Ты мой или ничей

      — А Олеся что?       — Ждёт меня в городе.       — Уверен, что ждёт?       — Сень, перестань всех грести под одну гребёнку. Олеся не такая. Она — омега порядочная. Из тех, кто дожидается с армии и с тобой будет и в горе, и в радости.       — Ну да, как же… Маринка тоже была не такой… И Вика, и та, тёмненькая, которая твоему другу по пьяни отсос…       — Кхм-м, может хватит?       — Может и хватит. Просто обидно как-то за тебя…       — Олеся точно не такая. Я, вообще, знаешь, даже жениться на ней подумываю… Если этот год меня дождётся, точно женюсь. Даже специально решил не заезжать домой. Так-то можно же устроить поездку, но я хочу её проверить. И если всё будет гладко, то буду просто обязан на ней жениться!       — Идиот… Гулял да гулял бы, пока молодой.       — А ты-то?! Много гуляешь? До сих пор нецелован. Тебя ласкал, разве что, ветерок.       Артём усмехнулся своей приятной, не заносчивой ухмылкой и посмотрел вдаль. Я промолчал. Сорок минут истекли, и солнце, действительно, постепенно стало выползать из-за линии горизонта. Я сверлил круглый белый шар, висящий далеко, своим прямым взглядом.       На душе от услышанного стало гадко. Момент был безвозвратно испорчен, но я не мог показать того, что мне плохо. Тёма старался, и я старательно улыбался, глядя на то, как огненный шар, находящийся в ста пятидесяти миллионах километров от нас, полз по небу вверх. Всё выше и выше.       Достав из кармана электронку, я снова затянулся. Здесь и вправду было очень красиво. Но реальность этого места без удобств, со своими песками, осталась ждать нас внизу. Я вдыхал никотиновый пар, как можно глубже, и задерживал его в лёгких, чтобы отпустило, но причина моего беспокойства сидела прямо рядом.       Красивый. Безупречный в своей простоте и доброте. Артём тоже смотрел на встающее солнце. Лицо его было расслабленным, а длинные ресницы приковывали мой взгляд к очаровательным зелёным глазами. Мы сидели на краю маяка, на железной решётке, свесив ноги за ржавые перила. Высота никого из нас не пугала. Позади остался красный купол с антенной, похожей на православный крест, в которой посередине стояла огромная электрическая лампа. Её, вероятно, давненько уже не включали.       С маяка было хорошо видно, где именно песок раскинул свои длинные лапы. Это была почти вся береговая линия, тянущаяся на километров семь вдоль берега и вглубь почти на девятьсот метров. Если бы дядя жил где-нибудь на отшибе, а не почти у моря, то его дом бы так не засыпало.       Недалеко от маяка остался одинокий домишка, уже без крыши и до середины заметённый песком. Прямо в центре развалин гордо торчала кирпичная труба от русской печки. Напоминание о том, что когда-то здесь кипела жизнь. И я бы мог полюбить это место, но я был ребёнком цивилизации. Мне не хватало удобств. Или, хотя бы, отсутствия грёбаного песка.       Понаблюдав восход минут десять, я встал и убрал электронную сигарету в карман. В кожанке было довольно холодно, да и хотелось уже пойти домой.       — Надо идти. Я спать хочу.       — Тогда пойдём, — тут же согласился брат.       Шойна. На часах было два часа ночи. Я лежал в постели уже второй час и пытался уснуть, но у меня ничего не выходило. Два маленьких окна мы занавесили старыми покрывалами и одеялом, разрезанным напополам, чтобы свет не проникал внутрь, и будто бы у нас даже что-то получилось, но я всё равно не мог уснуть. Именно сегодня весь день меня съедали мысли об Олесе.       