Чикаго под джазом

Вечер ложился на город, как тёмный плащ. Тяжёлые облака заслонили луну, и в узких улочках Чикаго загорелись фонари, бросая блики на мокрый асфальт. Тепло пришло незаметно, мягкой оттепелью, и снег, ещё вчера белый и звонкий под ногами, начал таять. Он осел, потемнел, превратился в рыхлую кашу. На тротуарах и дорогах остались серые островки, смешанные с песком и грязью. Вода тонкими ручьями текла по обочинам, а в воздухе стоял сырой, тяжёлый запах талого снега. Зимняя чистота исчезла, уступив место тусклой, неопрятной слякоти. Вдалеке слышался скрип трамвая и гудки речных пароходов. Одри сидела у окна своей маленькой квартиры. Сквозь окно доносился шум улицы: хохот подвыпивших парней. Она не прислушивалась к ним, думала о своём, устало уронила подбородок на ладони. Внизу жизнь кипела, но внутри неё было тревожно пусто, всё ещё слышала в памяти голос начальницы, холодный и сухой, и чувствовала, как сжимается сердце от осознания: больше у неё нет работы. Стук в дверь раздался негромко, но решительно. Одри вздрогнула. Она знала — только один человек стучал так уверенно. — Кто там? — спросила она подходя, хотя ответ был очевиден. — Твой несносный жених, — раздалось за дверью. Она открыла: Малек стоял, небрежно оперевшись о косяк. На нём был тёмный костюм под пальто, ворот рубашки чуть расстёгнут, галстук смещён. На лице — та самая полуухмылка, от которой у неё дрожали колени. — Опять пришёл? — Одри сложила руки на груди, пытаясь скрыть радость, что он здесь. — Ну а куда мне ещё идти? — спокойно сказал он, входя без приглашения. — Хочу быть рядом с тобой. Он разулся, прошёлся по комнате, осматриваясь, будто впервые видел её убогие, но аккуратные стены. Стопка книг, простая лампа, чашка с недопитым чаем на подоконнике. — Ты правда хорошенько подумала о моём предложении? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Это моя жизнь, Малек. Не у всех есть особняки и люди, готовые умереть за приказ. Мне комфортно… — она провела руками в воздухе. — Комфортно здесь. Он резко обернулся к ней, подошёл ближе, схватил её руки. — Я хочу только одного. Чтобы ты была рядом. Чтобы я просыпался и видел тебя, а не пустые стены. Она молчала, глядя на него снизу вверх. Его пальцы были горячими. Сейчас он выглядел не как грозный мафиози, а как человек, уставший биться со всем миром. — Малек… — начала она тихо, но он перебил: — Съезжайся со мной. Только попробуй сказать «нет» — и я, чёрт возьми, украду тебя, как твои друзья. Она не выдержала — рассмеялась, хоть глаза защипало от слёз. — Это и твои друзья. — У меня нет друзей. — Есть. Ты просто не хочешь этого признавать. — А ты чертовски упрямая, — парировал он, улыбнувшись краем губ. — Ты даже не представляешь, чего мне стоило неделю ждать, — наконец сказал он, наклоняясь к ней ближе. — Каждый день без тебя — как захоронение живьём. — А ты даже не представляешь, чего мне стоило неделю тебе отказывать, — так же тихо ответила она. Малек усмехнулся, провёл пальцами по её щеке. — Так, может, хватит мучить друг друга? Она вздохнула, отвела взгляд в сторону кухни. — Я… я не хочу потерять себя в тебе, Малек. — Ты не потеряешь, — прошептал он. — Наоборот. Только со мной ты станешь настоящей. Он потянулся к её губам, но Одри успела отступить на шаг. — Знаешь, — сказала она. — Иногда ты так говоришь, и я готова всё бросить. Но потом я вспоминаю, кто ты. — Кто? — его голос стал низким и опасным. Она улыбнулась с грустной мягкостью. — Мужчина, которого хотят убить полгорода. А меня такой расклад не устраивает. Он замер, но через секунду рассмеялся, притянул её