Ты мой или ничей

      Везение меня покинуло ещё на стадии утробы. Иначе бы я родился где-нибудь в Швейцарии или, на крайний случай, в Испании, но я родился в России. Да не в какой-нибудь Москве или Питере, а в мелком городишке, почти в селе, где-то за Уралом, так что путь до Шойны и так предстоял не близкий, но я ни на секунду не удивился, когда наш первый рейс до Москвы отложили на два часа.       Прямых сообщений от нас до Архангельска не было, так что в ближайшее время у нас было запланировано аж четыре перелета. От нас до Москвы. С Москвы до Архангельска. И с Архангельска до Нарьян-Мара, а уж оттуда до Шойны — и тоже воздухом.       Далеко, конечно, забрался наш старый вояка. Батя выгреб всю свою заначку, чтобы оплатить нам билеты до дяди и чтобы ещё осталось немного наличных на карманные расходы. Хотя какие там карманные на Шойне-то?! Сидя на железных стульях в захудалом аэропорту ближайшего к нам крупного областного центра, я перемывал про себя бате кости — пусть ему там икается до бесконечности.       В дорогу я взял с собой целый чемодан, полный техники, шмоток и с переносным жёстким диском, битком набитым скачанными фильмами и сериалами, блок питания на случай отсутствия связи и электричества. Не забыл свою уходовую косметику, парфюмерию, удобную пижаму, любимые тапки, электробритву, подушку под голову в самолёт и, конечно же, свою толстенную книгу-Камасутру, которую Киря подарил мне на прошлый Новый год в шутку, но шутка вышла за пределы моей комнаты, и я с демонстративно умным видом рассматривал очень уж закрученные позы для секса, где, наверное, надо было быть гимнастом и атлетом в одном флаконе, чтобы повторить большинство из них. Дело было увлекательное ровно до того момента, пока Артём не сунул свой нос ко мне слишком близко и у меня от этой близости не спёрло дыхание.       — О, я эту позу с Анькой пробовал у неё в гараже, когда мы нашли журнальчик для взрослых на даче у её родителей.       Тёма ткнул пальцем в пятьдесят шестую позу, где омега стоял на предплечьях, вниз головой, с согнутыми перед собой в коленях ногами, а партнёр-альфа пристраивался сзади, одновременно удерживая омегу за бедра и пытаясь при этом трахнуть. И поза, и идея вообще так трахаться выглядели весьма сомнительно и ненадёжно, уж лучше родной и удобный «догистайл» — ещё ничего удобнее и сексуальнее люди пока не придумали.       — И как оно? — с ухмылкой спросил я, глядя на отстраняющегося брата.       Я нервно облизал пересохшие губы и ненароком посмотрел в этот момент на пухловатые и упрямо поджатые губы брата. Интересно, какими они были на вкус? Этот вопрос я задавал себе не один десяток раз, но никогда не решался узнать ответ на него, потому что всё это было неправильно. Тайна за семью печатями, которую никто не должен был узнать. Ни он, ни наши родители, ни общество, что нас каждый день окружало, потому вопрос, возникший в моих мыслях, навсегда должен был остаться без ответа.       Альфа довольно заулыбался лукавой улыбкой, не оголяющей зубов и ответил:       — Мы оборжались, как кони, и Аня чуть нос не разбила, когда падала лицом в пол. Потом мы, конечно, занялись нормальным сексом, а тем журналом растопили баню, в которой я потом парил её толстенькую попку. — Тёма, снова обеспокоенно посмотрел на табло с номерами ближайших рейсов, отвлекаясь от своих воспоминаний. Нашу посадку в салон самолёта всё никак не хотели начать…       Аня. Аня… Я помнил эту бойкую омежку, которая приходила к нам в гости на даче довольно часто, буквально в тот самый период, когда я и застал брата с омежкой в постели, только вот это точно была не Аня. Изменял, получается? Да ну и пусть, мне вообще не было никакого дела до его измен, но если представить себя на месте обманутой омежки, можно подумать, что мне было бы неприятно, потому что ощущение, что я испытал от этой мысли, были едва ли понятны мне.       Задница в конец отекла от жёсткой сидушки стула, когда всё же про наш рейс вспомнили и открыли посадку в салон. Моё место было у иллюминатора, но я почти в него не смотрел во время полёта. Я положил себе под голову мягкую бархатистую подушечку серого цвета и закрыл глаза. Тёме лишь осталось кинуть на меня взгляд, полный зависти, ведь его смекалка в этот раз подвела.       Ну вот почему дядя не мог сломать эту шейку бедра где-нибудь в конце июня, уже после того, как я бы сдал все экзамены, а теперь что? За целый год академа я полностью забуду материал и потеряю все свои знания, как будто бы я и никогда ничего не учил. Как я буду сдавать экзамены спустя год перерыва?! Брата же моего эта тема будто бы совсем не волновала, несмотря на то, что он почти закончил пятый курс. Ещё один год, и он бы поступил на ординатуру, а что теперь?