Грёбаная святоша… Что она возомнила о себе? Всегда была на связи с братом. Писала, где она и с кем. Советовалась с ним, что надеть! Спрашивала, уместно ли будет ей пойти с другими омегами, если там будут незнакомые альфы. Она была такой правильной, что аж до скрежета зубов. Я не знал, как на это повлиять, ведь брат был просто в восторге от неё и, в особенности, от её поведения.       За стеной что-то хрипел и скрипел кроватью дядя. Артём неподвижно лежал на своей развалюхе. Мне он отдал лучшую кровать. Страшно хотелось пить. Поэтому я, стараясь не скрипеть, встал с постели и на цыпочках вышел в другую смежную комнату, в которой жил Толик.       Я позволил себе выйти в носках, потому что за те две недели, что мы здесь жили, я вымел и выскреб вездесущий песок из всех возможных щелей. Дышать в этом доме как будто стало легче. Даже пришлось подружиться с соседкой-омегой Галей, чтобы позаимствовать у неё пылесос и перенять практику ставить на улице таз с водой, чтобы не протаскивать песок внутрь.       Но моя чистота мало улучшила внешний вид этой халупы. Толик лежал с книгой в руках. Тускло светящая лампа накаливания рассеивала темноту в его углу. Окна в этой комнате, что были прикрыты лишь посредственной плотности шторами, всё равно пропускали дневной свет. И можно было ошибочно подумать, что сейчас день.       — Чего не спишь? — раздражённо спросил я старика. — Здоровый сон — часть восстановления!       — Иди, куда шёл! — рявкнул на меня старый альфа, и я пошел в закуток, именуемый «кухня».       Вода здесь была странной на вкус, но почти за две недели я привык и даже перестал её кипятить, чтобы просто пить. Сделав пару глотков, я хотел вернуться в спальню, но снова посмотрел на дядю. Почему-то он вызывал у меня жалость своим безобидным видом, но и раздражение. Беспомощный старик, который не имел даже возможности самостоятельно вытереть себе… А, впрочем, чёрт с ним! Я пошёл снова пробовать уснуть.       Моя ненависть к этому месту тихонечко копилась внутри. По песчинке. Проникая во все щели, как в эти дома. Окутывая мои внутренние органы, как затхлая корка. Я хотел домой. Пить мамин чай с чабрецом и ругаться с батей — было всяко лучше, чем находиться здесь.       Но это было начало. Чего стоят две недели, когда прожить здесь надо было целый год?! А дядя весь в иголках, как ёж. С какой стороны не подойди, везде уколешься об его старые, но всё ещё острые иглы. Однако нужно было сделать первый шаг на контакт. И я не знал как. Даже Тёма всё больше молчал рядом с Толиком, чем говорил. Тяжело и скучно.       Я лёг обратно в кровать. Завтра должны были привезти наши кровати. С мужем-альфой Галины давно уже, в первые дни, было взято разрешение на заимствование квадроцикла с прицепом, чтобы довезти всё это добро до дома дяди. Артём собирался избавиться от наших кроватей и поставить одну двуспальную. Места здесь было немного, так что это было разумное решение.       Подумать только! Уже завтра я буду спать с Артёмом в одной кровати, ещё бы одеяло одно, чтобы он грел меня своим телом, потому что я здесь ужасно мёрз. Даже тёплая пижама и старое ватное одеяло не помогали, потому что из этого ветхого растрескавшегося и рассохшегося сруба северный ветер выдувал всё тепло моментально, заменяя его своим излюбленным песком. Надо было бы позатыкать все щели старыми тряпками, но об этом стоило бы вспомнить завтра, а сейчас — спать. Спать, пока не начался новый день. С бесконечной готовкой, чисткой рыбы и песком. Как же я его заведомо ненавидел… А брат, как назло, мне даже снился… Песчаные барханы… и Тёма, лежащий полуголый на них.       