Чикаго под джазом

Одри поправила ворот пальто и быстрым шагом направилась к кованым воротам, где висела табличка: «Вход в будние дни бесплатный». Она прошла внутрь, позади послышался размеренный хруст снега. Малек, чуть ускорив шаг, легко поравнялся с ней. — Никогда здесь не был, — произнёс он, как будто между делом, но в его голосе звучала искренняя заинтересованность. Одри скосила на него взгляд, не сдержав улыбки. — Помню. Ты говорил, — она поправила перчатку. — Вот теперь и восполнишь пробел. Мимо них пробежала стайка детей, визжа от восторга. Один мальчишка едва не врезался в Малека, и тот отступил, позволив малышу пронестись вперёд. Одри невольно отметила: даже в этом его движении сквозила военная точность — шаг назад, разворот, и он снова рядом. Подошли к клеткам с медведями. Огромный бурый лениво переваливался по вольеру, хмуро поглядывая на публику. — Иди лучше к мартышкам, — буркнула она. — Там твоя компания. Малек прищурился, но без тени злости. — Ну что ж, — сказал он мягко. — Давай посмотрим. Они двинулись дальше, и воздух наполнился визгом и писком обезьян. Клетка с мартышками бурлила движением: те хватали друг у друга бананы, таскали солому, некоторые прыгали, словно нарочно привлекая внимание публики. Одри остановилась, поджав губы, сдерживая смех. — Вот, смотри. Ты даже похож на того в углу. Видишь? Сидит с каменным лицом, делает вид, что не при делах, но вон та мелочь всё равно подбегает и тянет за хвост. Малек посмотрел туда, куда она указала. Действительно, на камне сидела крупная мартышка, с безразличием наблюдая за вознёй. Только хвост её едва заметно подёргивался — маленькие обезьянки постоянно пытались его ухватить. Мужчина хмыкнул. — Значит, по-твоему, я — этот философ в углу? — Ага, — кивнула Одри, придерживая багеты. — Ты делаешь вид, что спокоен и всё контролируешь. А вокруг тебя всегда крутится хаос. Он повернулся к ней, внимательно посмотрел. — А ты тогда кто? Та мелочь, что дёргает за хвост? — Я? — Одри фыркнула, но щеки её предательски порозовели. — Я зритель. Я просто стою и смотрю, как ты разруливаешь чужой цирк. — Не верю, — тихо сказал он, наклоняясь ближе. — У тебя глаза такие, будто ты сама умеешь в этот хаос прыгнуть, когда захочешь. Она отступила на шаг, отвернувшись к клетке. — Лучше смотри, а то пропустишь, как твой «философ» поддаст мелким. И действительно, через минуту мартышка резко обернулась, ухватила наглеца и так тряхнула его, что тот взвизгнул. Одри рассмеялась, а на его лице впервые за долгое время появилось выражение не циничного спокойствия, а чего-то мягкого, почти человеческого. Одри задержалась у клетки, наблюдая, как обезьяны тянулись к зрителям за угощением. Она едва заметно улыбнулась и сказала вполголоса: — Ну нет, вам это нельзя, — прижимая к себе багеты. Но одна из обезьян оказалась проворнее. Резкий рывок — и тонкая рука скользнула между прутьями, выхватывая длинный хлеб прямо из её рук. — Эй! — воскликнула Одри, отшатнувшись. Второй багет выскользнул из пакета и упал в грязный снег. Обезьяны за решёткой радостно зашумели, а Одри только вздохнула: — Вот и осталась я без мучного… Воздух вокруг вольеров был наполнен смесью запахов: мокрой соломы, сладкой ваты из ларька неподалёку и тяжёлого звериного мускуса. Дети смеялись и кричали, взрослые переговаривались, зоопарк жил своей будничной жизнью, не подозревая, что прямо среди толпы разворачивается драма, которая по напряжению могла бы затмить любой театр. Одри уже сделала шаг к следующей аллее, когда Малек вдруг заговорил другим тоном — низким, глухим, в котором сквозило слишком много серьёзности. — Кто такой Геральд? — спросил он, словно выстрелил. Она остановилась, обернулась, недоумение и раздражение промелькнули в её взгляде. — Так вот оно что… — тихо произнесла Одри, сжав губы. — Значит, всё это… прогулка, разговоры… ты просто хочешь выдавить из меня признание? — Не так, — покачал он головой. Его пальцы неожиданно крепко ухватили её за запястье, настойчиво, словно боясь, что она ускользнёт. — Я… волнуюсь. Понимаешь? Я не хочу, чтобы ты принимала неправильные решения. Этот город полон акул. Один шаг не туда — и тебя сожрут. Она попыталась вырвать руку. — И одна из таких акул — ты! Я сама решаю, что мне делать. Отпусти. — Нет, — глухо ответил он. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты… простила меня. В глазах Одри мелькнула тень — то ли жалость, то ли гнев. — Ничего, Малек. Ничего не изменит моих решений. Он всмотрелся в неё так пристально, что даже шум толпы вокруг на миг растворился. — А если… — его голос едва не сорвался, но он заставил себя улыбнуться уголками губ. — Если я прострелю себе ногу? Простишь тогда? Она резко втянула воздух. — Ты сумасшедший. — Я серьёзно, — сказал он почти шёпотом. — Ладно, — усмехнулась она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Хорошо. Если прострелишь ногу, я тебя прощу. Доволен? Она не успела договорить, как Малек уже вытащил из-под пальто свой револьвер. Хромированный металл блеснул в тусклом свете дня. Он опустил дуло прямо к своей ноге, на глазах у изумлённых прохожих. — Малек! Толпа зашумела, кто-то вскрикнул, увидев оружие. Несколько детей засмеялись, думая, что это трюк. Малек зажмурился и — без секунды промедления — нажал на курок. Щёлкнул барабан. Воздух прорезал сухой щелчок курка, но выстрела не было. Одри, вцепившись в его руку. Толпа застывала, потом начала роптать, обсуждать случившееся. Кто-то хрипло сказал: «Сумасшедший… это же ненормально…» Малек медленно открыл глаза, дыхание его было сбито, словно он действительно шагнул к смерти. Он посмотрел на неё и чуть криво усмехнулся. — Чёрт… Она стояла бледная, пальцы всё ещё сжимали его запястье. В его груди что-то оборвалось: секунды ожидания растянулись в вечность. Он машинально выдохнул, ощущая холод металла. В голове мелькнула мысль: «осечка? или оружие просто отказало?» — Ты идиот, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Если бы там была пуля… — Она была, — перебил он спокойно, показал ей барабан. — Значит, ты должна простить. Таков был уговор. — Ты думаешь, это игра? — её глаза сверкнули. — Думаешь, можно вот так — пистолетом добиваться чужой воли? Малек посмотрел на револьвер, затем медленно убрал его за пазуху. Он выглядел одновременно уставшим и странно облегчённым. — Я не умею по-другому, Одри. Мне жизнь всегда доставалась в крови. Она отвела взгляд, боясь, что голос предаст её. Сердце всё ещё колотилось в груди так, что в ушах гул стоял. — Ты ненормальный, — сказала она наконец, отстраняясь. — И я не собираюсь играть в твои игры. Но в её тоне было меньше уверенности, чем хотелось бы. А вокруг снова загудела толпа: люди шептались, кто-то качал головой. Но Малек стоял только перед ней, будто никого больше в этом зоопарке не существовало. Одри шла быстрым шагом по аллее между вольерами, в груди всё ещё клокотало после этой безумной сцены с револьвером. Снег, казалось, собирался вновь — тяжёлые серые тучи нависли над зоопарком, и ветер гнал по дорожке бумажные стаканчики и фантики. Малек догнал её в несколько широких шагов и встал прямо перед ней, перегородив путь. Его лицо было бледным, губы напряжённо сжаты. — Ты обещала. Ты обещала простить. — Опять… опять ты обводишь меня вокруг пальца, Малек. Слова, уловки, сцены. Ты всё время ставишь меня в угол, как будто у меня нет права решать. Он шагнул ближе, так, что она почувствовала тепло его дыхания. — Да что мне сделать, а?! — почти выкрикнул он, и несколько прохожих