Целый год…

      Я тяжело выдохнул и посмотрел на экран телефона брата. Пришло уведомление, и его телефон вспыхнул ярким светом. На заставке стояла фотография прыщавой омежки, отсылающей воздушный поцелуй. Её сожжённые волосы были накручены на плойку, а на лице использован убогий фильтр, блюривший его, но мой брат был влюблён и этот «шедевр» стоял на рабочем столе экрана телефона. Мне хотелось его поменять. Надо было бы заняться этим, когда он уснёт. Необязательно на нашу фотку, но однозначно поменять.       Внуково было до ужаса многолюден. Толпы людей с разноцветными и разнокалиберными чемоданами сновали туда-сюда. Чьи-то дети бесконечно орали. На заднем фоне гул сотен голосов смешался в один белый шум. Бесконечные точки продаж сувениров и еды, огромные рекламные билборды раздражали зрительный нерв.       Я устало брел прямиком за братом, на плече которого покоилась дорожная сумка, на вид совсем пустая и бесполезная. Артём, вообще, понимал, что мы едем к чёрту на кулички и с собой надо было брать абсолютно всё: от нескольких флаконов зубной пасты до тёплых вещей и развлекательных гаджетов?! Тёма рассекал толпу перед собой, как ледокол, а я, удобно пристроившись сзади, старался от него не отставать.       Пройдя регистрацию на наш рейс и оказавшись у нужного выхода на посадку, мы сели на ближние свободные места. Я не без раздражения замечал обращённые взоры проходящих мимо омег на Артёма, и меня это жутко бесило и злило. Хотелось спрятать его от всего этого внимания, а мой старший брат как будто бы все эти взгляды не замечал, сосредоточившись на перебирании медикаментов, которые занимали половину его ручной клади. Он купил их в последний момент перед вылетом в Москву и так и забыл переложить из рюкзака в дорожную сумку, а багаж мы уже сдали.       — Забыл купить гематогенки… — Артем тупо уставился на меня своими красивыми глазами, будто бы я был волшебником и за секунду мог достать ему целый блок гематогена. В теории, где-то в аэропорту, конечно же, по-любому была аптека, но и цены были соответствующие месту.       — Фу, какая гадость! — фыркнул я.       Наша мама часто покупала нам в детстве эту «сладость», но сколько бы мне ни было лет — я всегда считал её редкостной гадостью наравне с витаминами для детей.       — Сам ты гадость! Дядя Толя очень их любит. Ладно, тогда надо будет их купить в Архангельске. Только не забудь мне напомнить, потому что это перевалочный пункт цивилизации перед тем, как мы добровольно отрежем себя от большого материка.       И да, я уже был осведомлен, в какое бесхозное и убогое место мы едем. Спасибо гуглу. И Тёме за то, что не давал мне забыть этого даже на час.       — Конечно, непременно, но если вдруг забуду, то в Нарьян-Маре вдруг вспомню! — с сарказмом ответил я.       Артём уже настолько привык к моей манере общения, что абсолютно не воспринимал мою речь, полную сарказма, и никогда на меня не обижался и не злился. А может, всё дело было в его излишней доброте. Кто его разберёт?       Москва меня приятно удивила, и мы вылетели дальше по намеченному маршруту точно в то время, которое было указано у нас в авиабилетах. Второй самолёт другой авиакомпании оказался более удобным, да и бортпроводницы-омеги были весьма любезны и очень симпатичны — все как на подбор.       Я уснул на плече у Артёма. Для него тяжесть моей головы — была сущим пустяком, но моё сердце билось быстрее, чем обычно, когда я вдыхал тонкий феромон, пробивающийся сквозь его бомбер наружу. Хвойный запах свежевырубленной ели. На нём всё ещё было много запаха Олеси, приторно-дынного, но скоро он выветрится, и останется только феромон Артёма… Это была последняя мысль перед тем, как я погрузился в сон, плотно прижимаясь худой щекой к большому крепкому братскому плечу.       