Ты мой или ничей

      Перед вылетом из родного города я пробовал несколько раз отговорить отца от того, чтобы со мной ехал Арсений. Я знал, что это место будет для него тюрьмой. Удавкой на его шее. Но отец-альфа не собирался уступать мне, возможно, он хотел уравнять наши шансы на учёбу, чтобы никому не было обидно, но я не был обидчивым. От Арсения на полуострове было толка как с козла молока. Так что я абсолютно не понимал логики родителя. Я был бы рад полететь один, ведь мне уход за дядей был совсем не в тягость, но всё уже было решено, и родную обитель мы с братом покинули вместе.       Приземлившись в Шойне, я первым делом посмотрел на младшего. Разочарование и озлобленность — вот всё, что я увидел в его зелёных с голубой крапинкой глазах. Мне искренне стало жалко брата, и я, подхватив его чемодан, пошёл по знакомому направлению к дому дяди.       Шойна была местом жизни не для слабых. Уровень — хардкор. Я уважал каждого, кто решил остаться жить здесь. На это надо было иметь железные нервы и не менее стальные яйца, чтобы растить здесь детей, но люди жили. Люди вообще много к чему привыкали — такова была наша сущность.       Шойна — рыбацкий посёлок, созданный в начале прошлого столетия, в тридцатых годах. Рыболовный промысел тут процветал, пока природа не озлобились на людей, что хотели сделать из этого рыбацкого поселка второй Мурманск, и не получилось. Они нарушили местную флору и фауну, и теперь при штормах море выкидывало на сушу тонны песка, и постепенно это место всё больше и больше стало напоминать арктическую пустыню. Хоть и в последние годы, вроде как, песок перестал продвигаться всё дальше и дальше, вглубь, остановившись лишь на самых первых домах от берега. Эти старые сооружения уже давно стали живым щитом, погребёнными с «головой» в пески, не дающие им пройти ещё дальше.       Здесь нет и никогда не было ни водопровода, ни газа, ни канализации. Всё, чем отозвался в Шойне XXI век, — это электричество и местная вышка связи. И… Мне нравилось это место. Оно было каким-то особенным. На берегу Белого моря, с этими песчаными дюнами и огромным тридцати трёх метровым красно-белым маяком, расположившимся на окраине посёлка в небольшом отдалении от него.       В лучшие годы здесь проживало почти три тысячи человек и теперь, глядя на доживающий свои дни посёлок, вмещающий в себя, дай Бог, три сотни человек, я глупо улыбался. В голове всплывал старый мем: «Пацан к успеху шёл. Не получилось, не фортануло».       Это место было не для всех. Я любил находиться в отдалении от всех благ цивилизации. Перспектива прожить здесь год — нисколько меня не пугала, в отличие от младшего брата.       Когда отец впервые предложил мне поездку сюда, как только мне стукнуло восемнадцать лет, я тут же согласился. Мне на тот момент и самому было интересно узнать, где жил Толик. Он всегда был не многословен, но в последние годы, что я к нему ездил, он всё больше и больше делился со мной своим жизненным опытом и рассказами из молодости: про войну, про боль осознания своей инвалидности, про уход любимой омеги к другому после войны и про потерю смысла жизни.       Теперь альфе было уже шестьдесят шесть лет. Молодость и безрассудство, с которыми он сюда приехал, остались далеко позади, я столько раз хотел его забрать поближе к нам, но старый волк был непреклонен. Хотя жить здесь инвалидом было тем ещё испытанием. Здоровому-то тяжело перемещаться сквозь пески, а без ноги… Хоть и с протезом — всё равно слишком сложно. Но дядя был крепко привязан к дому, который, по правде говоря, был похож уже на сарай. Тусклый, разваливающийся и постоянно засыпаемый песком. Без какого-либо ремонта с момента постройки. Я думаю, не стоит даже упоминать тут про уют. Я неоднократно предлагал Толику уехать со мной, но дядя и слушать не хотел. Я не знал, что его здесь удерживало. Море? Маяк? Песчаные дюны? Точно не эта халупа, которую по ошибке продолжали называть домом.       