остановились, обернувшись на крик. — Что?! Скажи! С крыши сигануть? Хочешь, я прямо сейчас? Я сделаю! Лишь бы ты простила! — Перестань! — вспыхнула Одри, но в её голосе было больше боли, чем гнева. — Ты не понимаешь… Я не смогу тебя простить. Неважно, сколько увечий ты причинишь себе. Неважно, сколько крови прольёшь. Это не меняет ничего! Слова ударили по нему сильнее, чем любая пуля. Малек будто лишился воздуха, на мгновение закрыл глаза, и вдруг — резко, без предупреждения — опустился на колени прямо перед ней, погружаясь в грязный снег. — Малек! — Одри в ужасе замерла. — Встань, немедленно! Но он лишь сильнее обхватил её ноги, прижался лбом к её бедру, словно цеплялся за последнюю надежду. Его руки были крепкими, отчаянными, и в этот момент он казался не убийцей, не головорезом, а человеком, который готов унизиться, лишь бы его услышали. — Я умоляю… — глухо выдохнул он. — Я всё готов потерять, только не тебя. Одри почувствовала, как кровь приливает к лицу — смесь злости и неловкости. И вдруг, словно в издёвку судьбы, к ним подбежал маленький мальчик лет шести. В яркой курточке, с ватой в руке, он остановился прямо рядом с Малеком и с искренней детской любознательностью спросил: — Дядя, а почему вы на коленях? Одри едва не задохнулась от абсурдности момента, но Малек поднял голову, и в его взгляде мелькнула странная мягкость. Он взял мальчика за маленькую ладонь, сжал бережно, как будто боялся сломать. — Потому что, — сказал он низким голосом, и прохожие вокруг замерли. — Я мечтаю, чтобы вот эта тётя… простила меня. Мальчик моргнул и посмотрел на Одри. — А вы простите его? Она вдруг почувствовала себя не в зоопарке, не среди толпы, а на сцене, где у неё нет сценария. Мальчик смотрел так наивно, так честно, что хотелось закричать. — Это… не так просто, малыш, — прошептала она. — Взрослые иногда… совершают ошибки, которые нельзя исправить. Мальчик нахмурился. — Но если дядя просит… разве нельзя его простить? Он грустит. Малек всё ещё держал руку мальчика и смотрел только на Одри. Его глаза — обычно холодные, жёсткие — теперь были до боли живыми, полными отчаяния. — Слышишь? — сказал он тихо. — Даже ребёнок понимает. Одри отвернулась, чувствуя, как всё внутри сжимается. Она не знала, что страшнее — его револьвер у собственной ноги или вот эта сцена, где он готов был унижаться, лишь бы вырвать у неё то, чего она дать не могла. Толпа всё ещё шепталась, когда к мальчику подбежала его мать — худая женщина в шляпке с вуалью, с целым ворохом пакетов из ближайшего универмага. Она резко схватила сына за плечо, бросив на Малека и Одри взгляд, полный раздражения и опаски. — Сколько раз я тебе говорила — не разговаривай с чужими! — цокнула она и потащила мальчика прочь, он ещё обернулся, вскинув руку в коротком прощальном жесте. Толпа понемногу расходилась, но всё равно кто-то продолжал украдкой наблюдать, как правая рука самого дона Антонио стоял на коленях перед какой-то женщиной. Шёпот витал в воздухе, как густой дым дешёвых сигарет, а серое небо давило сверху, напоминая потолок грязного подвала. Малек не поднимался. — Ты хоть представляешь, — его голос был хриплым, ломким. — Я унижаюсь, как последний сопляк. Одри вздрогнула, но взгляд её оставался твёрдым. Она наклонилась чуть ближе, и в её глазах мелькнул холодный блеск. — Тебе не нужно унижаться, Малек, — сказала она тихо, но так, что каждое слово резало воздух. — Ты можешь просто встать… и уйти. Его плечи дёрнулись, он будто выпил яд вместе с её фразой. Но вместо того, чтобы подняться и отойти, Малек встал плавно, выпрямился во весь рост, и прежде чем Одри успела отстраниться, резко наклонился и поцеловал её. Поцелуй требовательный — такой, каким он был сам. Сильные руки сомкнулись на её