к себе, сжав так, что она почти не могла дышать. — Да пусть попробуют, — хрипло сказал он. — Пока ты со мной, я бессмертен. Одри закрыла глаза, и в этот миг она поняла: ещё немного — и её сопротивление рухнет окончательно. Девушка рассмеялась звонко, но в её смехе чувствовалась горечь. Она вывернулась из его рук, словно кошка, и метнулась к двери в комнату. — Я не буду жить с мужчиной, у которого скоро будет жена, — сказала она через плечо, поддразнивая, но и проверяя его. Малек приподнял брови, а затем, с хищной ухмылкой, сделал несколько шагов в её сторону. — Да, — произнёс он, тихо, но с той уверенностью, от которой у неё внутри всё перевернулось. — Ты будешь моей женой. — Ах вот как? — Одри обернулась, на лице у неё играла усмешка. — А как же Анастасия? Я что-то не заметила, чтобы эта история за неделю хоть сдвинулась с места. Малек подошёл ближе, почти вплотную, и прижал её к себе за талию, заставив почувствовать силу его рук. — Мы решаем этот вопрос, — тихо, но твёрдо сказал он. — Анастасия сама не хочет этого брака, а значит — его не будет. — Малек, я слышала это и раньше. Ты умеешь обещать так, что сердце замирает. Но жить только обещаниями — я не могу. Она вошла в спальню и прислонилась к комоду, обхватив себя руками. Тонкий свет от лампы падал на её лицо, подчеркивая усталость и тоску. Через несколько секунд раздались тяжёлые шаги: Малек появился в дверях. Он уже снял пальто, бросив его на кресло. Белая рубашка была слегка мятая, жилет чуть расстёгнут, словно он наконец позволил себе расслабиться. Но в его взгляде не было расслабленности — только решимость и уязвимость, которые он никогда не показывал никому. — Ты думаешь, я играю с тобой? — спросил он, входя в комнату. Его голос звучал глухо, будто он боролся сам с собой. — Думаешь… Одри отвернулась, сделала вид, что поправляет вазу на комоде, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Я думаю… — начала она, но остановилась, сглотнула. — Я думаю, что ты привык получать всё, чего хочешь. Но только это ты не можешь решить. Он подошёл ближе, настолько, что она ощутила запах и тепло его тела. Малек осторожно взял её за запястья и заставил развернуться к нему. — Ты права, — сказал он негромко. — Я привык добиваться. Но только с тобой мне страшно. Страшно, что однажды я не успею. Что тебя заберут. Что ты уйдёшь. Она смотрела на него, а в груди всё колотилось. Этот мужчина, которого боялись сотни людей в городе, сейчас говорил так, будто он сам — напуганный мальчишка. — Малек… — её голос задрожал. — Не хочу делить тебя с угрозами, договорённостями, с чужими жёнами и чужими войнами. Я хочу простого. Я хочу… быть рядом и не бояться. Он резко наклонился и коснулся её лба своим. — Я сделаю так, чтобы тебе не пришлось бояться. Клянусь. — Может… уедем? — неожиданно для себя спросила Одри. Но ответа не последовало. Несколько секунд они стояли так, слушая дыхание друг друга. Малек чуть улыбнулся и прошептал: — У тебя милый халатик. Одри не удержалась — засмеялась, она позволила себе забыть обо всём — кроме его рук, его голоса и того, что сердце её принадлежит только ему. Малек скользнул взглядом на постель позади неё и усмехнулся. — Знаешь, — его голос стал низким, хриплым. — Мы ещё не делали этого здесь. Одри, будто только сейчас заметив кровать за спиной, обернулась и, смущённо улыбнувшись, сказала: — У меня очень тонкие стены… Он засмеялся коротко, низко, и этот смех прошёл по её телу током. — Тогда, — прошептал он, приближаясь. — Нам всем будет завидовать весь дом. Его пальцы уже играли с пояском её халата, лениво, но неумолимо стягивая