Сеня возненавидел это место ещё до полного погружения в него. Ещё до длинных перелётов. До бессонных ночей на старой скрипучей неудобной кровати. До первой ссоры с Толиком, который обычно был молчалив, как удав. Сеня страдал, хоть и не особо жаловался, но по его измученному взгляду всё было понятно. И, возможно, я бы был более внимателен к нему, если бы не Толик.       Старый альфа выглядел совсем плохо, и я не про внешность. Мразота-омега, именуемая как Галина, просто издевательски отнеслась к не бесплатной просьбе нашего отца позаботиться о дяде. С порога оценив ситуацию, я ощутил навязчиво-агрессивное желание съездить кулаком по лицу старой высохшей омеги, что нагло требовала оплаты своего «труда». Но, как по мне, от труда здесь было только слово, остальное кануло в лету ушедшей недели. Одному богу было известно, чем она тут занималась, потому что снова отвыкший от меня дядя только молчал, изредка озвучивая топорные просьбы: «попить», «поесть» и «хочу в туалет».       Помимо антисанитарных условий, в которых находился старый альфа, силы у старухи вряд ли бы хватило вертеть его тело, чтобы провести профилактику от пролежней. Я чуть не заматерился в голос при родственнике, но сдержался, бубня себе под нос о том, что не стоило платить наглой Гале двадцатку. Хорошо, что мы практически приехали сразу, насколько позволяли рейсы, иначе бы состояние старика было куда хуже, чем сейчас. Я без стеснения и робости вертел Толика из стороны в сторону, обтирая его похудевшее тело. За полтора года с нашей последней встречи он действительно очень сильно осунулся, а я наоборот заматерел и окреп.       Все обязанности по уходу за больным я по умолчанию взял на себя. Как и уборку территории от песка и вынос отходов. Сене же осталась уборка и готовка. Каждый занялся тем, в чём лучше разбирался. Младший брат любил вкусно поесть и жить в чистоте, так что не без ропота, но согласился на разделение обязанностей.       Первый день тянулся безумно долго. Я только то и успел, что переодеться, как тут же бросился оказывать физический и медицинский уход за больным дядей. Помыл, сделал массаж, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, дал все необходимые лекарства и даже витамины подсунул — так бы он их пить отказался. Привёл его кровать в более-менее сносное состояние. Я уже давно заказал другую, как только узнал о случившемся несчастье, потратив на неё всё свои накопления. Медицинскую, с изменением положения тела, пусть не новую, но хотя бы так. Её должны были доставить через две недели по воде. Только так до Шойны добирались крупногабаритные грузы, и стоило всё это не маленьких денег. Чего только не сделаешь ради своей семьи. Так завещал мне отец, и его ценности я впитал, как губка. Чего нельзя было сказать о младшем…       Сеня был сам по себе. Вечно пререкался с отцом. Нервировал маму своими выходками и побегами из дома. Скандалил с учителями в школе. А теперь ещё и в вузе с педагогами, а на практике — с действующими врачами. Вечно искал, с кем бы сцепиться, чтобы потрепать нервы. Особенно с моими омегами. Его хлебом не корми, дай кого-нибудь из моих бывших, нынешних и будущих пассий обосрать. Это всегда пожалуйста. Порывался с ними чуть ли не подраться. Уж лучше бы пытался увести, мне бы проще было бы понять, как к нему после этого относится.       Энергетический вампир — никак по-другому я его назвать не мог. Я, по доброте душевной, закрывал на все его выходки глаза. Всё-таки брат. Младший. Мамин любимчик и папино наказание.       Не знаю почему, но я всегда хорошо относился к нему несмотря на все козни и капризы с его стороны. Арсений был упрямый, как баран, но не нытик, и за это я его уважал. Младший альфа умел постоять за себя. Даже с отцом подрался после одной ссоры. Отец полгода назад притащил очередную омегу для сватанья к Сене. Уж очень нашего батька беспокоила девственность младшего. А тот взбесился в секунду, как только её увидел. Будто чёрт в него вселился. Как по щелчку пальцев. Младший с порога отправил невинную омежку в пешую прогулку и, хлопнув дверью, скрылся в своей комнате. Отец тут же подскочил со своего места и, как хищник, бросился за добычей, чтобы показать, где её место в этой пищевой цепи. Из комнаты послышался ор и звуки потасовки. Когда я влетел в спальню младшего, чтобы их разнять, то приятно удивился малому, стоящему в боевой стойке, с уже разбитой опухшей скулой, но упрямым жёстким взглядом, который так и говорил: «Я не уступлю!»       