талии, запах его одеколона — терпкий, смешанный с табаком и улицей — затмил даже вонь мокрых обезьян. И — вопреки всему — она ответила. Одри ощутила, как всё напряжение, сжатое в груди, на мгновение вырвалось наружу, растворилось в его тепле. Но когда их губы разошлись, она первым делом прошептала: — Ты понимаешь, что можешь потерять свою чёртову репутацию, если будешь вот так стоять у ног девушек? — она смотрела на него снизу вверх, в её глазах горело и волнение, и вызов. — Мне плевать на репутацию, если на кону ты, — хрипло произнёс он. — Так… я прощён? Она качнула головой, едва уловимо, но уверенно. — Нет. Ещё нет, Малек. Мне нужно всё взвесить. Он хотел что-то сказать, но она приложила палец к его губам. — Послушай. Я не хочу этого напыщенного индюка, который щеголяет в клубе и строит из себя короля Чикаго, — её голос дрожал, но звучал искренне. — Я хочу того Малека, который однажды привёз меня к себе домой. Который накормил. Который был… просто человеком. На мгновение он замер. Ветер усилился, проносил по утоптанному снегу бумажки из типографии на соседней улице, слышались гудки трамвая и свист полицейской машины где-то вдалеке — всё, как всегда в Чикаго, городе, где шум и опасность были неотъемлемой музыкой жизни. Малек выдохнул, убрал руки с её талии и провёл ладонью по волосам, как будто собирался с мыслями. — Ты даже не понимаешь, Одри, насколько это трудно… быть собой. В нашем мире за слабость платят кровью. Но если тебе нужен именно он — тот Малек, — он сделал паузу. — Значит, придётся мне найти его снова. Она смотрела на него, и впервые за долгое время в её сердце вместо страха или раздражения появилось что-то другое — тихая, болезненная надежда. И вдруг кто-то за их спинами выкрикнул: — Эй, голубки! Освободите проход! Людям гулять мешаете! Они оба оглянулись — мимо проходили рабочие в кепках, кто-то толкал тележку с овощами, кто-то нёс газету с жирными заголовками про очередную перестрелку в Саут-Сайде. Чикаго жил своей жизнью, и им двоим в этом шуме и хаосе предстояло решить — кем они будут друг для друга. Малек всё ещё держал руки в карманах пальто, но глаза у него были внимательные, настороженные, будто он выискивал в её лице ответ, которого ждал слишком давно. — Пусть для остальных ты остаёшься этим суровым, опасным мафиози… Но до меня попробуй быть настоящим. Не тем, кого все боятся. Он молчал какое-то время, и только пар изо рта выдавал, что он дышит. Потом шагнул ближе и осторожно взял её руки в свои. Его ладони были на удивление горячими, крепкими, и Одри, сама того не замечая, не отдёрнула. — Я тебя услышал. Она посмотрела прямо в его глаза. — Спасибо. На его губах появилась усталая улыбка. Он сжал её пальцы чуть сильнее, словно боялся, что она исчезнет в следующую секунду. — Одри, — сказал он мягко. — Позволь мне хотя бы проводить тебя. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но вдруг поймала себя на том, что не хочет снова устраивать перепалку. На секунду ей показалось, что он действительно услышал её. Одри коротко кивнула. — Ладно. Только без твоих фокусов. Они вышли за ворота зоопарка и направились к ближайшей трамвайной остановке.Трамвай подошёл довольно таки быстро, звякнул колоколом, двери открылись, и они вошли внутрь. Малек снял перчатки, сел рядом, шляпу положил на колени. Он смотрел в окно и вдруг сказал, не отрывая взгляда: — Знаешь, я всегда завидовал людям, которые ездят вот так — с работы, с покупками, в трамвае. Всё просто. Без водителей, без кортежей, без этих чёртовых взглядов. — Ты действительно завидуешь? — Одри чуть усмехнулась. — У тебя же всё есть. — Вот именно «всё», — он повернулся к ней. — Но иногда это «всё» оказывается клеткой. Она прикусила губу. Ей хотелось язвить, но почему-то в