привлечь внимание брата. Но просто подойти к нему мне было мало. Мне хотелось эпатажа. Скандала! Мне хотелось чьих-то слёз, не моих. Истерик. Безумства. Хотелось крови и… секса. До дрожи в коленках хотелось. Вдыхая феромон альфы с расстояния. Он был здесь не один, но я чувствовал только его и возбуждался. Моя кровь закипала, как раскалённое масло. А Тёма был водой, которой меня пытались потушить, но всё это вызывало лишь пожар. Яркий и охватывающий всё вокруг, возвышающийся над нами обоими. Обжигающий, но не сжигающий дотла.       Заметив в отдалённом углу танцующую омежку с пляжа, что в день разгрузки корабля чуть не проделала во мне дыру, я двинулся в её сторону. Но рядом с ней тёрлась пара альф, так что я, немного поразмыслив, решил не лезть на рожон, просто подошёл к столу у стены напротив. Тут как раз были свалены в кучу куртки, и никого рядом не было.       Во мне было слишком много алкоголя. Омега, почуяв мой запах, обернулась, и я ей пьяно улыбнулся, поймав зрительный контакт. Она смотрела мне прямо в глаза, и я видел нескрываемую симпатию к своей персоне. Омега была явно рада меня здесь видеть. Ну, хоть кто-то. Я поманил омежку указательным пальцем, похлопывая по столу, на котором сидел, рукой, как бы приглашая её составить мне компанию. Она чуть расширила глаза и, отстранившись от наклоняющегося к ней альфы, показала мне пальцами «ок» где-то в районе бёдер, чтобы альфа, что тёрся с ней рядом, не заметил. Потом что-то шепнула ему на ухо и сделала вид, что пошла на выход из «клуба».       Я посмотрел в сторону Артёма. Он стоял чуть дальше середины зала, рядом с ним вплотную танцевала омега. Совсем низенького роста, едва ли там было метр шестьдесят. Она виляла миниатюрными бедрами из стороны в сторону под грохочущий трек. Причёска у неё была довольно короткая, что-то вроде пикси. На ногах скини-джинсы и короткое худи, которое оголяло каждый раз её плоский живот и спину, как только она поднимала руки. Горький шоколад. Этот феромон принадлежал ей. Тёма стоял рядом и не сводил восхищённого взгляда с этой малышки, а потом он подошёл к ней вплотную, заставляя омегу немного замедлиться в своём танце. Девушка тряхнула в сторону чёлкой и высоко задрала подбородок, их взгляды встретились. Мой брат очень лучезарно улыбнулся и засмеялся, что-то говоря своей новой подружке, его руки довольно плавно накрыли её ягодицы и сочно так сжали их в своих руках. Я аж задохнулся от возмущения. Даже взгляд прояснился.       Артём потянул омегу на себя, подхватив под бёдра. А та и рада была на него запрыгнуть. Я тяжело дышал, наблюдая всю эту картину. Мне хотелось подлететь к ним. Столкнуть с него эту шкуру, чтобы она упала и ударилась своей тупой коротко стриженной башкой об пол. Чтобы эта шмара не лезла между мной и Тёмой, но…       Артём первый склонился и потянулся к её губам. И потом они слились в страстном поцелуе. Я чувствовал, как усилились феромоны обоих. Буквально лишая меня кислорода, заставляя дышать их химией через открытый от возмущения рот.       А потом ко мне подошла та омега, что проявляла ко мне чересчур много внимания, когда я попадал в поле её зрения.       — Привет. Твой брат говорил, что ты не любишь такие тусовки, — омега протянула мне свою руку. — Меня зовут Лера. Для друзей Лерчик. А ты Арсений, я знаю.       Омега приятно улыбнулась и заправила выбившуюся прядь прямых русых довольно длинных волос за ухо. Я нехотя пожал её маленькую ладонь.       — Кажется, ты тут не одна? — Я кивнул головой в сторону альф, что распивали пиво и что-то бурно обсуждали уже с другими альфами. Я знал, что все здесь друг друга знают.       — А-а. Ты о Жорике и Гоге?! Это мой брат со своим лучшим другом, что вечно клеит ко мне свои ласты, но он в пролёте. Ты не хочешь потанцевать?       — Нет. Я слишком пьян. Ловлю вертолёты и пытаюсь не отключиться. Да и вообще я не в настроении. Сам не знаю, зачем сюда пришёл. — Я закрыл глаза, прежде скользнув взглядом по брату с новой шкурой. В области сердца неприятно закололо.       — Ты очень приятно пахнешь. Знаешь, тут на полуострове не так уж и много альф. Это и так заметно, так что извини, если я слишком навязчивая, просто ты мне понравился, и я решила действовать.       Я смотрел на симпатягу перед собой, рьяно пытаясь сфокусироваться и рассмотреть её лицо поближе, но всё двоилось, и я никак не мог этого сделать. Вроде не уродина — уже хорошо.       — Ты тоже ничего, — вышло как-то слишком наотъебись, но омега проглотила.       — Твой брат зря время не теряет. Не хочешь так же?!       Девушка бесцеремонно подошла ближе и, раздвинув мои ноги, встала между ними.       — Ничего не хочу… — прошептал я, закрывая глаза.       Вертолёты накрывали достаточно сильно. Всё плыло куда-то в разные стороны, голова кружилась, словно я злоупотребил каруселью-«тошниловкой» из детства, которая имелась в каждом дворе. Мне было уже очень хреново. Тошнота поднималась к горлу, но рука продолжала сжимать стеклянное горлышко открытой бутылки водки.       — Да ты в говно! — наконец заметила моя новая знакомая и провела кончиками аккуратных ногтей с розовым лаком по моей линии подбородка, а потом её пальцы опустились ниже, вскользь задев кадык. И остановились они там, где начинался ворот моей рубашки.       Мурашки побежали по моему телу. Меня давно так никто не трогал. Вроде ничего из ряда вон, но как-то слишком уж интимно это мне показалось. Я тяжело сглотнул вязкую, горькую от алкоголя слюну. Мне не хотелось открывать рот, я понимал, что оттуда разит не слишком приятно, перегаром.       Девушка убрала от меня руку, разглядывая вблизи моё лицо, продолжая касаться своим горячим телом моих расставленных в сторону ног. Я чувствовал её феромон — клубничный, яркий, летний. Она блуждала вызывающим взглядом по мне. Мы оба понимали, чего хочет она. Но наши желания не были обоюдны.       Я не знал, зачем позвал её к себе, и теперь хотел отшить омегу. И пока формировал в пьяной голове необидную фразу, после которой планировал слиться, Лера думала иначе. Она резко притянула меня за грудки к себе, впиваясь мягкими розовыми губами в мои покусанные и обветренные. Её горячее дыхание коснулось моей кожи, и я замер, словно ящерица, которая думает, что её никто не видит. Я не мог ни оттолкнуть омегу от себя, ни притянуть к себе сильнее. Я просто застыл в замешательстве. Чувствуя жар её тела, но не чувствуя ответной реакции от своего организма.       А потом я снова посмотрел в сторону своего старшего брата. Он смотрел на меня и, поймав мой взгляд, показал большой палец вверх. Словно я делаю что-то невероятное. Какие-то успехи в личной жизни, и он это оценил по достоинству.       Этот жест был ужасен. Моё сердце рухнуло вниз, разбиваясь в лепёшку в моих ногах. Веки тяжело опустились, перед глазами всё застилала тёмная пелена. Я чувствовал феромоны. Брата, незнакомки, что тёрлась рядом с ним, омеги, что открыто соблазняла меня здесь и сейчас. Но я ничего не хотел. И при этом продолжал отвечать на её поцелуи, позволяя углублять их. Она буквально вылизывала мне рот. И я вяло отвечал на эти провокационные ласки, едва открывая свой рот.       Но всё продлилось недолго. Я почувствовал, как омегу отрывают от меня. Чьи-то феромоны приблизились слишком близко. Я не успел открыть глаза, как почувствовал удар кулака в лицо. Точнее, в скулу. Сильный удар. Моментально отрезвляющий меня. Я слетел со стола, как мешок картошки, рухнул на деревянный пол клуба, полусгнивший, пахнущий сыростью и песочной пылью. Моя бутылка водки отлетела в сторону, расплёскивая своё содержимое, и со звоном покатилась по деревянному полу.       — Какого?! — Я не успел возмутиться, как в меня полетела чья-то нога.       — Ты что делаешь?! Прекрати, Гога!!! Я не твоя омега. — Рядом визжала Лера, бросаясь на своего несостоявшегося ухажёра.       «Ловко» увернувшись от пинка в лицо, я почувствовал рвотные позывы. Перевернувшись на карачки, я чуть отполз в сторону от орущих.       Гога бросался уже на Леру, обзывая её всеми ругательствами, которые знал, на «Ш» и «Б». Лера орала в ответ, грозясь выцарапать помешавшему ей альфе глазёнки. И её брат пытался их разнять, не давая произойти гендерному неравенству. Ведь альфа не должен был опускаться до такого, чтобы колотить омегу.       Тут уже и остальные стали подтягиваться на разыгравшуюся ссору. Артём тоже подлетел довольно быстро, протягивая мне руку, которую я с злостью оттолкнул, оставаясь сидеть на полу, и сходу задавая вопросы:       — Вы чего? Что это у вас тут происходит?!       — Брата своего научи не уводить чужих омег! — орал Гога, брызгая во все стороны слюной, но на Тёму кинуться не пытался. Разница в габаритах пугала его. И альфа ограничивался лишь гневными претензиями.       — Она сама выбрала Сеню. Сама подошла к мелкому. Так в чём твоя претензия?! Конкретнее говори! Не пытайся очернить малого, я наблюдал за ним с того самого момента, как он только сюда вошёл. Ну что, Лер, подтвердишь, что всё произошло по твоей инициативе?       Тёма посмотрел на омежку, что ещё недавно терзала мои губы, и она согласилась с ним.       — Да, Гога. Мне нравится Арсений. Я сама к нему подошла. — после этих слов омежка заискивающе посмотрела на меня в ожидании хоть какой-то реакции.       Я зажмурился, не в силах больше сдерживать содержимое желудка, и, резко развернувшись в другую сторону, стал блевать, издавая отвратительные звуки.       Обсуждение произошедшего резко переключилось на меня. Я чувствовал, как большинство с отвращением смотрели на то, как я пытаюсь выблевать вместе с водкой свой умирающий в агонии желудок.       — Сень, ты в порядке? — Артём снова навис надо мной.       А я чувствовал, как ото рта тянулась вязкая слюна куда-то в сторону моей же рвоты. Я вытер её рукавом рубашки под любопытные и местами брезгливые взгляды окружающих меня людей.       Твари бесили меня. Всё сразу! Клуб бесил. Отвратительная попса тоже. И мерзопакостные светодиоды, бившие по глазам, бесили в первую очередь.       — Отвали! — Я одним рывком попытался подняться на ноги, но не получилось. Позорно плюхнулся обратно на пятую точку, встречаясь с разочарованным взглядом Лерчика, которая минуту назад узнала, что её «принц» умеет блевать. И вообще, он живой человек.       Я не только блевать умел, но ещё и спать, и жрать, и срать. Хотел ей сказать это в лицо, да толпа вокруг отпугивала моё ораторское искусство.       — Сень, ты просто в говно, давай я отведу тебя домой. Зачем надо было так нажираться?!       Тёма, не мешкая больше, схватил меня за шиворот моей любимой тёплой клетчатой рубашки и дёрнул вверх, одним рывком поднимая меня на подкашивающиеся ноги.       Я бы ещё хотел повыёбываться, но сил больше не было. Я погружался в какой-то транс. И в то же время хотел, чтобы Тёма увёл меня отсюда как можно дальше и остался со мной. Гладил бы меня по волосам, прижимал бы к своей груди. Поэтому я не сопротивлялся.       Старший брат обнял меня крепко за талию, позволяя облокотиться всем своим весом на него, и поволок на выход. Его шкура-изменщица последовала за нами следом, медленно плетясь позади. Я не мог её видеть, но безусловно чувствовал её феромон. Отвратительный. Вызывающий у меня рвотный рефлекс.       Когда мы вышли на улицу, то снова оказались при свете дня, с учётом того, что на часах по-прежнему была ночь. Холодный ветер со стороны моря обдувал моё лицо, пытаясь помочь мне протрезветь. Но всё было тщетно.       Я крепко вцепился в руку брата, и, как только мы вышли на улицу, тут же снова проблевался. Желудок и лёгкие поменялись местами. Мне было до отвратительного больно и мерзко от самого себя. Как только я смог снова нормально дышать и рвотные позывы прекратились, я тут же резко оттолкнул руку брата и повернулся к шкуре, тихонечко стоявшей позади нас.       — Тупая шлюха, долго ты ещё будешь ходить за нами?!       Омежка беспомощно захлопала большими карими глазами. На её лице тут же вылезла обида вселенских масштабов, а в глазах появились слёзы.       — Ты в курсе, что его дома осталась омега ждать?! Такая же наивная прошмандовка, как ты. Какие же вы всё-таки безмозглые создания!       Я хотел плюнуть в ноги девушки, но попал на её светлые кроссовки.       — Больной! — сквозь слёзы бросила Аня и скрылась в коридоре деревянного строения.       — Ты что творишь?! — Артём снова схватил меня больно за руку и резким рывком развернул меня лицом к лицу, заставляя посмотреть в свои возмущённые зелёные глаза, полные гнева и неприязни. — Зачем лезешь опять куда не просят?!       — Просто хочу, вот и всё… — я не пытался вырвать свою руку из хватки брата. Я упрямо смотрел глаза в глаза, не собираясь проигрывать в этой битве взглядов. — Эти прошмандовки только этого и заслуживают…       — Боже, ну почему ты такой!!!       — Какой такой?! — Вышло как-то сипло, надрывно, словно наступили на писклявую игрушку, и она издала свой противный визг, а потом обратно стала с шумом всасывать воздух.       — Блять, я не знаю, Сень, такой противный. Неугомонный, бестолковый. Вечно лезешь в какие-то неприятности. Вечно всё у тебя не как у всех!!!       Тёма сильно сжимал моё предплечье, не желая выпускать его из своих тисков. Я смотрел в глаза брата и не мог выдавить из себя ни слова. В горле встал ком. Такой, что не сглотнуть, никуда не деть. Я беспомощно стоял как вкопанный, не сводя упрямого взгляда с брата.       — Пора повзрослеть, Сень!       Снова эти нравоучения. Я будто бы слышал слова своих родителей устами брата. И мне хотелось его ударить, но я продолжал едва стоять на ногах, удерживаемый крепкой хваткой старшего.       Хвойный феромон окутывал меня, как приятный, мягкий, тёплый плед в осенний ненастный день. Он согревал меня, не давая мне сорваться на крик. Я будто бы наблюдал за нами в качестве третьего лица, поэтому не встревал, желая узнать, что же всё-таки думает обо мне мой старший братик. Мой альфа. Моя первая и последняя любовь. Больше я себе эти чувства не позволил бы. Да и сейчас едва ли я что-то вообще контролировал в этой ситуации и этих чувствах.       — Ты маленький эгоистичный мальчик, который всегда думает только о себе, но мы уже не дети. У каждого свой путь взросления. Свои препятствия и шишки на пути к взрослой жизни, так чего ты всё лезешь ко мне, не пойму?! Вечно путаешься под ногами, мешаешься, перетягиваешь на себя одеяло. Вечно тебе всё не то и всё не так. Ты — это ты. А я — это я! И я буду делать то, что считаю нужным. Спать с тем, с кем считаю нужным. Когда и где захочу…       Тёма всё продолжал говорить и говорить. А я почему-то стоял, вцепившись в тактику: молчать, выслушивая всю эту гневную тираду альфы про свой путь, про какой-то там выбор. Хотя ему ли не знать, кто из нас ведущий, а кто ведомый?! Это не я хотел стать физиком-ядерщиком, но по велению родительской воли пошёл на врача. Это не мне изменяли и не один и даже не два раза. Это не я обожал походы, но продолжал забивать на свои желания и хотелки, потому что Маринка или ещё какая-то шваль не любила такой вид досуга. Это не я удобный для всех, кроме самого себя!!! Я как кость в горле для всей своей семьи и даже для самого себя, но я проживал свои чувства, а не жил для других, как это делал мой брат.       В моменте мне стало так плевать на своих родных. На дядю, прикованного к медицинской кровати. На нашу дорогую и любимую омегу-мать, что так рьяно пеклась о наших полезных и хлебных профессиях. На отца, что почти безвылазно горбатился в рейсах, чтобы прокормить нас и оплатить эту учёбу, так нужную нашей маме, но не нам. На всех окружающих нас здесь и сейчас людей на этом полуострове. Внутри будто щёлкнул засов, и дверь с противным скрипом приоткрылась, позволяя мне высвободить часть себя настоящего, спрятанного от всех, наружу.       