Корабль приплыл ровно в полдень. На берегу собрались все местные жители. Детей с десяток рассыпалось по пляжу. Они носились и орали во всё горло. Сюда на лето, как и в любую деревню страны, привозили внуков. Взрослые обсуждали новый привоз товаров, кто что ждал, как всё подорожало и что «суки с большой земли совсем зажрались»… Это они об остальных россиянах. Будто мы, раскиданные по нашей необъятной, жили лучше. Будто нас повышение цен не касалось.       Местные альфы помоложе недобро смотрели на Артёма. Конечно, он здесь был как бриллиант среди стекла. Рослый, широкоплечий, в стильном армейском костюме песочного цвета, отлично сидящем на его спортивной фигуре и в берцах. Глубоко на его лоб была натянута кепка, скрывающая под козырьком красивые зелёные глаза, а рот прикрыт маской, как и у большинства.       Тёма быстро перенял здешние обычаи. Он был великолепен. И омеги смотрели, смотрели так, что не в силах отвести глаз. И я смотрел, но украдкой. А Тёма… Он смотрел только на свои часы, а потом на приближающийся и швартующийся корабль.       На меня тоже поглядывали молоденькие омежки. Одна особенно часто и приставуче. Достала, даже не касаясь. Хотелось сбежать с места как можно быстрее, но мы ждали разгрузки товара.       Тёма был молодцом, как всегда. Помог большинству здесь присутствующих. Особенно омегам в почтительном возрасте — погрузить их покупки с корабля на их вездеходы. Таскал тяжести, нисколько себя не жалея. Под осуждающие взгляды местных альф. А я упрямо стоял, не собираясь брать пример с брата. Мне было всё равно, что обо мне подумают.       Включился только тогда, когда стали выгружать наши кровати. Тяжёлые, сук… Разобранные на запчасти. Их ещё потом надо будет собирать полдня… В принципе, почти всё влезло, кроме матраса. Тёма повез всё к дому с мужем Галины, а я остался сидеть на песке, рядом с матрасом.       Местные продолжали таскать свои вещи. Капитан судна вальяжно ходил вдоль берега, общаясь то с одним альфой, то с другим. Я сердито молчал с покерфейсом. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь ко мне подошёл и пристал с общением. Особенно та омега. Она даже как будто направлялась в мою сторону, но я надел наушники и стал всматриваться в море. Красивое и бескрайнее. А потом вернулся Артём и, погрузив меня вместе с матрасом в прицеп, мы поехали домой.       Первым делом Артём собрал, что полегче — двуспальную кровать. Она заняла у него всего полчаса. И вот уже стояла красивая и громоздкая одна посреди небольшой комнатушки, занимающая восемьдесят процентов пространства.       Бывшие хозяева кровати вместе с ней отправили наматрасник и пару комплектов двуспального белья, а ещё огромное ватное одеяло на двоих, даже подушки. Видимо, узнав адрес отправления, сжалились над отрезанными от всех деревенщин и доложили полезные вещи бесплатно.       Я ехидно улыбнулся. Спать будем вместе и под одним одеялом. Я аж засиял от этой мысли, но, думаю, Тёма трактовал моё сияние по-своему. Что я просто счастлив спать на нормальном ортопедическом матрасе и укрываться не половой скомканной тряпкой, а нормальным одеялом. И это тоже было частью моего счастья, но больше я предвкушал первую ночь в одной кровати.       Потом Артём переложил дядю на нашу новую постель, а сам с головой зарылся в инструкцию по сборке медицинской кровати. Он её вертел и так, и сяк, пытаясь понять, что к чему. Весь оставшийся день он провел за сборкой этой дуры. Огромная, железная, со всякими нужными штучками… Тёма посвятил ей и вечер, даже не пошёл ужинать со мной, чтобы дядя уже сегодня мог лечь спать в человеческих условиях. Накормив Толика и отмыв посуду, я заботливо отложил порцию для брата.       В конечном счёте, всё было сделано, и дядя на своей новой постели даже перестал хмуриться. Он теперь сам мог подтянуться за поручень и немного присесть. Старый альфа был почти счастлив. И три раза поблагодарил своего старшего племянника.       