И отец отстал. Больше эта тема в нашей семье ни разу не поднималась. Сеня продолжил страдать хернёй, а батя внимательно наблюдать за ним. Вся семья знала: шаг вправо, шаг влево — расстрел.       Появление в моей жизни Олеси три месяца назад снова подменило младшего. Он, вроде бы, только стал себя вести поспокойнее, адекватнее. Учиться стал не спустя рукава, но та первая встреча всё перечеркнула. Он снова сделался противным до зубного скрежета. Вечно подкалывал мою омегу и не за глаза, а в лоб. Так умел только он. Не с первой встречи, конечно, а где-то так с третьей. Описал моей девушке все её недостатки: от сожжённых волос, похожих на солому, до прыщей и акне, плотно замазанных тональным. Бил по больному и нагло смотрел в глаза Олеси, которые тут же заполнялись слезами. Ему хватило десяти минут, чтобы довести мою малышку до истерики. Я ещё потом целый час успокаивал её у себя в спальне, гладя по жёстким волосам и заверяя, что акне — не страшно. Что Она всё вылечит и будет вспоминать эту ситуацию со смехом. И вообще, мне нравится, как она выглядит. Сколько себя помню, внешность никогда не была для меня важным фактором. Я всегда отталкивался от внутреннего ощущения. Если омега цепляла, пусть хоть весь мир будет против неё, пусть она будет похожа на кикимору болотную! Она всё равно будет моя!       Олеся запала мне в сердце с первой встречи в спортзале возле дома, где я обычно занимался. Такая маленькая и растерянная, она бродила среди тренажёров, читая инструкции к ним и кусая свои маленькие губки от неуверенности и страха показаться окружающим смешной и неловкой. Я немного понаблюдал за ней, понимая, что она новенькая, и вызвался помочь.       Тренировка прошла на ура. Я совсем забыл про свою, показывая правильную технику этой малышке. Олеся всё время стеснялась и краснела, избегая встречи глазами со мной. И мне до ужаса захотелось проводить её домой, так как на дворе уже было поздно и темно. Она попыталась отказаться, сказав, что живёт в соседнем доме, но, когда я всё-таки пошел её провожать, выяснилось, что ничего она не в соседнем доме живёт, а в двух кварталах от зала, да ещё и в частном секторе, до которого надо было идти через пролесок. Мы обменялись контактами. И именно в тот вечер я понял, что она мне нужна. Маленькая, миленькая, скромная омежка. Особенно после Маринки, чёрт бы её побрал…       Через неделю я позвал Лесю погулять и в кафе сделал предложение стать моей парой. Она удивлённо хлопала своими смешно нарощенными ресницами и улыбалась, не оголяя зубов, аккуратно и стеснительно, но согласилась. Так мы стали встречаться. Олеся оказалась из очень религиозной семьи, где секс до брака жёстко порицался. И я даже не знал, рад я этому был или нет, но почему-то не стал уламывать Олесю нарушить родительский запрет.       Мне нравилось просто наблюдать за ней, смотреть, как девушка морщит свой хорошенький носик, когда ей что-то не нравится. Как аккуратно она одевается и мило улыбается, но низкая самооценка, прикрытая всеми этими неудачными омежьими штучками, по типу ресниц, бровей и ногтей, её только портила.       Когда я её первый раз поцеловал, то почувствовал вкус блеска и тонального крема, и мне это не понравилось. Я деликатно ей намекнул, что без этого всего ей было бы намного лучше, но она так и осталась при своём. Так что даже целовались мы крайне редко. Лишь держались за руки и крепко обнимались, как школьники, даже не старшеклассники. Я даже её ягодицы подержал за три месяца только один раз и то через ткань джинс. И это было так странно и желанно одновременно, что я чувствовал себя каким-то чуваком из средневековья, которому, в любом случае, надо было ждать до брака.       Прошлые мои омеги, как одна, были оторвами. Они знали, чего хотели, и действовали быстро. Сами со мной знакомились, делая первый шаг. Сами прыгали ко мне в постель, выкручивая наши отношения на максимум. Я не отказывался от такого, мне это очень даже нравилось, пока не приелось, и Маринка стала точкой в этой истории с слишком раскрепощенными и раскованными омегами.       