узел. Ткань чуть разошлась, и холодный воздух коснулся кожи, отчего Одри ахнула и прижала руки к его груди. Но вместо того чтобы остановить, она потянулась к пуговицам его жилета, неловко, но отчаянно. — Малек… — её голос сорвался, полон колебания и жажды. Он не ответил словами — только позволил ей снять жилет. На нём всё ещё оставался галстук. Белая ткань распахнулась, открывая следы синяков и ссадин на его груди. Одри провела по ним пальцами. — Всё ещё больно смотреть на тебя… — шепнула она. — Но ты всё равно хочешь меня, — ухмыльнулся он, и, прежде чем она успела что-то сказать, повалил её на постель. Она откинулась на подушки, дыхание сбивалось, щеки пылали. Маленькое пространство казалось теснее обычного — стены будто придвинулись ближе, а воздух стал плотным, нагретым их телами. Одри лежала на спине, её халат распахнулся, ткань сползла вниз. Девушка чувствовала, как прохладный воздух касается её кожи, а сверху — горячее дыхание Малека, его близость, его взгляд, который словно раздевал окончательно. Её пальцы скользили по его плечам, по груди, задерживались на рельефе живота, изучая его так, будто впервые позволяла себе такую близость. Он был горячим на ощупь, живым и сильным, и это вызывало дрожь в её пальцах. Малек скинул штаны резким, нетерпеливым движением. Он нависал над ней, опираясь на руки, и тень от его тела скрывала её лицо. Одри задержала дыхание, когда его губы скользнули вниз, к её шее, к ключице. Она потянула его за галстук к себе, а он скользнул пальцами по её талии, приподнимая её ногу, позволяя лечь ближе, плотнее. Тела соединились, и от этого контакта у неё вырвался тихий стон, больше похожий на шёпот, но слишком явственный в тишине комнаты. Малек прижал её запястья к матрасу — не грубо, но так, что она ощутила в этом власть. Их дыхания смешались, стали рваными, словно они пытались вдыхать друг друга. Каждое движение становилось глубже, сильнее. Она чувствовала, как кровать под ними скрипит, будто разделяя с ними это напряжение. Волосы Одри разметались по подушке, пряди прилипали к влажной от пота коже. Она не пыталась их поправить — наоборот, позволяла себе быть растрёпанной, захваченной моментом. Его руки не знали покоя — они то сжимали её бёдра, то скользили по талии, то поднимались выше, заставляя её дрожать и извиваться под ним. Она отвечала на каждый его рывок, встречала его движениями бёдер.В какой-то момент она прошептала его имя — тихо, но так, что в этом звуке было всё: вызов, преданность, желание. Малек ответил лишь взглядом полным огня, в котором читалось: теперь она принадлежит ему полностью. И ночь накрыла их, как свидетеля, позволяя телам говорить то, чего они не решались выразить словами. Малек снова и снова наклонялся к её губам, прерывая дыхание поцелуями, а Одри каждый раз тянулась навстречу, словно ей не хватало его близости. В комнате уже было душно, и воздух густел от запаха кожи, от тепла, которое они создавали вместе. Когда их движения стали слишком стремительными, Одри упёрлась ладонями в его грудь, будто хотела чуть замедлить его. Но это был не отказ — наоборот, в её взгляде сквозила дерзкая просьба: «сделай по-другому». Малек понял её без слов. Он отстранился, но не отпустил — его руки помогли ей перевернуться. Она оказалась на животе, а тонкая лямка халата, застрявшая на плече, окончательно соскользнула вниз. Одри приподнялась, оперевшись локтями в подушку, и ощутила, как он потянул её ближе, заставляя прогнуться, и вошёл в неё вновь. Она ахнула, вцепилась пальцами в простыню, оставляя на ткани морщины. Кровать тихо заскрипела снова, и в этот момент