Олеся позвонила перед сном после того, как старый хлам мы выволокли на улицу. Омежка слушала рассказы брата о сегодняшнем дне. О том, как он развлекался со сборкой кровати, и восхищалась им. Какой он сильный. Какой умный и самоотверженный. И Тёма светился и улыбался. А я злился. Хотелось выхватить гаджет и разбить об стену. Но связь пропала, и Артём, теперь не дозвонившись, пошёл есть остывший ужин, а потом и спать.       Я волновался. Заправив кровать чистым постельным бельем, с нормальными современными подушками и плотным одеялом, я подошёл к зеркалу, что стояло прямо на полу. Его я тоже увёл у омеги соседки. Всё равно оно Гале было без надобности, а мне очень нужно. Чтобы не забыть, как я вообще выгляжу.       Из чемодана, покоившегося в углу и заменившего мне шкаф, я выудил белую майку. Тёплую пижаму я решил не надевать, ведь вдвоем спать будет теплее. Стянув с себя дневной шмот, я отложил его в сторону, на спинку старого стула. Соски от холода тут же затвердели, и пирсинг в них смотрелся просто отлично.       Я посмотрел на своё отражение в зеркале. Худой. Здесь я ещё сильнее осунулся, потому что есть одни макароны просто задолбало и уже не лезло. Живот мой был плоский, с проколотым пупком, почти впалый. Тело покрылось мелкими мурашками. Ноги длинные и худые. Волоски привстали от холода.       Я натягивал майку, когда вернулся Артём. Он задумчивого посмотрел на меня, скользнув взглядом по моему телу.       — И давно ты проколол пупок и соски?       Я скрыл улыбку и как можно более беззаботно сообщил:       — В классе десятом, а что?       — Так, ничего. Просто любопытно. Никогда не замечал раньше…       Тёма прошёл к постели и устало сел на свою половину. Альфа быстро скинул с себя шмотки прямо на пол и ловко забрался под одеяло. Я выключил свет и сделал шаг в сторону кровати. Сердце моё бешено забилось от предвкушения.       Я знал, что пирсинг был одним из фетишей брата. Именно это и подтолкнуло меня на издевательства над собственным телом, ведь в прокалывании тела приятного было мало.       Я тоже залез в постель, накрывшись общим одеялом. Я чувствовал, как там было уже тепло. Тепло от тела альфы.       — Я бы себе ещё себум пизданул, да батя вырвет мне его прямо с ноздрями… и симметрию под нижней губой тоже…       — Да, батя может… — усмехнулся Артем.       В темноте помещения я не видел его лица, но почти был уверен, что он это сделал красиво.       Тёма, измотанный сегодняшним днём, уснул как по щелчку пальцев, а я…       Я вертелся ещё сильнее и дольше. Такая близость пугала. Я тяжело дышал, стараясь делать это как можно тише. Мне хотелось прижаться к брату, как бы случайно, но я не мог. Постель была в тысячу раз удобнее прежней, но я не смог уснуть почти до самого утра. Лишь только когда стрелки часов перевалили за пять… Мне не снилось ничего. Я часто просыпался. Мне хотелось быть ещё ближе, чтобы Артём заключил меня в свои объятия, но я боялся действовать, поэтому эти пытки продолжились, пока не пришло время вставать.       Тёма поднимался всегда очень рано, чтобы дать с утра Толику лекарство и растереть конечность, сделать противопролежневый массаж. Тёма был прекрасен и телом, и душой, и я хотел быть частью его. И это убивало меня. Я знал, что не мог… Что всё это неправильно, но мои чувства… Здесь они никуда не девались, а только крепли всё сильнее. Видя его стойкость в борьбе с песком, его заботу за дядей и его уважение к местным, я лишь чувствовал, как любовь прорастала всё глубже и прочнее вгрызалась корнями в моё сердце…