Ты мой или ничей

      Сидя в дребезжащем старом кукурузнике АН-2, как в напоминани о былом величии совка, я перед началом полета гадал: повезёт нам или нет, ведь этот видавший виды летательный аппарат продолжал регулярно взмывать вверх, разве что, благодаря молитвам местных жителей и сорокалетнему стажу чудного старого альфы-пилота.       Аэропорта как такового в Шойне не было, и самолёты сюда летали соответствующие, которые могли бы приземлиться на песчаную поверхность местности. В этой консервной банке, которая была всё ещё способна летать, было всего двенадцать мест, бронировать которые надо было заранее, будто на Мальдивы летишь. Цены на этот аттракцион были просто космические!       Я с тоской смотрел на заходивших внутрь попутчиков: омега, ещё не старая, но уже как будто и не молодая, хотя видно, что ей где-то между тридцатью и пятидесятью. Усталый след тяжёлой жизни запечатлелся на ее недовольном лице. Она всё время отдёргивала маленького черноглазого сорванца-альфу. Пятеро альф в рыбацких или лесных костюмах, в огромных резиновых сапогах. Все как на одно лицо, только с небольшими различиями: где борода непонятная рыжая, где гладко выбритое лицо, где, вообще, маска, натянутая до глаз. И ещё несколько пожилых пассажиров, то ли бэт, то ли омег, настолько древних, что их запах почти совсем пропал. И мы с Артёмом.       Я сидел, и мне было максимально некомфортно. Сидения тут находились вдоль внутреннего корпуса кукурузника по разным сторонам так, что пассажиры вынуждены были смотреть друг на друга, а не в иллюминаторы, которые оказались за нашими спинами. Жёсткие, промятые задницами сидушки были похожи на квадратные советские раковины, которые чем-то обмотали, но никак не на пассажирские кресла.       Я все дальше и дальше забирался от своей привычной жизни студента-медика, где жил с родителями, как у Христа за пазухой, в своей уютной просторной спальне, с кучей ненужного мне барахла, но создающего такой уют, что порой мне совсем не хотелось выходить на выходных из своей комнаты.       Я посмотрел на Артёма, который сидел на соседнем месте: его бедро прижималось к моему, и я чувствовал тепло его тела и тихонечко млел. Мне хотелось закрыть глаза и оказаться в своей спальне, и чтобы рядом лежал Артём, красивый и полуголый, как главная составляющая моего уюта. Но мы сидели в ожидании взлета. Местные болтали между собой, с интересом поглядывая на нас — чужаков. Поди, по прилёте все кости нам перемоют в своих разваливающийся землянках за стаканчиком пива, а может и чего покрепче. Все мы ждали взлёта. Кто-то с замиранием сердца, как я, кто-то с закостенелым безразличием, как местные альфы, сидящие напротив. Кто все эти люди? Почему продолжали жить в таких тяжелых условиях? В чём заключалась их мотивация? Я не знал ответов на эти вопросы. А хотел ли знать? Скорее нет, чем да.       Вскоре старый кукурузник взмыл в небо, оглушая нас работой своего двигателя, а я погрузился в свои воспоминания.       Когда всё это началось? В классе, может быть, седьмом… или позже? Я всегда восхищался своим братом. Красивый, сдержанный и очень добрый. Он никогда меня не обижал, даже если я себя вёл, как последний говнюк по отношению к нему. Всегда делился своими игрушками и старался научить новому, если считал это для меня полезным. Ходил со мной гулять, если без него не отпускали родители. Дарил подарки на дни рождения лично от себя. И я всегда был приклеен к нему, как присоска. Мама часто упоминала, что как только ползать научился, у старшего появился «хвост». Этим хвостом и был я. Если у моих знакомых старшие братья или сёстры злились на младших, недолюбливали и обижали, то со мной Артём был мягкий и очень тактильным. Он всегда меня обнимал, ложился в детстве ко мне в кровать, чтобы прочитать для меня длинную сказку перед сном. Мыл меня в ванной, лет так до шести, помогая нашей маме. Защищал меня от других ребят, когда я учился в начальной школе. А самое главное: он приковывал внимание ко мне других учеников. Когда омежки узнавали, что Артём — мой брат, они обхаживали меня и старались понравиться, чтобы через меня сблизиться с моим братом.       