что-то у изголовья сорвалось: деревянная планка или металлическая деталь. Резкий звук удара о пол, и вся конструкция пошатнулась. Одри вскинула голову, повернулась к нему — и, несмотря на жар, вдруг рассмеялась. Смех вырвался лёгкий, звонкий, почти беззащитный. Малек тоже не удержался — хрипло усмехнулся, но не остановился. — Пусть рушится хоть весь дом, — выдохнул он ей в ухо, прижимаясь крепче. Кровать и правда угрожающе скрипела и покосилась, но их это только заводило ещё сильнее. Одри больше не сдерживала голос — её стоны и короткие смешки сливались, как странная музыка, которая делала ночь ещё более безумной. Вскоре он снова сменил ритм — и осторожно уложил её на бок, прижимая к себе спиной. Его рука легла на её грудь, пальцы нежно скользнули по коже, пока он продолжал в ней двигаться. Она повернула голову, и их губы встретились сбоку, неловко, неудобно, но в этом было что-то сокровенное. Их тела снова и снова находили новый ритм. Одри уже не считала время — казалось, ночь растянулась, растворилась в их телах. Когда она уже была на пределе, вцепилась в его руку на своей груди и закусила губу, чтобы не закричать громче. Малек услышал её сдержанный стон и сжал её сильнее, ускоряя движения, пока они оба не сорвались в этот дикий, жаркий финал. И только тогда, когда всё стихло, они рухнули на измятую постель. Кровать под ними покосилась окончательно и встала неровно, но это вызвало у них новую волну смеха. Одри уткнулась лицом ему в плечо, всё ещё дрожа, а Малек провёл рукой по её волосам, прижимая её ближе. Их смех стихал так же, как угасли стоны минуту назад. Теперь оставалось только дыхание и тепло, которое они разделяли. Они лежали, обессиленные, в комнате всё ещё витал запах страсти, простыни спутались. Потом она негромко, чуть устало, но с теплотой в голосе произнесла: — Останься… переночуй у меня. Малек повернул голову и посмотрел на неё с тем самым насмешливым прищуром. Потом неожиданно заговорил, пародируя её манеру: — Что? Переночевать? Одри, ну это же не культурно… мы же слишком разные, нам не по пути. Он специально вытянул слова, подражая её интонациям. Она резко шлёпнула его по плечу, но сама не выдержала и рассмеялась. — Не смешно! — сказала она сквозь смех, пряча лицо в подушку. Малек тоже расхохотался, и их смех ещё долго перекатывался по маленькой спальне, но вставать ни у кого не было сил. Они так и остались лежать вместе. Со временем, они разложили диван в зале. Их сон пришёл легко — как продолжение близости, как обещание, что утро начнётся уже иначе, чем обычно.

***

Одри первой открыла глаза, и какое-то время просто смотрела на него. Малек спал беспокойно, его рука всё ещё сжимала её за талию. Она осторожно освободилась, села, поправила волосы и тихо шепнула: — Мой… Малек, даже не открыв глаз, прохрипел в полусне: — Наконец-то… ты это признала. Уголки его губ приподнялись в ленивой, довольной усмешке. Одри закатила глаза, но улыбка всё равно скользнула по её лицу. Она встала, поправила на себе халат и направилась на кухню, поставила чайник на плиту, зажгла огонь. Металл затрещал, а она, обняв себя руками, сказала через плечо: — Будешь шарлотку? — Буду всё, что приготовишь, — отозвался Малек из зала. Его голос был охрипший, но в нём чувствовалось довольство и лукавство. Она хмыкнула. — Хорошо, мистер Синнер. Малек, положив руки за голову, наблюдал за ней, ему нравилось, как она двигается — без излишней жеманности, но с какой-то природной грацией, словно даже на кухне она умела держать себя с достоинством. — Сыграй для меня, — вдруг сказал он, не убирая взгляда. — Что? — Одри