Чикаго под джазом

Закусочная «Hot & Sweet» жила своей жизнью — где-то позвякивала посуда, официантка смеялась над шуткой постоянного клиента. Одри сидела, подперев щёку рукой, и слушала Давида, который воодушевлённо жестикулировал, рассказывая историю. — …И вот, представьте, Фелония решила, что умеет кататься на велосипеде. Ну как решила… просто села и поехала. Только дорога оказалась скользкая, а платье у неё, сами знаете, — узкое, модное. В итоге она не успела затормозить и въехала прямо в киоск с газетами. Представьте, дамочка вся в обрывках бумаги, заголовки на ней как плакаты. Люди бегут, думают — новая рекламная кампания! Одри не выдержала и рассмеялась так звонко, что соседний столик обернулся. — Бедная Фелония! — сказала она, прикрывая рот ладонью. — А она потом что? — Она? — Давид едва сдерживал смех. — Встала, поправила волосы и заявила: «Ну хоть не упала лицом в грязь». А продавец газет до сих пор здоровается с ней, как со старым другом. Они пили шоколад, смеялись, и на щеках у Одри разлился румянец. Давид ловко перескакивал с истории на историю, будто хотел доказать, что в их мире есть не только кровь и страх, но и лёгкие моменты. — А Рафаил? — спросила Одри, ловя себя на том, что ждёт ещё смешной рассказ. — О, Рафаил — это отдельная легенда, — ухмыльнулся Давид. — Помните, как он любит казаться важным и серьёзным? Так вот, однажды он пришёл в ресторан в новом костюме. Белый, как снег. Шикарный, сшитый на заказ. Только вот не знал он, что на кухне разлили огромную кастрюлю соусa. Он сделал шаг — и всё: костюм превратился в красно-белую абстракцию. Одри снова рассмеялась, представив Рафаила, который обычно так тщательно следит за собой. — И что он сказал? — Сначала выругался так, что даже поварья замолчали. А потом заявил, что это новый тренд в моде. Мол, «кровавый шик». — Давид захохотал. — Это случилось до того, как вы пришли к нему на работу. — Боже, вы такой рассказчик! — Одри чуть откинулась на спинку стула, смеясь. — Мне давно не было так весело. — Я рад, если могу вас рассмешить. Они сделали ещё пару глотков шоколада, и Одри, улыбаясь, спросила: — А про себя что-нибудь расскажете? Давид усмехнулся, покачал головой. — Ну, про себя — это не так смешно. Но могу вспомнить одно. Когда-то на собрании я так засмотрелся на карту, что не заметил, как сзади подошёл кот Фелонии. Он прыгнул мне на плечо, а я, подумав, что это кто-то с ножом, выдал такой крик, что даже Дон Тони присел от неожиданности. Одри прыснула от смеха. — Вы — серьёзный мужчина, Давид, и кричали из-за кота? — Именно поэтому никто не должен знать, — сказал он, приподняв брови. — Но ради вас готов раскрывать свои самые страшные секреты. Их смех затих только тогда, когда принесли ещё одну порцию пирожков. Давид отломил кусочек и протянул ей, словно это был какой-то невидимый знак заботы. Она взяла, и их пальцы невольно соприкоснулись. — А вообще… — продолжил он, откинувшись на спинку. — Таких историй у нас полно. Вот недавно Малек… Одри мгновенно замерла. Улыбка сползла с её лица. Словно холодная рука сжала сердце. Она не моргала, но взгляд её стал пустым, отдалённым. Давид не сразу заметил перемены и продолжал: — Представьте: он вышел на улицу после собрания, задумался, закурил… и забыл, что стоит под навесом. Снег скопился и вдруг рухнул прямо на него! Малек с головой в снегу, сигарета погасла, костюм весь мокрый. А он стоит и делает вид, что так и задумано. Он улыбался, но увидел, что Одри не смеётся. — Одри? — тихо спросил он. — Что случилось? Она моргнула, заставляя себя улыбнуться, но уголки губ дрожали. — Ничего… просто… Я не ожидала услышать его имя. Тишина между ними повисла тяжёлым грузом. Радио