Я наконец вырвал свою руку из ослабшей хватки брата и, собравшись с мыслями, сказал:       — А ты так ничего и не понял? За столько лет. За столько моих истерик…       Артём удивлённо захлопал своими длинными ресницами. На часах была глубокая ночь, но в небе светило солнце. Не так высоко, оно лишь кралось вдоль линии горизонта. Иногда поднимаясь чуть выше, иногда опускаясь.       Мы были у всех на виду, как на ладони. Не было мрака ночи, что покрыл бы все мои грешки, что я собирался сделать. И то ли я был таким отчаянным и смелым, то ли всему виной всё ещё шаливший в моей крови алкоголь, но я сделал шаг вперёд. Нос к носу, остановившись рядом с братом. Родным старшим братом. Таким красивым и таким недоступным. Так давно и горячо желанным мною. Не один год. И даже не два. Живущим в моих снах, искажающих реальность, что была у меня под самым носом. Моим. Красивым безумно и злым сейчас. Злым на меня. Но он не знал, что я люблю его… И я хотел и не хотел успокоить его. Я хотел, чтобы он знал…       Я подался вперед. Артём удивлённо попытался отшатнуться назад, не понимая, что происходит. Но я схватил его за затылок, удерживая его голову на месте, и привстав на цыпочки, поцеловал брата в губы.       Слегка, едва накрыл его губы своими, даже не успел скользнуть по ним языком, оставляя свои следы, свой запах, всего лишь прижался своими губами к его, как он меня с силой оттолкнул. С такой силой, что я упал в песок задницей и пьяно рассмеялся.       Именно такой реакции я и ожидал. Ничего удивительного для меня здесь не было, но обида от этого никуда не делась, сколько бы я себя к этому не готовил. Реальность оказалась куда больнее, чем мои домыслы на этот счёт.       Злость в глазах брата сменили недоумение и растерянность. Он автоматически рукавом своей толстовки попытался стереть со своих губ мой поцелуй. Словно это был какой-то чистый концентрат настоящей мерзости, что задел его губы.       — Ты что творишь?! Совсем что ли? И кто теперь пьянь, а, Сень?!       Тёма был растерян и напуган моими действиями. Он смотрел на меня, хмуря свои густые прямые брови. И несколько раз оглянулся по сторонам, пытаясь убедить себя в том, что этого позора никто точно не видел. Что все свидетели, что могли бы быть, сидели внутри здания.       Я поднялся на ноги. Меня шатало, даже когда я просто стоял на месте. Перед глазами всё плыло. Всё. Кроме лица брата. Его я помнил наизусть. Каждую его редкую веснушку на красивом ровном носу. Его выразительные зелёные глаза. Его аккуратно прижатые к черепу, немного вытянутые, как у эльфа, уши. Его красивый широкий рот, с довольно объемными губами и ярко выраженной ямочкой под носом. Его достаточно чёткий острый подбородок, который он никогда не задирал к верху, потому что не носил «короны». Я продолжал видеть его лицо, потому что я воспроизводил его по памяти. Но на самом деле не видел ничего, так как мой взгляд был расфокусирован.       Я знал, что брат был в шоке. Ощущал эту панику, возникшую в нём, в воздухе, окружающем нас. Альфа больше ничего не говорил, лишь сверлил меня тяжёлым взглядом в ожидании, что я что-то скажу, что это такая неудачная шутка и что я, поняв, что ему не смешно, отшучусь и извинюсь.       Но я тоже молчал, пытаясь сфокусироваться и увидеть, какой же всё-таки на самом деле был взгляд моего брата после случившегося. Он понимал, что произошло или нет? Отдавал себе отчёт в том, что я только что сделал?       Артём бездействовал. Конечно, это точно была не та ситуация, когда он мог бы угодить мне вразрез своим интересам, как и всегда. Я не течная омежка, каких он любит сношать в своей тёплой постели. Я — альфа. Его младший брат. Нечего было и надеяться на то, что он захочет взять меня и отыметь, как одну из своих шлюх. Пусть хотя бы и на раз, чтобы было, что вспомнить в одинокие вечера после…       Я поднялся на ноги, и отряхнул свою задницу от песка. Развернувшись в противоположном направлении от альфы, я шагнул в сторону, при этом сильно качнувшись. Чего говорить? Я был вдрызг пьян и едва держался на ногах. Мне больше нечего было сказать брату, и я пошёл в сторону моря. Пробираясь сквозь пески. Едва удерживая себя в равновесии. Давно уже не обращая внимания на мелкие частички песочной пыли на своих руках и зубах.       