повернулась, нахмурившись. — Сыграй. На пианино, — он кивнул в сторону, где стоял старый инструмент, накрытый тёмным покрывалом. — Я давно хотел это услышать. Она пожала плечами. — Я… у меня руки холодные. — Одри, — протянул он, его голос смягчился. — Я очень прошу. Она сжала губы. — Надеюсь шантажировать не начнёшь? — Нет, — ухмыльнулся он. — Только любить сильнее. Она закатила глаза, но отпираться больше не стала. Подошла к пианино, сняла покрывало. Под пальцами оказалась прохладная, пыльная поверхность клавиш, провела по ним рукой и тихо сказала: — Давно я этого не делала. — Тем лучше, — ответил Малек, устраиваясь поудобнее и не сводя с неё взгляда. — Значит, это будет только для меня. Она присела на табурет, вдохнула, и первые ноты разлились по комнате — тихие, осторожные, но с каждой секундой всё увереннее. Малек слушал, прикрыв глаза. Он чувствовал — если есть рай посреди этого проклятого города, то вот он, здесь: она, музыка и её дом. Одри не сразу поднялась с табурета. Она прикрыла крышку пианино, и звук клавиш затих, словно оставив после себя пустоту. Повернулась к Малеку — тот уже не лежал расслабленно, как минуту назад. Он устроился на боку, подперев голову рукой, и внимательно, слишком внимательно следил за ней. — Ну что, мистер Синнер, — с игривой улыбкой сказала она, вставая. — Теперь я всё же сделаю шарлотку. Но её шаг прервал его голос. Холодный, словно чужой. — Откуда у тебя визитка из клана Россетти? Одри застыла на месте. Она обернулась медленно, будто надеялась, что ослышалась. Но взгляд Малека был серьёзен, тяжёлый, без тени шутки. — Откуда ты… знаешь об этом? — спросила она тихо, почти шёпотом. Он сел, ноги опустил на пол, локти уперлись в колени. Смотрел прямо в её глаза, не давая уйти от ответа. — Я спрашиваю, Одри. Откуда у тебя визитка Россетти? Она моргнула, и в её глазах мелькнула обида. — Так вот как, — проговорила она, сжав руки в кулаки. — Ты лазил у меня в вещах? — Когда ты исчезла, — голос его понизился, но остался твёрдым. — Я рылся повсюду, искал хоть одну чёртову зацепку. Хоть что-то, что могло бы объяснить, куда тебя увели. — И это даёт тебе право копаться в моих личных вещах?! — Одри повысила голос, её дыхание стало частым. — Малек, это недопустимо! Он встал, завернулся в простынь, шагнул к ней. Его лицо было напряжено, а кулак сжимался так, что побелели костяшки. — Недопустимо? — резко повторил он. — Недопустимо — это когда у женщины, которую я пытаюсь защитить, в кармане лежит визитка тех, кто уже десять лет точит нож на мою семью. Одри сделала шаг назад. — Я не выбирала этого, понял? Не я! — голос её дрожал. — Визитку сунули мне. — И ты молчала, — в его глазах сверкнула ярость, но за ней пряталась боль. — Ты молчала всё это время! Почему не выкинула тогда? — Потому что знала, что ты устроишь именно это! — воскликнула она. — Допрос! Недоверие! Ты думаешь, что я работаю на них? В комнате стало тесно от напряжения. Малек провёл рукой по лицу, пытаясь сдержать раздражение. — Я думаю… что ты должна мне правду. В этом городе правду нельзя скрывать, она рано или поздно убивает. — Я не враг тебе, Малек, — сказала она наконец. — Но если ты и дальше будешь видеть во мне угрозу… тогда, может быть, я действительно зря всё это время была рядом. Малек замер, и его взгляд стал тяжелее. Одри стояла почти у самой стены, загнанная в угол собственными словами. Губы подрагивали, глаза блестели — не от злости уже, а от боли. Она выдохнула и отвернулась, не желая, чтобы он видел, как внутри её раздирает сомнение. Малек сделал шаг к ней, и ещё один. Его голос был низким, но