продолжало играть джаз, люди за соседними столиками смеялись, а для неё всё стихло. Она отвела взгляд в окно, туда, где медленно падал снег, и сжала пальцы на коленях, чтобы не дрожать. Имя, которое произнёс Давид, ударило в сердце, словно кто-то резким движением вырвал её из сладкой неги. Всё веселье последних минут разлетелось в пыль. — Одри?.. — голос Давида был настороженным, мягким, но с оттенком беспокойства. Она медленно повернула голову, стараясь выдавить улыбку. — Простите, я… задумалась. — Задумались? — он слегка наклонился вперёд, локти поставил на стол, заглядывая ей в глаза. — Или я сказал что-то лишнее? Одри поспешно покачала головой. — Нет, вовсе нет… Просто… иногда одно слово может вернуть целую бурю воспоминаний. Давид внимательно посмотрел на неё. Его лёгкая улыбка исчезла, и на лице появилось что-то более серьёзное. — Понимаю, — сказал он тихо. — У каждого из нас есть свои слова-ловушки. Она опустила взгляд на чашку с шоколадом. Ложечка медленно вращалась в её пальцах, звеня о керамику. — Я стараюсь… — её голос был слабым. — Стараюсь не держаться за прошлое, но оно вцепляется в меня само. — Прошлое всегда так делает, — кивнул Давид. — Оно хитрое. Может подкрасться в самый неподходящий момент. Одри подняла глаза, в его взгляде не было ни насмешки, ни холодности. Только искренняя теплая забота. Это обезоруживало. Он медленно положил свои руки поверх её ладоней, остановив движение ложки. Его пальцы были тёплыми, уверенными. — Вы удивительная, — сказал Давид после паузы. — Смелая и при этом такая… уязвимая. Но это не слабость. Это, наоборот, делает вас живой. Одри чуть заметно улыбнулась, не поднимая взгляда. — А вы… умеете говорить правильные слова. — Это не слова, Одри, — он покачал головой. — Это то, что я вижу. Пожалуйста, улыбайтесь. И снова наступила пауза, но теперь она была другой. Не гнетущей, а мягкой, наполненной чем-то тёплым. Но где-то на краю сознания, в холодной тени, имя Малека продолжало звенеть, как застрявший осколок стекла.

***

Снег всё ещё тихо падал, когда машина Давида остановилась у подъезда. Огни фар на секунду осветили серые стены, и Одри, поправив воротник пальто, тихо поблагодарила его за вечер. — Может… вы зайдёте на чай? — спросила она, скорее из вежливости, чем от искреннего желания. Но внутри мелькнуло что-то другое: маленькое желание продлить их спокойное общение ещё хотя бы на несколько минут. Давид чуть усмехнулся и пожал плечами. — Чай? Почему бы и нет. Они поднялись по лестнице, где пахло сыростью и старой краской. Одри достала ключ, замок скрипнул, дверь нехотя поддалась. Внутри их встретила тишина и лёгкий запах цветов — остатки от букетов, что она иногда приносила домой из магазина. Они сняли пальто, повесили на крючки в тесном коридоре. Давид провёл взглядом по стене и вдруг нахмурился: ближе к углу, зияла заметная вмятина, трещина расходилась по штукатурке, словно от удара. — Это… что? — спросил он, задержав взгляд. Одри быстро отвернулась. — Пустяки. Ударила мебелью, когда переставляла, — она не хотела объяснять. Не хотела снова вспоминать тот день, когда Малек в ярости ударил кулаком в стену. Она почти бегом прошла в кухню, громко говоря, чтобы скрыть неловкость: — У меня как раз есть сливовый пирог. Давид медленно оторвал взгляд от стены и последовал за ней. — Пирог? — в его голосе появилось тепло. — Люблю. Особенно если домашний. — Только вчера спекла. На кухне горела тусклая лампа под потолком, отбрасывая мягкий свет на белый стол. На подоконнике стояли горшки с тюльпанами, которые Одри пыталась вырастить сама. Она достала блюдо с пирогом, нож, тарелки. Вода уже начинала шуметь в чайнике. — Я только найду тот чай… Я недавно