Я вывалил свою нелегкую ношу на старшего, пусть теперь разделит её со мной. Слишком велик был вес этого секрета, из года в год всё сильнее и сильнее давящий мне на плечи. Заставляющий меня сутулиться от моего позора. Я больше не вывозил это в одиночку. Я больше не хотел скрывать свой страшный содомский грех, хотя бы от него — объекта моих желаний. Моего старшего, что всегда поймёт, простит и поможет, но… Видимо, не в этот раз.       Я шёл по пескам, щурясь от поднимаемых ветром песчинок, что так и норовили попасть мне в глаза. Меня шатало и трясло. И не от холода, не от собачьего и промозглого ветра, а от только что совершенного мною поступка.       Внутри что-то надрывалось, пульсировало и надламывалось от натуги, выпуская наружу весь «гной», как лопнувший абсцесс. Вызывая такую боль, что я не мог нормально дышать, постоянно забывая, как это делается. Хотелось рыдать, но слёз просто не было.       Я шёл, не глядя себе под ноги, и в какой-то момент просто оступился, а затем рухнул на холодный песок. Я сжимал его в руках со всей силы, чувствуя мелкие песчинки… Миллиарды песчинок на своих вспотевших от волнения ладоней. Рот сам открывался от беззвучных рыданий. Лицо перекосило от отчаяния и боли, что я испытывал в этот момент.       Я не хотел оборачиваться, не мог. Знал, что просто брошусь обратно, снова схвачу брата за грудки и буду трясти и трясти, трясти и трясти, как тряпичную куклу, чтобы в конец дотрястись до чего-нибудь… До какого-то ответа.       Даже если бы ответ был бы самый жёсткий из возможных вариантов. Я просто хотел получить его, а не так, как сейчас: полный игнор. Артём остался там у деревянного клуба. Возможно уже трахал в пьяном угаре где-то за углом эту мерзкую омегу. Хотя по-моему пьяный из нас был только я.       Я дышал на песчаный ковёр под собой, наблюдая, как разлетаются мелкие песчинки. Мне ничего не хотелось. Я прижался тёплой щекой к холодному песку, изредка моргая. Наблюдая, как мелкие частички то скатываются по склону, то поднимаются немного вверх, гонимые ветром. Голова продолжала кружиться, мысли в голове хаотично метаться.       Я устал. Мне хотелось нажать на кнопку «off» и погрузиться в темноту. Хотя бы до утра, но…       Блядское солнце здесь не заходило вообще. Хотелось тьмы. Ночи в нормальном её понимании. Укутаться в эту темноту, скрыть в ней свою грязь, что так и лезла из меня, чтобы никто не видел, не знал. Но ящик Пандоры был открыт. И я пьяно осознавал, что это был переломный момент для нас обоих. Больше не будет спокойствия в душе Артёма, потому что он не был эгоистом, особенно, когда речь заходила о родных, а ближе меня у него никого не было.       Да, мы были братья. Из одной плоти и крови. Воспитанные одними родителями. Одни гены на двоих. Одни и те же принципы и понятия, заложенные в нас с молоком матери. Как я мог?! Как посмел разрушить идиллию в наших братских отношениях?! Что теперь нас ждало впереди?       Я всё испортил… Просто всё… Как всегда. Я брак, который делал бракованным всё своё окружение своим присутствием в их жизни. Даже у моего лучшего друга Кирилла были вечные тёрки с его омегой из-за меня.       Найдя в себе последние силы, я рывком поднялся с песка в очередной раз за вечер, пытаясь стряхнуть с себя мерзкие частички, что липли к моей коже. Холод давно забрался мне под рубашку, окутал меня, остужая моё тело. Я шёл по береговой линии, слушая шум волн. Наблюдая бескрайнюю синюю гладь и имея бешеное желание утопиться в ней, чтобы освободить себя от этого бремени.