Ты мой или ничей

      Если так присмотреться, то Артём не был уж таким альфа-самцом, каким он казался всегда на публике. За его напускной харизмой вечно маячил маленький пунктик: он был домоседом, интровертом, и, к сожалению, Тёма был слишком добрым для альфы в целом. Бесконечно добрым и беззлобным, чем пользовались большинство омег, с которыми он встречался.       Маришка, например, оттого и побежала налево, потому что повелась на его самцовость, а в итоге получила домоседа, любящего читать по вечерам книги и обсуждать квантовую физику, когда слишком много выпьет, и это было не то что бы слишком плохо, просто ей это изначально не подходило. Ожидания не совпали с реальностью, и она сама слилась, облегчая мне задачу, ведь я избавлялся от всех девушек брата последние года три точно.       Жили мы в родительской квартире, так как оба были студентами-очниками. В старой четырёхкомнатной хрущевке, доставшейся маме по наследству от бабушки, которая нас покинула в прошлом году. Квартира была до скучного обыденной, с родной планировкой и простейшим ремонтом: недорогие обои, самый дешёвый ламинат и всеми излюбленными матовыми натяжными потолками. Благо, две уродские советские стенки, загромождавшие две из четырех комнат, наконец-то исчезли из нашей жизни, вместе с хрусталём, коврами на стенах и, конечно же, убогими люстрами — так же в прошлом году. Мама их, как и я, недолюбливала и тут же от них избавилась, не успело тело нашей бабки остыть, так как из-за неё эти старые громилы прожили в нашей квартире так долго. В комнатах тут же стало более светло и свежо, и никого из жильцов не мучала совесть за такое обращение с нашим наследием. Новая мебель оказалась светлой, удобной и не ворующей слишком много пространства, так что все нововведения были только к лучшему.       И у меня, и у Артёма были свои комнаты. С самого нашего детства мы жили раздельно, только вот я всё время любил проводить с братом, и он был раньше даже не против, но только до пубертата.       Когда Артёму стукнуло тринадцать, он тут же стал отдаляться от меня, так как я был слишком «мелким», хотя я был младше всего на три года, но именно в тот момент его комната стала для меня единственным недоступным в квартире местом, а оттого и более желанным.       Сначала я пробирался к нему в спальню, вскрывая замки чисто из упрямства, что меня отталкивают, чуть позже мотивация изменилась…       Но я прекратил лезть на его территорию только после того случая, когда случайно после школы, в классе так восьмом, пришёл пораньше и по натоптанной дорожке пошёл прямиком в его спальню, не ожидая там увидеть то, как мой старший брат неистово втрахивал в свою кровать мелкую омежку, которую втихаря привёл домой, пока никого не было.       Челюсть моя отвисла, сердце пропустило глухой удар, и я впервые ощутил болезненный укол ревности. Именно тогда я понял то, из-за чего мучался по сей день: мне нравился мой брат, но не как брат, а как альфа, как партнёр. И эта новость стала ударом под дых. Я до сих пор не мог от этого оправиться, продолжая устранять «конкуренток».       Май в этом году выдался на редкость холодный, и, когда мы в прошлые выходные сажали на даче картошку, я отморозил себе всё, что можно. Блядская картошка была слишком мелкой, а глинистая почва противной и всё время липла к лопате, делая её невероятно тяжелой, ведь именно в день запланированной посадки с утра до вечера моросил противный дождь. Пока мама высаживала свою рассаду огурцов и помидоров в теплицу, я и Артём были заняты картошкой. Поле было не большое, но и не маленькое. Меня вечно удивляло и бесило это мамино желание есть только своё, и будь моя воля — меня бы здесь не было, но отказать в помощи матери я не имел права, так как всё ещё был иждивенцем и сидел на родительской шее, да и мощного отцовского кулака по роже отхватить тоже не хотелось: силы ему было не занимать, и маму бы он в обиду не дал. Узнай он, что кто-то из нас посмел возразить или довести до слёз его дорогую омегу, руки и ноги бы повырывал и в задний проход бы ввинтил.       Артём работал на поле активно, почти не обращая на меня своё внимание. Быстро орудовал лопатой так, будто был рождён для этого ремесла. Я точно знал, что в его уши, как всегда, были воткнуты наушники, в которых играл какой-нибудь старый западный рок. В этом был весь мой брат. Не успело ещё ему перевалить за первую четверть века, как он уже ментально состарился, и вкусы его стали, как у нашего отца, возможно, потому что они были очень близки, чего не скажешь обо мне.       Я был не таким. Во мне не было ни роста, ни веса, ни альфа-самцовости. Во мне не было ничего, что так объединяло этих двоих. Я был невысок для альфы: всего метр семьдесят сантиметров. Не было во мне всей этой маскулинности. Я был альфой, но каким… Ни рыба ни мясо. Не урод, но и не писаный красавец. Не тупой, но и не слишком умный. Не харизматичный, но и не серость. Я был средненький, такой, что, увидев меня в толпе, никто не заострил бы на мне своего внимания, потому что глазу зацепиться не за что. Особенно для омег, которые так любят брутальных альфа-самцов. Единственное, что во мне цепляло всех и вся, это мой несносный характер. И я даже не знаю, в кого такой уродился.       