Климат в Архангельске оказался весьма недружелюбный и градусов так на десять точно холоднее, чем у нас. На рейс в этот же день в Нарьян-Мар мы, конечно же, не успевали. Следующий был только через два дня, а ценник за одно место был настолько конский, что у меня глаза чуть не вылезли из орбит.       Да надо было быть миллионером, чтобы путешествовать по нашей необъятной. От десяти тысяч за билет, чтобы из одной дыры попасть в другую. Это, конечно, было таким кощунством со стороны нашего правительства — не осваивать по-хорошему областные центры и никак не развивать внутренний туризм. С таким конским ценником, не то что физически не захочешь путешествовать по нашей родине, элементарно никаких финансов простого рабочего класса на это не хватит.       Теперь понятно было, почему дядя раньше, когда ещё были силы, приезжал к нам всего лишь один раз в год. Забрался не весть куда, подальше от всех, и стал как отрезаный от мира, хотя мог бы в любую Тверскую деревню заехать и жить там себе припеваючи, ведь там каждая вторая деревня, встречающаяся по пути, стоит пустая и вымершая, как в фильме о зомби-апокалипсисе, но добраться до неё было бы куда легче, чем до Шойны. Хоть воздухом, хоть автомагистралью, хоть железной дорогой… Единственное что — не вплавь.       Глядя на цены авиабилетов и рассуждая над тем фактом, что отец отдал последние сбережения, чтобы мы вдвоём могли добраться до его больного брата, я понимал, что дядя Толя был отнюдь не последним человеком в жизни моего батьки. И почему-то осознание этого грело мне душу, понимая, что мой отец был таким человеком, для которого его семья значила абсолютно всё. Была смыслом его жизни, а я был частью его семьи.       Я чувствовал себя в безопасности. Пока! Пока мой маленький секрет оставался только со мной. И от мысли, что меня ждало, если мой секрет перестанет быть таковым, в моих жилах холодела кровь. Я понимал, что каким бы понимающим «для своих» ни был мой отец, этого он точно не переживёт. Не примет. Я буду в сию же секунду отстранён от семьи. Изгнан. Я останусь не только без брата, но и без своей семьи. Этого я допустить никак не мог. Так что мои чувства были заперты под семью замками. Сжигая меня изнутри и причиняя мне же неистовую боль и самоненависть. За неправильность. За то, что изначально не был таким, как все. Как того требовало нашего общество. Только альфа и омега — и ничего между… И ничто после…       Артём снял нам небольшой односпальный номер, недалеко от аэропорта. По иронии судьбы, с одной кроватью на двоих, в целях экономии денег и времени на поиски другого жилья. Я лишь покорно принял этот факт. Моему брату было невдомёк, что я питаю к нему отнюдь не братские чувства и находится ему от меня в такой близости — это буквально пытать меня без ножа и удавок, без иголок и ограничений в чём-либо.       Комнатка оказалась настолько крохотной, что в проходе между кроватью и стеной, на которой висел старенький телевизор из первой линейки плоскоэкраных девайсов, там нам было просто не разойтись. Но, к счастью, здесь был туалет в номере, и душевая со спичечную коробку, глядя на которую я не понимал, как этот «шкаф», именуемый моим братом, в нём поместится. Но ничего: все поместились, помылись и даже спокойно улеглись в одну постель, фоном включив какой-то смутно знакомый американский фильм, на который абсолютно никто не обращал своего внимания: ни я, сидевший в групповом чате с Кириллом и его припизднутой омежкой Машей, длинноногой и плоскозадой, как доска. Они рассказали мне о том, что все в нашей группе, узнав новость, что я буквально за месяц до конца учебного года свалил в академ, крутили пальцем у виска. И я злился от этого. Будто бы всё произошедшее за последние дни