купила новый сорт, с вишнёвыми листьями, но куда-то его положила… — Одри открывала шкафчики один за другим, перебирала коробки, баночки, делала вид, что сосредоточена, хотя чувствовала, что Давид словно не на месте. Он действительно не был на месте. Давид бродил в гостиной, его внимание привлекло пианино, покрытое тонким слоем пыли. На нём стояла старая фотография, та, что весела на стене до появления Малека. Давид провёл пальцами по крышке инструмента, будто проверяя звук, но крышку не поднял. — Вы играете? — спросил он. Одри выглянула из кухни, прижимая к груди жестянку с чаем. — Немного. А вы? Он качнул головой. — Нет. Но всегда хотел научиться. На секунду его голос прозвучал слишком задумчиво, словно в этой фразе скрывалось что-то личное. Одри снова отвернулась к шкафчику. Шуршание пакетов, звон чашек и блюдец — в тишине это звучало слишком громко. Давид в это время медленно подошёл к окну в гостиной. Он стоял неподвижно, руки в карманах, взгляд устремлён куда-то вдаль. Когда Одри наконец нашла банку с нужным чаем и радостно повернулась, его уже не было. — Давид?.. — позвала она, шагнув в коридор. Он стоял у вешалки, уже натягивая пальто. Лицо было напряжённым, словно он только что услышал или вспомнил что-то тревожное. — Мне нужно идти, — сказал он коротко. — Но… — она замерла с банкой чая в руках. — Всё ли в порядке? — Да, всё нормально, — ответил он, избегая её взгляда. Он накинул пальто, даже не застегнул его, и быстрым шагом вышел в коридор. Одри осталась стоять посреди гостиной, с банкой чая, который так и не успела заварить. Сливовый пирог на тарелке выглядел нелепо и одиноко. Она выключила чайник, который уже начал свистеть, и села за стол, чувствуя странную пустоту. Мысли роились: «что он увидел? Что его так встревожило? Или он просто не хотел быть здесь?» Она посмотрела на пианино, на трещину в стене, и в груди защемило. В квартире снова было тихо. Слишком тихо. Одри сидела у пианино, бездумно провела пальцами по клавишам и тихо, почти неслышно для самой себя, начала наигрывать мелодию. Одной рукой. Другой она прижимала край юбки, будто боялась распасться от нахлынувших чувств. Ноты были простые, но печальные. Каждая звучала так, словно это была не музыка, а признание. Отражение её смятения, одиночества, непонимания того, что произошло. — Почему ты так убежал? — прошептала она в пустоту, представив, что Давид стоит всё ещё у окна. Её взгляд упал на фотографию в рамке, что всегда стояла на пианино. Отец — в парадной полицейской форме, строгий, гордый, мать рядом, а между ними — юная, сияющая Одри. Сердце кольнуло. — Может, это из-за него? — проговорила она, разглядывая лицо отца. — Может, он боится… что я не та, за кого себя выдаю? Она нервно провела пальцем по стеклу рамки и поставила её обратно, чуть в сторону. Но, двигаясь, она случайно заметила в окне отблеск фар. Одри метнулась ближе, раздвинула занавеску. Снаружи под фонарём стояла знакомая машина. Её дыхание сбилось. — Какого лешего? — вырвалось у неё. Теперь всё стало ясно. Давид не просто так ушёл. Он увидел машину Малека. Увидел и… решил не оставаться. «Что он тут делает? Может, это шофёр? Может, они по делам приехали?» Но внутри не было уверенности. Мысли прервал резкий стук в дверь. Одри замерла. На секунду ей показалось, что это Давид вернулся, и она даже почувствовала облегчение. Уже придумала, как объяснить ситуацию, как оправдаться. Уже готова была выдохнуть с улыбкой: «Это не то, что вы подумали…» Но когда повернула ручку и открыла дверь, улыбка застряла на лице. На пороге стоял Малек. Без пальто, в расстёгнутом жилете, волосы взъерошены, на губах кривилась усмешка. В руке — почти пустая бутылка бурбона, от