каждая фраза звучала так отчётливо, что в груди у неё дрогнуло. — Никогда больше не смей так говорить, Одри, — сказал он, остановившись вплотную. — И уж тем более не думай, что я когда-то считал тебя врагом. Ей казалось именно так — что он подозревает, что ищет врага в каждом её шаге. И всё же… в его тоне не было вражды, только страх потерять её. Малек осторожно наклонился и коснулся губами её виска. — Я не хочу раздувать из мухи слона, — продолжил он, уже мягче. — Нам хватает настоящих врагов за дверью. Одри прижала пальцы к его груди, выдохнула глубоко, словно отпуская часть обиды. — Хорошо, — тихо сказала она, подняв глаза к нему. — Давай не будем. Иди в душ. Ты выглядишь так, будто прожил три войны за ночь. А я… закончу начатое. Малек хмыкнул, провёл пальцем по её щеке, будто проверяя, не осталась ли там тень слёз, и кивнул. — Только обещай, что будешь здесь, — сказал он, не отпуская её сразу. — Я хочу знать, что когда выйду — ты будешь здесь, а не сбежишь, хлопнув дверью. Одри вздохнула, качнула головой и тихо рассмеялась. — Это моя квартира. Куда я сбегу? Он повернулся и направился в сторону душевой, снимая на ходу простынь и бросая на спинку дивана. Она достала яблоки для шарлотки, но пальцы её дрожали — не от страха, а от слишком сильных чувств, что только что столкнулись в её душе. За стеной слышался шум воды. Кухня медленно наполнялась запахом яблок и корицы. Одри порезала фрукты и, стараясь отвлечь себя, упрямо сосредоточилась на тесте. Шум воды за стеной стих, и наступила такая тишина, что слышно было, как стрелка часов на стене лениво отмеряет секунды. Она только успела поставить пирог в духовку, как услышала шаги. Он появился в дверях кухни. Волосы его ещё были влажными, отдельные пряди падали на висок. На нём была та же мятая белая рубашка, слегка расстёгнутая у горла, и брюки — простые, но сидели на нём так, будто сшиты под заказ. Его взгляд скользнул по ней — от пальцев, занятых кухонным ножом, до её чуть растрёпанных волос. — Только фартука не хватает. — У меня нет нормального фартука. Он шагнул ближе, сел за стол, вытянул ноги и откинулся на спинку стула, продолжая наблюдать за ней. — Ты обещала шарлотку, — сказал он. — Но, если честно, я бы предпочёл, чтобы ты сыграла ещё. — Малек, — Одри покачала головой. — Не издевайся. Это же не сцена в клубе, я не обязана устраивать концерт каждые пол часа. Он не отводил глаз. — А я и не прошу концерт, — тихо сказал он. — Я прошу только для себя. Она застыла на секунду, глядя на него, и вдруг почувствовала, как сопротивление тает. В этом голосе не было приказа, только просьба. И в этой просьбе было больше, чем в десятке красивых признаний. — Ладно, — вздохнула она, прикрыв глаза. — После шарлотки. — После шарлотки, — повторил он с хитрым блеском в глазах, будто запомнил её обещание и намеревался напомнить в самый нужный момент. Он встал и подошёл к ней. Его ладонь скользнула по её талии, пока она выкидывала кожуру. Он наклонился к её уху. — Знаешь, Одри, — прошептал он. — Я на днях виделся с Фелонией. Она возобновляет работу клуба. Она замерла, нож в руках чуть не выскользнул. — И? — кинула она, не решаясь обернуться. Он улыбнулся и чмокнул её в висок. — Она не знает, как предложить тебе снова петь у неё. Она отстранилась, убрала прядь волос за ухо. — Прошло столько времени после похищения, ни она, ни Давид не извинились нормально. Малек рассмеялся, низко и немного хрипло, и вернулся к столу, где снова откинулся на спинку, сцепив руки за головой. — Я думаю они исправят эту ошибку. Главное… дай им шанс. Как дала мне. Она притворно закатила