было сделано по моей воле. Нет! Кого это волновало? Им бы лишь посплетничать о ком-нибудь отсутствующем на месте, например, обо мне — Гришаеве. Был бы я в университете, я бы им такой скандал учинил! Это я любил. Меня хлебом не корми, дай разборки устроить. А Тёма болтал на заднем фоне со своей омегой, жалуясь на серый Архангельск и на боли в спине от бесконечных перелётов, хотя их, на минуточку, пока было всего лишь два. Противный писклявый голос Олеси врезался мне в слух, и я очень сильно хотел подойти и нажать на красную кнопку отбоя, а потом запрыгнуть на коленки старшего и…       Моя фантазия не на шутку разыгралась, и я решил быстро ретироваться в туалет, чтобы снять напряжение в паху. Оставшись наедине, я сел на закрытую крышку унитаза и вытащил из боксеров вставший член, чувствуя тепло своей руки, но ужасно желая, чтобы это были губы моего старшего брата… Я плюнул себе на руку, не желая гонять лысого на сухую: за смазкой идти до чемодана было как-то в лом, да и не хотелось сбивать себе весь настрой, так что я решил, что и так сойдёт. Равномерные движения рукой вверх-вниз, то открывая, то прикрывая головку члена, делали своё дело, приближая меня к пику наслаждения. Яркие картинки старшего, с вожделеющим взором смотрящего на меня снизу вверх между моих расставленных в сторону ног, добавили свою лепту, и я обильно кончил себе в ладонь от накрывшего моё напряжённое тело оргазма.       Стоило мне кончить, как всё наваждение будто рукой сняло, и, смывая своё семя теплой водой под краном над раковиной с руки и члена, я чувствовал себя грязным мерзким извращенцем, но…       Но я таким и был. К сожалению или к счастью — я не знал. Я был грёбаным альфой, который, по задумке природы, должен был трахать всех омег в радиусе километра вокруг, но… Опять «но». Столько «но», столько условностей и правил. Самобичевания, самоненависти и самокопания, что я просто устал и больше не хотел думать на эту тему, хотя бы сейчас, перед сном. Вытершись, я вышел обратно к Артему, который наконец-то закончил трещать по телефону со своей любимкой.       Брат устало откинулся на подушку, ещё не спал, но лежал с закрытыми глазами. Мне так сильно хотелось лечь с ним рядом. Залезть под одеяло и прижаться телом к его телу, но… Отель выделил нам целых два одеяла, и мой братец точно бы не понял, если бы я вдруг залез к нему, когда у меня есть свое. Да и не было ни повода, ни смелости, так что я скромно лёг на свою половинку кровати и укрылся своим покрывалом.       Я ещё долго не мог уснуть, слушая, как выравнивалось дыхание Артема, как он постепенно погружался в сон…       Лететь от Архангельска до Нарьян-Мара было не так долго: всего час и десять минут, а времени перед вылетом было за глаза, так что мы успели прошвырнуться по здешним окрестностям, созерцая «чудесные» местные пейзажи с улицами, состоящими из покосившихся от времени и безысходности бытия бараков, находящихся в аварийном состоянии. Эти старые насквозь гнилые «временные» постройки начала прошлого столетия так и увязли в грязи и мусоре по самые окна первого этажа. Полюбовались разбитыми дорогами, а во дворах и вовсе их отсутствием. Вместо них были видны лишь две колеи, вдавленные в непроходимую грязь колёсами легковых авто.       Люди здесь ходили с злыми лицами, в принципе, как и во всей остальной России, застревая по колено в бескрайней грязи, стоило им ступить шаг из своих гнилых домов. И также созерцали горы мусора везде где только можно, ставшие вишенкой на торте, то и дело попадавшиеся нам на глаза.       