горле застряло только тихое: — Тогда выйди из неё. Трамвай громыхал по рельсам. Малек не ответил. Он лишь чуть склонил голову, будто соглашаясь, и снова посмотрел в окно. Они доехали до её квартала. Когда сошли, улица встретила их снегом и запахом жареных каштанов от лотка на углу. Снег хрустел под ногами, а дома стояли тёмные, словно сторожа. Одри уже хотела свернуть к своему подъезду, когда он вдруг остановился. — Подожди минуту, — Малек поднял ладонь, будто просил не задавать вопросов, и быстрым шагом метнулся через улицу. Она осталась на месте, нахмурившись. Ветер играл подолом её пальто, снег скрипел под ступнями. Он вернулся, в руках — два горячих, только что вынутых из печи багета. Пар шёл от хрустящей корки, аромат свежего хлеба мгновенно накрыл её. — Ты же так и не донесла их домой, — сказал он, протягивая ей бумажный пакет. Она опешила. Стояла молча, потом всё же взяла хлеб, чувствуя тепло через бумагу. — Ты иногда бываешь очень внимательным. — Иногда мужчине проще купить багет, чем сказать всё, что крутится у него в голове. Она фыркнула, но губы предательски дрогнули в улыбке. — В твоём случае это, пожалуй, прогресс. Они пошли дальше по её улице. Деревянное крыльцо её дома скрипело под ногами — старое дерево давно требовало ремонта. Под узким козырьком, спасавшим лишь от падающего снега, Одри и Малек остановились. Он не любил долгих прощаний, поднял руку к губам и коснулся, почти не дыша. Секунда — и он отпустил, словно боялся сжечь эту хрупкую близость одним неверным движением. — Прощай, Одри, — произнёс он низко, почти шёпотом. Она кивнула, не доверяя голосу. Ей показалось, что его глаза сказали куда больше, чем он позволил себе вслух. И в этом взгляде была тоска, нежность и что-то, от чего сердце сжалось слишком быстро. Одри развернулась, толкнула тяжёлую дверь подъезда и вошла внутрь. Запах сырого дерева и чугунных батарей сразу ударил в нос. Тусклая лампочка под потолком мигала, отбрасывая тени. Она остановилась у почтовых ящиков. Их железные дверцы давно облезли от краски. Её ключ заскрежетал в скважине, дверца со скрипом отворилась. Внутри — лишь тонкий конверт, на котором знакомым почерком управляющей значилось: «Оплата коммунальных». Одри услышала, как мотор машины заревел и через мгновение Малек скрылся за поворотом. — Снова деньги… — выдохнула Одри, держа письмо. В этот момент всё оборвалось. Сзади раздался шорох. Прежде чем она успела обернуться, на голову набросили грубый мешок. Мир погас. В нос ударил тяжёлый запах мешковины и пыли. Одри закричала, но звук тут же поглотила ткань. Она забилась, пытаясь ударить, но руки скрутили за спиной. Её подхватили под руки и под колени. Двое. Минимум двое. Шаги быстрые, тяжёлые, сапоги гулко отдавались по каменным ступеням подъезда. Одри захлёбывалась паникой. Она пыталась кричать, но мешковина липла к губам, превращая её вопли в сдавленные стоны. На мгновение она почувствовала, как пальцы коснулись холодного металла перил — и тут же её дёрнули прочь. Снаружи воздух был ледяным, пахло выхлопами. Подъехала машина, кто-то открыл дверцы машины, её аккуратно усадили на сиденье. Кто-то сел рядом. Судя по всему, трое. Колёса заскрежетали по льду. Автомобиль тронулся. Всё вокруг было теперь звуками и ощущениями. Стук шин по булыжной мостовой. Скрип кожаных сидений. Тяжёлое дыхание похитителей, которые предательски молчали. Она пыталась считать повороты. Раз, два… три. Машина резко тормознула, и Одри едва не вылетела вперёд, если бы не чья-то рука, удержавшая её. Машина вновь тронулась. Одри билась, пыталась дёрнуться, но её крепко держали. Удар сердца за ударом, дыхание рвалось. Её багеты — единственное, что связывало с миром спокойного утра — остались там, на холодных плитах подъезда.