Мама-омега была покладистой и доброй, папа-альфа был простой русский мужик, рубаха-парень и, в целом, человек слова с тяжёлым кулаком, брат по характеру очень был похож на отца.       А я… я был несносный с головы до пят. Придирчивый, капризный, вредный к тем, кто мне не нравился. В общем, меня можно было бы смело обозвать: змея подколодная. И я бы не обиделся, потому что это было так. Из-за этого мой отец меня недолюбивал и у нас вечно были ссоры, из-за которых я регулярно сбегал из дома, так как он хотел сделать из меня настоящего мужика, но «воз и ныне там». Время шло, а я всё не менялся, а с возрастом мой характер становился только хуже.       После посадки мы в старом доме, принадлежавшем семье отца, пили чай с плюшками, которые мама напекла ещё вчера вечером и привезла с собой из города. Чай был горячий, а плюшки сладкие и вкусные. Закоченевшее тело разомлело в тепле. По приезде мама успела затопить русскую печь и даже немного прибраться, смахнув с поверхностей пыль.       Но на душе было гадко, я исподлобья кидал редкие взгляды на задумчивого брата. Мне хотелось, чтобы он тоже посмотрел на меня, но он совсем не замечал моего присутствия. Отпивая горячий напиток и стуча по столу пальцами, он смотрел куда-то сквозь пространство и время. Мама что-то всё хлопотала, то заходя, то выходя из дома, и всё никак не могла присесть с нами за стол, хотя первая позвала нас обедать после тяжелого физического труда.       Я молчал, хотелось спать, ведь чтобы приехать на дачу, находящуюся за сто семьдесят километров от города в деревне Шашково, пришлось встать в пол шестого. Артём, допив свой чай, встал и подошёл к окну, занавешенному тонкими старыми занавесками в какой-то непонятный узор-цветочек оранжевого цвета. Своей спиной он почти полностью загородил всё небольшое окно деревенской избы, и я невольно залюбовался его фигурой. Его высоким ростом. Широкой спиной с узкой талией и крепкими поджарыми ягодицами и бёдрами, обтянутыми старыми джинсами, перепачканными землёй. Статный альфа, даже в старом свитере, который носил ещё наш отец в дни своей юнности. Хорошее лицо и фигуру ничем было не испортить.       Мой старший брат был таким красивым и удачливым, что даже его лучшие друзья, часто заскакивающие к нам домой, пока мама была на даче, все в один голос говорили о том, что Тёма чертовски хорош, даже для альф. Чтобы отрицать его внешние данные, надо было быть либо слепым, либо завистником…       Неожиданно Тёму и меня из размышлений выдернул раздавшийся звонок, и альфа, ответив на него, мило улыбнулся, но не мне.       — Да, Лесь, мы уже тут закончили, сейчас мама тоже поест, и двинемся обратно. Я наберу, когда поеду к тебе… Нет, не нужно… — брат вышел на улицу, а я так и не узнал, чем закончился этот разговор, да и не сильно было интересно.       Лишь вернулось раздражение от всего, в первую очередь, от этой белобрысой курицы. Очень уж хотелось сдавить её тонкую омежью шейку в своих клешнях, да так, чтобы до хруста позвонков, чтобы прыщавое лицо её посинело, а небольшие аккуратные ноздри перестали тратить кислород понапрасну.       Так и закончились мои выходные, не успев начаться. И ещё одна учебная неделя пролетела незаметно. Мне хотелось поскорее сдать зачёты и экзамены и свалить из города нахрен к своему другу Кириллу, который жил в пригороде, в небольшом коттедже. Его родители были при деньгах и сваливали на всё лето куда-то к родственникам на юг каждый год, так что все сто пятьдесят квадратных метров были полностью в распоряжении Кири. И я мечтал поскорее завалиться к нему домой, чтобы рубиться в «соньку» и вместе смотреть под пивко по вечерам сериалы про сверхъестественное и чтобы не видеть хоть какое-то время слишком счастливую рожу своего брата… Но кто же знал, что моим планам не было суждено сбыться?!       Приехавший в середине недели отец не успел разобрать свои сумки с грязным бельем и остатками своего сухпайка, притараканенные из машины, с порога заявил, что мы, то бишь я и Тёма, едем в Архангельскую область, а оттуда в какую-то дикую глушь к дяде, который получил открытый перелом одной ноги или что ещё похуже — я так и не понял. А второй ноги у него попросту не было… Война оставила её себе. И теперь ему была необходима наша помощь, а отец, как преданный родственник и хороший брат, отправлял нас, своих детей, в качестве отступных, чтобы совесть не мучала. Нельзя же было оставлять родного старшего брата в беде. Глушь была настолько отдаленная, что добраться туда можно из Архангельска или Нарьян-Мара на самолёте или вертолёте.       