Хапнув огромную порцию тлена и безысходности, которые так и пёрли из всех щелей от местной флоры и фауны и узнав чуть ближе жителей этого «чудесного городка», мэрия и администрация которых давным-давно уложили такой огромный болт, размером с Пизанскую башню, на них самих, я ощутил давление в груди. Словно чья-то когтистая лапа сдавила мне сердце так, что оно через раз продолжало биться, грозясь в любой момент просто-напросто остановиться. Мне захотелось убежать, улететь, исчезнуть с этих улиц, в которых томилась северная жизнь, которая ненавидела своих людей, желая избавиться от них как можно скорее своим колючим климатом и серой беспросветностью, а люди ненавидели в ответ свою жизнь и, в добавок, друг друга, продолжая гадить там же, где и жили.       На обратном пути до отеля мы всё-таки зашли за гематогеном, и я даже съел эту редкостную мерзость, чтобы добить себя окончательно.       В туалете местного аэропорта я всё-таки не выдержал такой «вкусняшки» и давления извне, так что всё содержимое желудка вышло из меня, едва ли не на пол туалета.       Я умыл своё побелевшее лицо и посмотрел на кроссы, которые были полностью в грязи, ведь ходить по таким улицам можно было разве что в резиновых сапогах до колен, но никак не в стильных найках за двадцать косарей, которые мне подогнал Киря на день рождения. Это было фиаско, но надо было двигаться дальше.       До столицы ненецкого автономного округа мы долетели быстро, хоть и не с таким комфортом, как раньше. Я даже не стал доставать свой планшет, чтобы отвлечься от своих невесёлых мыслей. Смотрел украдкой на Артёма и любовался его красивым профилем. Потихоньку втягивал ноздрями его феромон и чувствовал себя настоящим бесстыдником, которого в любой момент могли поймать с поличным. Артем что-то усиленно читал в своём телефоне, изредка улыбаясь уголками губ чему-то интересному, вычитанному с электронных страниц.       И я хотел бесконечно долго целовать эти уголки, а потом проникать языком внутрь, раздвигая преграду из губ и зубов, воруя спёртое дыхание альфы, чувствуя, как усилился бы его хвойный природный аромат. Теряясь в дебрях его души, укрываясь затхлым мхом, как одеялом, чтобы никто не видел… Никто не знал.       Но я лишь просто смотрел. Будь я течной омежкой, давно бы почувствовал влагу между своих ягодиц, но… Снова «но». Я был альфой. И я не имел права на эти чувства. На эти отношения, которые были подобно прыжку вниз с высокой скалы без страховки. Краткий миг счастья без возможности прочувствовать, прожить перед неминуемой смертью…       Что будет, если… Если я… Я автоматически потянулся в сторону брата, и он, заметив это движение, заблокировал свой экран и с вопросом посмотрел на меня. Я едва не покраснел, но вовремя вспомнил, что это же Тёма. Он бы ни за что в жизни не заподозрил бы меня в каких-то не таких чувствах.       — Хотел подсмотреть, что ты там читаешь, — выкрутился я, поднося к своему рту большой палец и сгрызая от нервов давно торчащий заусенец, который цеплялся за одежду последние два дня. Неприятная боль немного отрезвила меня, смещая ракурс моего внимания и мысли. На месте сорванной полоски кожи выступила кровь.       — Да ничего интересного: так, проходной детектив, чтобы скрасить дорогу, — пояснил Артём и посмотрел мне прямо в глаза, но так обычно, вскользь. Я всего лишь младший братишка. Всего лишь брат…       Нарьян-Мар был и того меньше, чем Архангельск. С каждым новым городом мы забирались всё дальше и дальше, в глушь нашей бескрайней родины. Численность населения тут была просто до смешного мала: меньше двадцати пяти тысяч человек проживало в этом областном центре ненецкого автономного округа. И это был ЕДИНСТВЕННЫЙ город на весь округ! В общем-то, неудивительно, ведь город находился в субарктическом климатическом поясе, и называть жизнь здесь «лёгкой» язык не поворачивался.       