Наверное, это было первое, что я невзлюбил в омегах: их корысть. Потом подтянулись и равнодушие к их феромонам, и вечная борьба за внимание моего брата. А так, я жил до восьмого класса в спокойствии и неведении. Считая, что к Тёме у меня просто слишком гипертрофированная братская любовь. Но тот день всё расставил по своим местам.       Я не знал, почему сбежал с последнего урока, но физкультура никогда не привлекала меня ни в каком плане. Для остальных альф я уже тогда казался каким-то неправильным. Слишком нудным для них, им со мной не о чем было поговорить. Я не интересовался ни спортом, ни омегами, ни тачками… Мне нравилось выносить всем окружающим мозги своим занудством и играть на нервах наших одноклассниц-омег. Как по мне, так я ничего не терял, уходя с урока физкультуры. Да и меня очень тянуло домой, словно кто-то неведомой рукой подталкивал меня к тому, чтобы понять наконец-таки, что со мной не так. Обычно я ничего такого криминального в комнате Артёма не делал. Сидел в его компьютере, ну и иногда лазил по его мессенджерам, из которых он никогда не выходил. Невелико преступление, правда? Вот и я так считал. Ворвавшись в тот день в спальню брата и застав ту пикантную сцену, я узнал о себе много нового. Например, то, что мой брат для меня был больше, чем просто брат. Я впервые прочувствовал ненависть, окутывающую, как старый плотный терновник, втыкающий в тело множество шипов. Ненависть к самому себе. Страх. Я ужасно не хотел быть раскрытым. Этот секрет я желал унести с собой в могилу. Стыд. Инцест — это дело семейное? И смех, и грех. Отторжение. Неприятие. Отчуждение. Я избегал брата целых полгода. Уходил рано утром и приползал домой очень поздно, чтобы не видеть его. Не разговаривать с ним. И у меня это неплохо получалось. Артём ходил, не понимая, что же всё это значит. Но в один из дней он зажал меня в школьном коридоре, выловив после обеда, и сказал: «Прости, ты не должен был этого видеть, но так уж получилось… Может, хватит на меня злиться? Мне очень стыдно за свой поступок, и я прошу прощения, не мог бы ты простить меня? Я скучаю по нашим вечерам в гостиной с приставкой и совместным вылазкам по воскресеньям».       Мне хотелось вырваться, убежать. Мне было очень стыдно и в то же время приятно, что он держал меня за плечи. Как сейчас помню, как горели от стыда уши. Как приятны были его простые, обыденные прикосновения к моему телу. Как же жгло то место, где он меня касался весь оставшийся день. Он был моей болезнью. И моей панацеей. Я не мог без него. В тот день я принял свои чувства и договорился сам с собой, что никаких попыток соблазнить своего брата и замутить с ним что-то неправильное из ряда вон я не мог. Мы — семья. Родные по крови и по полу. Альфы.       Я снова посмотрел на задумчивого альфу. Артём склонил голову к левому плечу и слегка прикрыл веки. Его длинные чёрные ресницы подрагивали. Долгая дорога вымотала не только меня, но и его. Мне очень хотелось обнять его. Просто и нежно. Быть его опорой и поддержкой, как и он для меня, но я не мог. Люди смотрели. Общество продолжало блюсти даже здесь, в богом забытом месте. И я продолжал быть колючим ежом, что вечно всё усложнял, не имея и толику его спокойствия в своей гнилой душонке.       