Эта мадам без зазрения совести разбила мне сердце. Омежка вошла в круг моих друзей и, вычислив самого богатого и перспективного моего однокурсника-медика, переметнулась к нему, кокетливо помахав мне ручкой на прощание. Я бы мог набить Стёпе морду, но лишь поблагодарил его за то, что избавил меня от мусора. Да. Было, конечно, обидно, но лучше уж так, чем где-нибудь в браке, когда она бы захотела оттяпать половину моего имущества, которого пока нет, но обязательно было бы в будущем.       Не зря же я учился на хирурга. Один из лучших студентов на потоке. Не могу сказать, что учеба мне давалась так же легко, как омеги и спорт, но это тоже было не слишком энергозатратно для меня.       День нашего приезда закончился глубоко за полночь. После того, как мы поговорили по видео связи с родителями, показав «здорового» и живого дядю, мы с Сеней управлялись с отсыревшим постельным бельем, которым заправляли две старые кровати. Вернее, у меня было отсыревшее дядино, а Арсений заведомо привёз сюда свой комплект, который деловито вытащил из своего огромного чемодана.       Если Сенина кровать была ему по размеру, то моя, того же размера, была мне мала. Спать почти год в таких условиях я не собирался и заказал себе какую-то поддержанную двухспальную кровать, которую должны были привезти из Мурманска тем же кораблём, что и дядину.       Но две недели пытки в виде сна на этой рухляди мне все-таки пришлось испытать. Самолётом в Шойну доставляли только людей, их багаж и почту. Всё остальное привозили морем с весны по осень в период навигации, когда во время прилива вблизи берегов можно было бросить якорь. Так что мне чертовски повезло, что я имел возможность сменить кровать, ведь мебельных магазинов здесь отродясь не было.       Эти же кровати, что стояли в соседней от дяди комнате, появились, когда я приехал сюда в первый раз. У дяди не было вещей для гостей: он всегда был один, и соседка омега Галя любезно продала мне этот хлам за копейки. Выбор был не велик: либо завалиться в песок, который проник в это помещение в тот год, либо всё-таки согласиться на покупку, что собственно я и сделал. Так тут и появилось две кровати. Старый советский комод на ножках, погрызанных коррозией, с облупившимся лаком по периметру, противного коричневого цвета. Шкафов тут не было, лишь ряд крючков мной же вбитых в эти покосившиеся стены, чтобы было куда вешать свои вещи.       Арсений ворчал о том, что дом ужасный, кровать отвратительная, запах мерзкий, песок вонючий, а я бесполезный… Я лишь добродушно улыбался, поправляя беспонтовую перьевую подушку. Младший был, как всегда, в своём репертуаре. Управившись с кроватью, он стянул с себя одежду и, надев тёплую пижаму, лязгнул от холода зубами и лёг в кровать, отвернувшись к стене.       Печь, затопленная мной ещё пару часов назад, никак о себе не давала знать. В воздухе повис тяжелый спёртый запах, который надо было бы проветрить, но окна здесь были без форточек. Хотелось как-то подбодрить младшего, но я не желал усугубить ситуацию, обрушая на себя очередной приступ его гнева. И мы просто легли спать.       На следующий день всё повторилось. Арсений проснулся уже недовольный. Умывальник, висевший в коридоре, был без воды. Вчера я совсем замотался и не успел натаскать в большие пластиковые канистры воду. Он с ходу начал причитать и вылетел с ведром из дома.       Во дворе, позади жилья, была скважина, откуда Толик брал воду. Туда и понёсся младший. Он бы обязательно хлопнул дверью, если бы мог, но песок мешал, и она просто осталась открытой, впуская в натопленное помещение свежий прохладный воздух.       Я тяжело выдохнул и пошёл к дяде, который уже не спал, решая оставленный мною на его прикроватном столике кроссворд. Я накупил ему их целую стопку, зная, что это было едва ли не единственное его развлечение. Особенно сейчас, когда он остался месяца так на два точно прикованный к своей постели.       — Как дела, дядь Толь?       