Деревья становились всё ниже и ниже, а пейзажи всё унылее и унылее, даже несмотря на то, что на дворе был май. И какая-никакая, а зелень, всё-таки пыталась украсить местность и внести краски в этот город. И, конечно же, здесь мы тоже застряли на целых три дня, так как в такую дыру, как Шойна, особо желающих летать каждый день не находилось. Учитывая ценник по двенадцать-четырнадцать тысяч за один билет при расстоянии всего триста восемьдесят километров!       Здесь я впервые увидел, что такое полярный день. Это когда солнце почти не заходит. Вообще! На окнах нашего номера в скромной гостинице висели огромные тяжелые шторы, которые были предназначены для того, чтобы не пропускать солнечный свет. Но со своей задачей они справлялись плохо, и вдобавок к ним, нам при заезде выдали толстые ночные маски для сна. Это было так необычно. Первую ночь мне настолько плохо спалось, что я постоянно просыпался и подходил к окну, наблюдая за ним абсолютный день, но при этом видел на часах глубокую ночь. Артёма же ничего так не удивляло, как меня, наверное, потому что он здесь уже бывал и не раз. Он мило улыбался, наблюдая за моей растерянностью в первые два дня.       — Тебе придётся привыкнуть к этому явлению, ведь на Шойне всё точно так же, и этот полярный день будет длиться всё лето… — огорошил меня брат, когда в третьем часу проснулся от моих дрыганий на своей кровати в бесполезных попытках найти удобную позу для сна. — Это ты ещё не видел полярную ночь! Я года четыре назад ездил на Рождество к Толику и впервые жил в кромешной тьме почти всю неделю. А полярная ночь тут длится около пятидесяти дней. Представь себе: почти два месяца в бескрайней тьме, лишь редкий тусклый свет от фонарей, освещающий основные улицы рыбацкого посёлка и ничего больше… — задумчиво поделился информацией со мной брат, а потом добавил: — Если нам повезёт, понаблюдаем северное сияние. В Шойне навряд ли получится — широта не та, но вот здесь… В Нарьян-Маре точно увидим. Я обязательно тебя вывезу сюда осенью, когда дяде полегче станет, или на Новый год, обещаю…       Я улыбнулся слабой улыбкой брату и поёжился от мысли, что мне придётся прожить всё это самому, пропустить через себя, как через сито, и оставить здесь, потому что Шойна была точно не тем местом, в котором я бы хотел жить.       Это был какой-то филиал ада на земле, где люди не жили, а буквально выживали каждый день. Если бы я когда-нибудь и оказался здесь по собственной инициативе, то это был бы точно только туризм.       Так мы и прожили все три дня в гостинице, гуляя по этому крохотному городку. То был эдакий «оазис» в этой бескрайней и бесконечной глуши тундры, где, кроме как в мелких населенных пунктах, за пределами ни души. Крыши домов тут пытались разнообразить разными яркими цветами, чтобы хоть как-то скрыть серость местного климата. Высоких деревьев не встречалось. Город, который находился за полярным кругом, омываемый рекой Печорой. Город, в котором бы я тоже не хотел жить, не смотря на близость с Баренцевым морем. Но кто-то называл его «жемчужиной арктики». Я же считал его серостью…       Артём записывал кружочки своей омежке, а я — Кириллу. Друг не переставал ахать и охать в ответ. Он совсем не матерился и кроме как: «вот это да» и «ничего себе» я ничего не получил. А Олеся в голосовых моему брату восхищалась: «Какая красота!» Лично я вот никакой красоты не видел, хоть убей! Вот пусть бы и ехала сюда вместо меня…       Но я был здесь, и старший брат был рядом. Я вдруг подумал, что было бы, если бы отец, например, отослал меня сюда одного? И холодок пробежал по моей спине от этой мысли. Нет, я бы не поехал. Или… Нет. Пусть уж всё оставалось так, как сложилось. Я и Тёма в бескрайней глуши, куда нет прямых дорог и рейсов, на берегу Белого моря. Я и Тёма. Альфа и альфа. Пусть будет так. Целый год! С ума сойти можно…