Артём был такой статный на фоне местных жителей. Красивый и такой неуместный здесь. В длинном тёмном плаще и в дорогих кожаных берцах. Он был слишком хорош для этого загнивающего места. Мне хотелось развернуть самолёт, как в каком-нибудь фильме с Томом Крузом, или повернуть время вспять, подобно настоящему магу. Артём не должен был быть здесь, но он был. Я видел, как посматривала с любопытством на него омега с отпрыском, да даже альфы нет-нет, да смотрели на расслабленное красивое лицо моего старшего. Он словно сошёл с обложки глянцевого журнала для омег. Слишком красивый и слишком добрый. Не то, что я…       Я был недостоин его. Я был неправильным с самого начала и, видимо, до самого конца, если вдруг решусь с ним сблизиться и украсть его у других омег, у наших родителей, у себя, как брата, лишив нас братской любви. Я не хотел этого, поэтому аккуратно отодвинул ногу, кривя свои тонкие губы в горькой усмешке. Тёма — брат. Просто брат и ничего больше. Я давно уже должен был переключиться на кого-нибудь другого, но годы шли, а все мои попытки закадрить омег проваливались с треском. Они, словно чуя подвох, разбегались в разные стороны. И в свои девятнадцать я до сих пор был девственником: как в любовном плане, так и в сексуальном.       Шойна. Гиблое место, где кроме электричества и интернета больше нет ничего из благ цивилизации. Мы приземлились довольно успешно и, покидая старый воздушный борт, я глянул позади себя, всматриваясь в его хлипкий вид. Когда-нибудь он точно не долетит сюда или отсюда, если его в ближайшее время не снимут с рейса.       Я повернулся снова к Тёме. Альфа повесил на одно плечо свою дорожную сумку, за спиной его висел рюкзак, а в другой руке он нёс мой многострадальный тяжеленный чемодан. Здесь, действительно, всюду были пески, поэтому прокатить его до дома дяди не было возможности, ведь его просто пришлось бы волочить по песку. Я, в принципе, мог бы возмутиться, что я альфа и сам в состоянии нести свой чемодан, но дело было в том, что мне было в лом и я никогда не отказывался от помощи Артёма. Так к чему сейчас кичиться и что-то строить из себя? Только потому что окружающие могут что-то обо мне плохо подумать? Мне ли не всё равно?! Жаль, что это не распространялось на моё отношение к брату-альфе, не как к брату. Тут был барьер. Огромная высокая стена, которую нельзя было не перейти, не переехать, не обойти и через которую не перелезть.       Местных жителей встречали их близкие на квадроциклах и самобытных вездеходах, сделанных своими руками. То, что омег в нашей стране было больше, чем альф, и так было ясно, как день, но Шойна была просто мини-отражением критической ситуации нашей необъятной. Из встречающих я тут насчитал пятнадцать разного возраста омег и лишь одного альфу-подростка, что встретил, видимо, свою мать-омегу и младшего брата. Это была просто катастрофа. Конечно, в большинстве случаев омеги были в уважительном возрасте и альфы им были ни к чему, но всё же такая статистика пугала. Альф и так было мало, а я ещё очень сильно хотел увести одного из них на сторону зла, при этом сам являясь альфой.       Все местные жители были одеты необычно для меня. На них не было ни модного шмота, ни привычного городского лоска. Просто все поголовно в резиновых сапогах, даже альфа-подросток и ребёнок. В непонятных куртках цвета хаки, с хмурым лицами, как и небо над их головами. В шапках, прикрывающих уши от промозглого ветра и вездесущего песка. И в масках, натянутых на глаза.       Моря не было видно из-за огромных песчаных дюн вдоль береговой линии, но в воздухе чувствовалась морская свежесть и соль. Я поёжился и пошёл вслед за братом: естественно, нас никто не встречал. Толик был ещё тем затворником и за несколько десятков лет на этом отшибе не завёл даже друзей. Как он жил вообще?! Я чувствовал любопытные взгляды местных обывателей. Ноги проваливались в песок, но не так сильно, потому что тут было ещё чищено техникой как-никак. Я шёл стараясь не разглядывать местных жителей, лишь украдкой.       Мне с первых секунд не понравилось здесь. Холодно и зябко. Серо и слишком пусто… Немного серых покосившихся домов, почти по крыши занесённых песком. Их постоянно приходилось откапывать, поэтому вокруг них образовались, как бы, проталины, как по весне возле деревьев.       