которой пахло резко и тяжело. Он покачивался, но взгляд его был цепким, прожигающим. — Малек… — голос Одри дрогнул. — Привет, мартышка, — перебил он, слегка качнувшись и ухмыльнувшись. — Пустишь? Или мне тут, на лестнице, с тобой разговаривать? Она растерянно отступила, а он, не дождавшись разрешения, шагнул внутрь, оставляя за собой запах алкоголя и ночного холода. — Ты пьян, — сказала она тихо, пытаясь взять себя в руки. — Ха! — он дернул уголком рта. — Спасибо, что заметила. Ты всегда была наблюдательная. — Он поднёс бутылку, сделал ещё глоток, едва не расплескав всё по полу. — А знаешь, что смешно? Чем больше я пью, тем яснее всё понимаю. Одри закрыла дверь и обернулась к нему. — Тебе не стоит здесь быть. Ты должен поехать домой. Малек усмехнулся и тяжело опустился на диван, откинувшись, как у себя в доме. — Домой? Там меня никто не ждёт. А здесь… — он прищурился, взгляд скользнул по пианино, по фотографии, по ней. — Здесь интереснее. — Малек… — она шагнула к нему и попробовала вырвать бутылку из его руки. — Это не смешно. Ты даже не понимаешь, что делаешь. Он не отдал. Схватил её запястье и, хоть и не сильно, но удержал. — Понимаю. Слишком хорошо понимаю. Знаешь, что хуже всего? Что ты думаешь, будто я враг. — Ты сам сказал, что лучше быть врагами! — вырвалось у неё. Малек дернулся, будто его ударили. Усмехнулся снова, но теперь с болью. — Я много чего говорю. Особенно, когда трезвый. А когда пьяный… — он провёл рукой по лицу. — Я честнее. Одри в отчаянии обняла себя руками, словно защищаясь. — Ты не должен был приходить. Тебя кто-то мог видеть. Снова сплетни пойдут. — Пусть видят, — бросил он. — Пусть знают, что я хожу туда, куда хочу. — Зачем ты здесь? — спросила она дрожащим голосом. — Что ты ищешь? Он посмотрел на неё пристально, задержал взгляд на её глазах. В его дыхании было столько алкоголя, что Одри едва сдержалась, чтобы не отойти дальше. — Ответы, — сказал он тихо. — Или хотя бы… тишину. Он еле встал, но понял, что ноги его почти не держат, тяжело опустился на стул на кухне, уронив локти на колени. Его широкие плечи сгорбились, голова опустилась вниз, а длинные волосы закрыли лицо. От него исходил крепкий запах бурбона, горький и тягучий, словно пропитавший всю кухню. Одри подошла ближе, стала напротив, сложив руки на груди, уперевшись спиной в холодильник. Она смотрела на него с холодной отрешённостью, но внутри бурлило — злость, обида, растерянность. Она вспомнила, как ещё недавно сама ждала его стука в дверь, каждый звук во дворе отдавался в её груди надеждой. А теперь он сидел здесь, пьяный, потерянный, чужой. — Только ты, — сипло выдохнул Малек, не поднимая головы. — Только ты меня ждёшь. Больше — никто. Одри горько усмехнулась, её голос дрогнул, но она удержалась, чтобы не сорваться: — Ошибаешься. Я не жду тебя больше. Малек поднял взгляд. Его глаза были затуманены алкоголем, но в них мелькнула короткая вспышка — боль? злость? Одри не разобрала. Он провёл рукой по лицу, откинулся на спинку стула и криво усмехнулся. — Врёшь, — сказал он тихо, почти с сожалением. — Врёшь сама себе. Одри не выдержала и резко оттолкнулась от холодильника, шагнув ближе. — Перестань! Ты сам всё разрушил. Ты хотел, чтобы я от тебя отвернулась — я отвернулась. Так чего ты опять здесь, а? Чего ты хочешь от меня? Малек перевёл взгляд на стол, где стояла тарелка с аккуратно нарезанным сливовым пирогом. — Давид был здесь. Я видел как он выходил. Этот кусок… для него? Одри похолодела, но сделала лицо каменным. — А тебе какое дело? — её голос дрогнул от ярости. — Ты не имеешь права спрашивать. В ответ Малек резко протянул руку, смахнул тарелку с пирогом на пол. Тарелка разбилась с звонким