Я подошёл к альфе и оценил его внешний вид. Выглядел он уже куда лучше после моих вчерашних манипуляций. Пропал серый оттенок кожи. Взгляд стал более живым.       Дядя оторвался от журнала и сухо показал большой палец вверх. Я сдержал тяжёлый вздох. Опять надо было выстраивать доверительные отношения с этим сложным человеком, будто с самого начала.       — В туалет хочешь? Я подставлю утку и выйду, если неудобно. У тебя довольно твёрдый низ живота. В туалет по-большому давно-то ходил?       Толик поморщился, будто мои вопросы были чересчур нетактичны, но сейчас я был его лечащим врачом и смотрел на это сугубо с медицинской точки зрения.       — Дядь Толь, мне надо знать. Если у тебя запор и боли, я помогу тебе с этим справиться. Я обязан, давал клятву Гиппократа, — уговаривал старого, будто он был маленьким ребенком.       — С неделю где-то, — ответил альфа и снова уткнулся в журнал, стараясь не встречаться со мной глазами.       — Понял. Сейчас я поставлю тебе свечку и, если не поможет, дам слабительное. Если оно не подействует, то ты знаешь, что нам остаётся, — я подмигнул дяде, а он лишь нахмурился в ответ.       В дом обратно вошёл Арсений. Он с психу резко поставил ведро возле умывальника, вода выплеснулась частично на пол, образуя лужу.       — В следующий раз сам тащи на своём горбу воду по этому чёртовому песку! — выругался брат.       Сеня поднялся на цыпочки и заглянул под крышку старого пластикового умывальника, высоко подвешенного даже для меня с моим-то ростом.       — Ну хотя бы тут чисто. Без налета!       Верх от его пижамы задрался, оголив плоский без рельефа живот с проколотым аккуратным пупком, и я сглотнул, отведя от младшего взгляд. Стало как-то неуютно. Почему-то этот жест мне показался очень сексуальным. Сказывалось трёхмесячное сексуальное воздержание из-за принципов Олеси.       Толик хмурился, уже наблюдая за тем, как Сеня наливал воду в умывальник, выдавливал свою дорогую корейскую пасту на навороченную зубную электрическую щётку. Арсений демонстративно игнорировал нас, пытаясь одновременно почистить зубы и отмыть маленькое замызганное квадратное зеркало без рамы на стене у мойки.       — Дядя, тебя вообще прибираться не учили?! — не сдержал свою натуру брат, когда закончил умываться.       Толик зло сверкнул своими тёмными серыми глазами, но Арсению ответил:       — Тебя, бездельника, ждал!       Сеня в очередной раз громко цокнул языком и, схватив свои принадлежности, скрылся за дверью, ведущей в нашу спальню.       — Сень, посиди пока в комнате. Я сейчас с дядей разберусь, и потом пойдём завтракать! — предупредил я брата, а он ничего так и не ответил, однако из комнаты не вышел. А я помог дяде с его проблемой.       Завтрак проходил в полной тишине. Кухни в старом доме не было. Просто закуток у печки, где стоял небольшой квадратный стол без клеёнки. Он держался на последнем издыхании. Пришлось положить под ножки деревяшки, чтобы он не шатался на кривом полу.       — Приберёшься? — спросил я брата, тот лишь кивнул в знак согласия, отпивая из моей кружки, привезённой им из дома, горячий кофе без молока. Этого удовольствия в доме дяди не оказалось, а до местного магазина мы так ещё и не добрались.       Сеня знал, что я буду против, поэтому взял кружку без спроса. На ногах его сидели тёплые тапки. Коротко подстриженные волосы были взлохмаченны в разные стороны. Взгляд строгий, отстранённый. О чём он думал? Наверное, хотел сбежать отсюда как можно дальше.       Я бы мог его отправить обратно, но отец бы обозлился на нас обоих за нарушение его воли, а не только на меня, и я смирился. Пусть будет тут, под мои контролем. Уж лучше так, чем с этим Кириллом, что вечно подбивал его на смутного рода авантюры.       Так и прошла наша первая неделя. Я откапывал занесённый песком дом, ухаживал за больным, таскал в дом воду, выносил отходы и наш «туалет» в выгребную яму. Я довольно быстро вошёл в ритм здешней жизни, почти всем был доволен, за исключением мерзкой кровати, что скрипела от каждого моего движения по ночам, и была чертовски мала.       