Вокруг была такая звенящая тишина, лишь редкие звуки удаляющихся квадроциклов и парочки людей, что шли позади нас, нарушали иногда её. Наконец-то мы дошли, вроде как, до центра посёлка и заступили на длинный деревянный помост, который спасал от песка. Я сразу почувствовал насколько легче стало передвигаться. Ходьба по песку — не такое развлечение я планировал себе на лето, но теперь это всё, что мне осталось. Я вертел остриженной головой по сторонам и не мог поверить в этот колорит. Обыкновенная русская деревня с обыденными деревянными домиками, но… Затерянная в песках северной пустыни. Столбы электропроводов больше чем наполовину увязли в песке. Никакой растительности, за исключением редких клочьев кустов осоки, которая была чуть ли не всей флорой на этой местности. Всё поселение напоминало одну огромную детскую песочницу, где дома местных жителей выглядели как забытые в ней игрушки.       Мы ещё шли минут семь, пока Артём не остановился у одного из десятков увядших в песках домов. Старый, серый и перекошенный от времени и песка, он почти закопался в нём по самую крышу, лишь небольшое пространство вокруг передней части дома было откопано, позволяя своему владельцу всё ещё попадать и выбираться из него. Картина из антиутопии. Нечто неправильное и непонятное мне. Люди не должны были так жить, но почему-то жили.       Тёма прошел к двери. Скинул с себя все чемоданы и сумки, и первое, что он сделал, это взял в руки лопату и стал откапывать заметённый порог двери, чтобы просто её открыть и попасть внутрь. Я молча стоял рядом, пытаясь осознать и проникнуться атмосферой, но всё, что мне приходило в голову, это бегство. Бежать без оглядки, подальше отсюда. Быть где угодно, лишь бы не здесь.       Но вот братец-альфа откопал вход, и мы уже вошли в коридор, где песка было не меньше, чем снаружи. Он давно уже был в моих кроссовках и носках, возможно, мелкими частичками осел даже на лице. Второй проход, ведущий в жилое помещение этой ветхой земляники, слава богу, откапывать не пришлось.       Дверь жалобно скрипнула под натиском Тёмы, и мы вошли в тёмное серое помещение, где было накурено и грязно. В воздухе повис терпкий запах давно невыносимого ночного горшка и немытого тела. На старой советской железной кровати, находящейся в углу комнаты, лежал наш дядя. На стенах помещения не было обоев, боковые окна были наполовину занесены песком. За мелким квадратным столом сидела пожилая омега, которая тут же вскочила, заметив нас.       — Я уж думала вы никогда не приедете! — эта пожилая омега не тратилась на любезности. Её мелкие злые глазки скользнули по мне и чуть оттаяли впившись в лицо Артёма. — Ваш отец обещал двадцать тысяч за то, что я присмотрю за Толиком! — с ходу заявила она. Видимо, уж эта неделя с больным выдалась для неё совсем мучительной.       — Я дам десять! Вы ведь ему только есть готовили и кормили. Даже туалет не выносили! — злым тоном отрезал Тёма, явно тоже не любезничая и откидывая в сторону приветствия, как и эта особа. Омега сузила и без того узкие глаза, но гнев не обрушила на брата.       — Выносила! — сдержанно возразила она.       — Здесь бы так не пахло!       Тёма шагнул в её сторону, как бы наступая. Я посмотрел под ноги: песок был даже здесь.       Вдруг вмешался Толик, кровать которого под ним заскрипела.       — Здравствуй, Артём. Заплати Гале обещанную сумму и отпусти её, — махнул рукой старый альфа.       Артём недовольно поморщился, глядя на «сиделку», и, выудив из портфеля кошелек, достал нужную сумму.       — Всего хорошего! — бросила старая омега и, выхватив деньги из рук альфы, довольно шустро, для её возраста, выскочила за дверь.       Тёма подошёл к постели больного и протянул руку. Толик пожал её и, притянув Артёма к себе, крепко обнял. Мне даже показалось, что в глазах старика мелькнули слёзы.       Я стоял, как истукан, посреди комнаты, не зная, куда себя деть и что делать. Хотелось топать ногами и капризничать, вопрошая: «Куда я попал?!» Но я лишь скользнул ещё раз взглядом по этому убожеству, а не дому, и решил наверняка: надо было подлечить Толика до ходячего состояния и вытащить его к нам за Урал, а там уж — видно будет.       На всё про всё я дал себе лето, чтобы к началу учебного семестра вернуться в университет.