Брат нашего отца давно вёл затворнический образ жизни, после того, как словил несколько ранений в афганской войне и одну контузию. Молодой ещё в те дальние годы альфа ушёл из этой мясорубки чуть ли не ногами вперёд. Получив скромную компенсацию за ранение от государства, собрал свои немногочисленные пожитки из старого родительского дома, что теперь был нашей дачей и надёжным тылом на случай аппокалипсиса, как шутил батя, вбухивая очередную свою скромную зарплату в старый родительский дом, и укатил на край земли, подальше от городской суеты и людей. В село под названием Шойна, что с ненецкого языка переводилось как «кладбище» — местечко, расположившееся на полуострове Канин, на берегу Белого моря.       Сейчас, уже довольно возрастной альфа, так и продолжал жить один, без детей и семьи, в богом забытом месте, и о старике совсем некому было позаботиться.       Последний раз я его видел лет так десять назад, когда он ещё раз в год приезжал к нам зимой в гости, но теперь лицо его совсем стёрлось из памяти за ненадобностью, так как ни интереса, ни жалости я к персоне старого дяди не питал.       Узнав эту ошеломительную новость, я насупился и отложил в сторону тарелку, в которую только что хотел положить пожаренную мамой румяную и вкусно пахнущую картошечку с грибами. Дело было уже к вечеру, и мы все собрались на кухне. Мама накрыла стол, и тортик к приезду отца-альфы испекла, и салатик сварганила на шуструю руку из «пластиковых» магазинных огурцов и помидоров, так как свои ещё только посадили.       —Дяде Толе настолько плохо?! — не поверил Тёма. Его симпатичное лицо исказило волнение, захлестнувшее альфу. Ведь он был единственным, кто за последние пять лет раза три навещал Толика.       Я раздражённо фыркнул, скрестив руки под грудью и облокотившись на столешницу, наблюдая за отцом, который в спешке стаскивал с себя вещи, небрежно вешая их на крючок в прихожей.       Конечно, моего брата больше всего волновала судьба какого-то там Толика, нежели своя собственная. Его ни на секундочку не смутил тот факт, что мы ещё не закрыли сессию и не закончили учебу. Даже то, что ему придётся на неизвестный срок попрощаться со своей шкуренцией Олесечкой и пропустить практику.       — Я, вообще-то, ещё не все экзамены сдал! — выступил я, на автомате задирая подбородок и глядя в голубые глаза отца, который тут же поменялся в лице, сконцентрировав всё своё внимание лишь на мне.       — Возьмешь академический отпуск, ситуация серьёзная. Я же уже сказал, что Толик сломал шейку бедра и остался совсем прикованный к постели, побойся бога! Об учёбе он вспомнил! — отец подошёл ближе к столу, возвышаясь над накрытой для него «поляной», поцеловал нашу мать, свою омегу, в губы, одним коротким поцелуем и, разогнувшись, снова уставился на меня. — Возьмёте ОБА академические отпуска и поедете к своему дяде в Шойну! Ничего не знаю! А вздумаешь дерзить или возражать, домой можешь не возвращаться. Мои двери для тебя будут закрыты! — отец всю свою пламенную речь смотрел на меня так, будто бы это я добежал до той глуши и самолично сломал эту грёбаную шейку бедра старому альфе.       Я хотел выглядеть гордо, но чувствовал себя жалко, не зная, как возразить, как отстоять себя и свои границы. По велению судьбы… Хотя, пожалуй, очевидно, что дело было в воле родителей… Мы оба учились в медицинском университете. Артём — на хирурга, а я — на проктолога. Очень уж меня манили задницы, особенно альф.       — Я ясно выразил свою мысль? — спросил у меня отец, глядя не мигая мне прямо в глаза своими холодными голубыми озёрами.       — Ясно.       Возражать было бессмысленно, сбегать из дома в этот раз тоже. Учёбу оплачивал нам отец-альфа, мама была домохозяйкой и его верной спутницей омегой, которая всегда была на стороне своего альфы. И сейчас была точно не та ситуация, на которую отец бы закрыл глаза или посмотрел бы на моё непослушание сквозь пальцы.       — На какой период брать академ? — обречённо поинтересовался я, понимая, что это всё. Тупик! Я еду в Шойну, и это не обсуждается.       — На год!       Услышанный ответ буквально взорвал мой мозг. На целый год выпасть из жизни! Это уму непостижимо. Это бред! Это ПИЗДЕЦ, одним словом!       Я ушёл в свою комнату, голодный и злой, как собака. Да и выглядел я не лучшим образом, что понял, заметив своё отражение в зеркале: отросшие до ушей такие же русые, как и у всей остальной семьи, волосы были взъерошены, в глазах проявился какой-то безумный блеск на грани отчаяния. Серьга в ухе стала дико раздражать в моменте, что захотелось её сорвать прямо так с корнем, не расстёгивая замочек. Я закрыл глаза, прислонившись к стеклу, и тяжело выдохнул на холодную поверхность зеркала, заставляя её запотеть.       Ничего… Это всего лишь на один год. Может, всё закончится намного раньше… Может, в этом академе нет ничего такого страшного… Может, правда за фразой «всё, что ни делается, — всё к лучшему»?