Сеня, как и обещал, готовил еду: завтраки, обеды и ужины. Всё было до нельзя просто: макароны по-флотски, жаренная рыба, яичница, снова макароны, только с тушёнкой, и опять макароны, но теперь с яйцом… Запасов макарон было завались. У дяди в коридоре в дальнем углу стояла морозильная камера с рыбой, мясом и хлебом. Она уже, порядком, подопустела, но всё же. Мясо, так вообще, почти закончилось, и нам оставалось питаться тем, что было доступно.       К концу последней недели Сеня совсем сдался и даже перестал выходить из комнаты. Не говоря уже о доме. Он здесь метался внутри и ни разу за неделю не высунул носа наружу — так сильно его злил песок, в котором утопал посёлок. Даже отказывался прогуляться до местного магазинчика, в котором торговала хорошенькая омежка, дочь владельца.       Арсений прилежно готовил, убирал по дому, а остальное свободное время проводил за ноутбуком, смотря свои сериалы. Младший совсем перестал улыбаться. Он полностью игнорировал Толика, словно тот для него был частью стены и кровати, на которой лежал.       Я очень хотел разрядить сложившуюся обстановку и позвал Арсения вечером прогуляться по посёлку. Он немного сопротивлялся, но спустя минут пятнадцать уговоров довольный захлопнул ноутбук и пошёл переодеваться. Всё-таки ему было здесь ужасно скучно, и я надеялся хоть немного поднять ему настроение.       Заранее сделав все свои обязанности по дому и пред больным, я зашёл к управляющему посёлка. Он знал меня ещё с тех разов, когда я приезжал один. Приятный альфa, заботящийся о местном населении, занимавшийся поставкой топлива на полуостров и очищением основных улиц и федеральных объектов посёлка от песка техникой. Администрация, станция, откуда запускали метеозонд, магазин и ещё парочку мест.       Звали его Аким, самый что ни на есть местный житель, рождённый здесь и тут же готовый умереть. Приятный и простой в общении. У него хранились все ключи, и тот что мне был нужен тоже. Ключ от маяка. В начале двухтысячных маяк ещё действовал, но затем надобность в нём отпала. Его по-прежнему продолжали обслуживать, но больше не включали. В десятых годах смотрителя сократили, а теперь вели переговоры, чтобы сделать маяк автономным, но на это было нужно время и деньги, поэтому пока старый спаситель заблудших моряков стоял, как истукан, почти один на фоне покосившихся зарытых в песок домов.       Я не раз уже поднимался на его верхушку. Высота его составляла почти тридцать три метра, а виды с его смотровой площадки открывались просто фантастические, и я хотел этим поделиться с братом.       Аким без вопросов отдал мне ключи и лишь скромно попросил, чтобы «без происшествий».       Май почти закончился, но здесь, на полуострове Канин, было всё ещё холодно и одуряюще ветрено. Я и Арсений вышли из дома. Прошли сквозь населённый деревянный помост вдоль главной улицы и двинулись в обратную сторону от «аэропорта». Вскоре настил закончился, и наши ноги, обутые в дядины сапоги, ступили на песок.       Я шёл рядом, изредка поглядывая на мелкого. Он щурился, чтобы поднимаемый ветром песок не попал в глаза даже через стёкла очков. Голова его была вдавлена в плечи. Волосы скрыты от песка цветастой банданой. Яркие солнечные очки с жёлтыми стеклами очень шли к его образу. Кожаная косуха была распахнута настежь, словно он надел её чисто для имиджа, но никак не от холода. В рваные джинсы ветер задувал песок, и всё заканчивалось сапогами. Здесь он оставил моду за порогом дома. Ходить в кроссовках по песку, то ещё испытание. Неприятно, да и бессмысленно, особенно, если не хочешь чувствовать между пальцев ног песчаную пыль.       Редкие прохожие, встречавшиеся по пути, внимательно провожали нас взглядами.       — Ты не думал о том, чтобы уговорить Толика уехать отсюда? — спросил Сеня, доставая из кармана джинс электронку и затягиваясь фруктовым паром. — Это просто невозможно! Срать в ведро! Мыться в тазике! Я заебался!       Сеня выдохнул густой пар, похожий на туман, и огляделся. Мы вышли на окраину поселка. Позади остались покосившиеся домики, впереди из-за песчаных дюн торчал маяк. Местные барханы были удивительны и прекрасны, но только если речь шла о их красоте. Никак не о жизни прямо посреди них.       — Думал, но он не согласится. Он такой же упрямый и упёртый, как и ты, — я решил не озвучивать свои ранние попытки сделать это.       Сеня удивлённо вскинул свои светлые брови.       — Ты так считаешь?       — Да. Упрямства вам обоим не занимать…       Путь до маяка занял всего где-то десять-пятнадцать минут, но при такой активной ходьбе по песку мы оба чувствовали, как болели мышцы ног, даже пройдя такое маленькое расстояние.       Местные жители передвигались здесь исключительно на квадроциклах, особенно, если речь шла о том, чтобы выбраться куда-то за черту посёлка, но у нас такой роскоши не было, так что приходилось пользоваться своими двумя.       Маяк был огромный, полосатый, выкрашенный в красно-белую полоску. Он одиноко возвышался над побережьем, приковывая к себе взгляды.       — Только не говори, что мы сюда тащились, чтобы посмотреть на эту махину вблизи! Тоже мне, восьмое чудо света!       Арсений уже возмущался вовсю, стоило нам подойти к оградительным белым столбикам, сцепленным друг с другом цепями. Они будто водили хоровод вокруг своего идола — маяка.       Я облокотился на один из них и зевнул. Плохой сон начал сказываться на мне уже сейчас. Спать в позе замороженной креветки было то ещё удовольствие, и я не выспался.       Вытащив ключ от огромного замка, что висел на петлях железной двери, ведущей внутрь маяка, я помахал ими перед лицом брата.       — Нет! У меня есть идея получше.       Мы забирались по винтовой лестнице довольно долго. Забитые мышцы ног отказывались нам помогать, и они, казалось бы, даже дрожали от перенапряжения, когда мы добирались до смотровой площадки. Арсений всё время поднимался впереди меня, и я весь путь гипнотизировал его пятую точку, обтянутую джинсами, тяжёлым взглядом, не хотел, но это было единственное, что я перед собой видел, освещая себе путь телефоном в тёмном замкнутом пространстве винтовой лестницы.       Когда вторым ключом я открыл дверь на выход смотровой площадки, Сеня, жалобно запыхавшись, простонал:       — Ненавижу физнагрузки…       Он вывалился вперед меня и охнул от восхищения:       — В-а-а-у!       Арсений подошёл вплотную к старым ржавым перилам ограждения. А я довольно улыбнулся. Вид, открывавшийся на Белое море с края полуострова Канин, был просто фантастический. Солнце накренилось к горизонту, и мы могли наблюдать просто нереальный закат с высоты маяка. Дальше только море и Северный Ледовитый океан.       Я подошёл к Сене. Порыв ветра донёс до меня его феромон. Имбирь. Вроде приятно свежий, даже сладковатый, так и хочется съесть, но лизни — и почувствуешь на языке горечь. И эта горчинка была приятной.       Брат тут же достал телефон и стал снимать пейзаж на камеру.       Здесь и правда было очень красиво, но ветрено и холодно. Вблизи хорошо было видно, как годы берут своё, и постепенно маяк покрывает коррозия. Если смотреть сверху вниз, то каменный отступ, на котором стоит маяк, был похож на срез пенька, тоже засыпанный со всех сторон песком. С такой высоты посёлок был виден как на ладони, после — только море почти со всех сторон, бескрайняя синяя гладь и песок, постепенно зеленеющий вдали.       Сеня не сводил восхищённого взгляда с моря, наблюдая, как солнце постепенно скрывалось за морской линией горизонта. Он впервые за последнее время выражал какие-то эмоции помимо раздражения.       — Это просто восхитительно!       — Восхитительней будет наблюдать, как солнце снова встанет, — я посмотрел на часы своего смартфона и добавил: — Оно встанет ровно через сорок минут.       Сеня широко раскрыл глаза, сильнее впиваясь руками в перила и чуть выдавливая грудной клеткой вперёд.       — Блин, Тём… Спасибо.       Я сделал ещё один шаг в его сторону и схватил его за кожанку, чтобы удержать на месте, потому что мне так было намного спокойнее за него.       — Да не за что, — ответил я и сам радостно заулыбался, заражаясь его позитивом. — Представь, световой день здесь сейчас двадцать два часа и пятьдесят семь минут, а завтра будет ещё больше. А послезавтра солнце, считай, совсем не зайдёт… — я деловито делился с братом информацией, которую знал, и в этот момент мне было очень хорошо рядом с ним.