глаза. — Это они тебя подговорили? — Можно и так сказать. Завтра, перед открытием, Фелония явно захочет извиниться, — Малек закатил глаза. — И Давид. Если ты не против с ними встретиться, я могу забрать тебя. — Ладно. Когда шарлотка уже поднималась в духовке, кухня наполнилась густым ароматом пряностей. — Одри… Спасибо. За то, что ты всё ещё здесь. Она обернулась. Их взгляды встретились, и она поняла: он говорит не только о сегодняшнем дне, а обо всём. Улыбнулась. — А куда бы я делась, Малек? Чайник зашипел, Одри сняла его с огня и залила заварку. Малек уже успел отрезать кусок шарлотки прямо из формы и теперь сидел за столом, держа вилку так небрежно, будто в жизни не пользовался столовыми приборами по правилам. — Горячо, чёрт возьми, — буркнул он, обжигая язык, и Одри тихо рассмеялась. Она поставила перед ним чашку и сама села напротив. Малек какое-то время жевал молча, словно продумывал что-то. Потом отложил вилку и, сцепив пальцы, уставился на неё задумчиво. — Я иногда думаю, что всё это к чёрту. — Что именно? — она нахмурилась. — Чикаго. Кланы. Эта вечная война. Эти улицы, где за каждый перекрёсток мы глотки рвём — он махнул рукой в сторону окна. — Может, к дьяволу всё. Она наклонилась вперёд, слегка удивлённая его откровенностью. — И что тогда? Ты хочешь всё бросить? Малек потер подбородок, вздохнул. — Я иногда представляю… — он сделал паузу, будто ему непросто было сказать это вслух. — Маленькое ранчо. За городом, или, может, вообще в другом штате. Там нет этих постоянных стычек, нет Донов, нет фараонов в костюмах, которые считают чужие жизни мелочью. Есть только дом, сад, несколько яблонь или персиковых деревьев… — Малек усмехнулся. — Чёрт, и лошади. Я всегда хотел своих лошадей. Одри моргнула, пытаясь уловить, шутит он или нет. Но его глаза были серьёзны. — Ты и лошади, — сказала она с лёгкой иронией. — Никогда бы не подумала. — А что, я не похож на ковбоя? — ухмыльнулся он. Она улыбнулась, но в глазах мелькнула нежность. — Скорее на мафиози, который захватил ранчо у бедных фермеров. Малек засмеялся, и его смех прозвучал в кухне теплее, чем свет лампы над столом. Но затем он снова посерьёзнел. — Одри, я не шучу. Я правда хочу этого. Хочу жить спокойно. Не прятать каждый день оружие в ящике. Не думать, что за углом ждут пули. Я хочу двоих сыновей. И одну дочь. Старший будет помогать мне с конями, младший всегда будет спорить, что лучше — винтовка или рыбалка. А девочка… девочка будет как и ты. Одри не шевелилась, чувствовала, как в груди сжалось сердце. Всё это звучало так чуждо их нынешней жизни — и в то же время так завораживающе. — Малек, — тихо сказала она. — Ты говоришь так, будто это возможно. — Потому что это возможно. Если ты захочешь. Её пальцы дрогнули над чашкой, она машинально обвела пальцем ободок фарфора. — Ты ведь понимаешь, что они нас не отпустят. Ни твой клан, ни твои враги. Даже если ты сбежишь на край света — они будут искать. — Пусть ищут, — отрезал он. — Я знаю, что без войны не обойдётся. Но я готов воевать только за одно. За нас. — Красиво сказано. Она глубоко вдохнула, отвернулась но потом обернулась обратно. — Ты правда думаешь о детях? — Каждый день, — ответил он, не моргнув. — Я хочу, чтобы у них была нормальная жизнь. Чтобы им не приходилось выбирать между кровью и преданностью. Я хочу… чтобы они росли свободными. Её сердце болезненно сжалось. Она не знала, возможно ли это, но впервые ей захотелось верить. — Никогда бы не подумала, что ты такой романтик. Он ухмыльнулся и снова взялся за шарлотку. — Знаешь, именно такие романтики в этом мире чего-то и добиваются.