треском, куски пирога и сливы разлетелись по плитке. Одри вспыхнула. Она смотрела на него, на эту смесь безразличия и злости, и в груди её сдавило так, что перехватило дыхание. — Ты ведёшь себя как придурок! — крикнула она, сжав кулаки. — Приходишь сюда пьяный, рушишь всё, что у меня осталось. Думаешь, мне легко? Думаешь, я не вижу, как ты играешь с моей жизнью? Да оставь ты меня в покое! Малек медленно поднялся, шатаясь, его взгляд снова стал тяжёлым и тёмным. — Я сам — игра. Для всех. Для Тони. Для клана. Для Анастасии. Для тебя. Одри передёрнуло от имени его суженой. Он поднялся, сделал шаг к ней, она машинально отступила. — Но только здесь, — он ткнул пальцем в пол, в её кухню. — Я чувствую, что я — человек. Слова ударили её неожиданно сильно. Ей хотелось крикнуть, что он лжёт, что всё это — пьяные речи, но она отвернулась, чтобы не показать, как её захлестнули эмоции. — Никакие твои признания уже ничего не изменят. Он остановился, покачался, словно собираясь сказать что-то ещё, но только сжал челюсть и отступил назад. В глазах его мелькнула злость, но и слабость тоже — та, что он никогда не показывал трезвым. На столе стояла чашка с незаваренным чаем, а на полу — осколки фарфора вперемешку с кусками пирога. Он попытался пройтись, шагнуть к бутылке, оставшейся в гостиной, но едва не рухнул. Одри в последний момент оказалась рядом. — Сиди, — коротко бросила она, придавив его плечи к стулу. Малек скривился, втянул воздух сквозь зубы. — Чёрт, — шикнул он, будто ей удалось зацепить больное место. Одри вскинула на него глаза, быстро отдёрнула руки. — Да что с тобой? — её голос был резким, но за этим слышалось беспокойство. Он молчал. Уперся взглядом в её лицо, потом отвернулся, будто не хотел выдавать слабость. Он сипло сказал: — Мы враги, Одри. Ты и я. Враги. Не строй иллюзий. Не люби меня. Одри усмехнулась, даже хрипло, устало. — Я и так тебя не люблю. Он снова повернул голову к ней. Его глаза блеснули в полумраке. — А я тебя люблю. Слова прозвучали просто, без театра. Сухо, с хрипотцой. Но от этого они только сильнее ударили в неё. У Одри перехватило дыхание. — У тебя начались пьяные бредни, — холодно сказала она, стараясь не показать дрожь в голосе. — Завтра проснёшься — и забудешь, что говорил. — Нет, не забуду! — отрезал Малек. Он выпрямился, насколько позволял его шаткий баланс, и смотрел прямо на неё. — Я пьяный, да. Но это не бредни. Это… правда. — Правда? — Одри подняла брови, шагнула ближе. — Правда в том, что у тебя свадьба на носу? Правда в том, что ты даже не можешь признать, что разрушил мою жизнь? — Я разрушил и свою тоже, — резко перебил он. Она отшатнулась, не ожидая такого ответа. — О, не драматизируй, — сжала губы Одри. — У тебя всё будет. Свадьба. Жена. Дом. Власть. Я же останусь ни с чем. Как бездомная шавка. — Ты думаешь, я хочу всего этого? — Малек наклонился вперёд, в его голосе прорезался металл. — Ты правда думаешь, что я хочу стоять рядом с Анастасией и улыбаться её отцу? Что я хочу детей от женщины, которую даже не знаю? Он ударил кулаком по столешнице. Посуда дрогнула, ложка со звоном упала на пол. — Чёрт, Одри, я ненавижу это всё! — сорвался он. Она смотрела на него, не веря, что эти слова звучат из его уст. — Тогда зачем? — прошептала она. — Зачем ты всё это делаешь? Он сжал челюсть, отвёл глаза. — Потому что выбора нет. Потому что иначе я потеряю всё. И клан. И жизнь. — А я? — Одри сделала шаг к нему, её голос сорвался. — Я? Что со мной, Малек? Ты подумал обо мне? Когда брал и рушил всё? Он поднял на неё взгляд. В нём было что-то тёмное, но в то же время уязвимое. — Я думаю о тебе каждую чёртову ночь, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я пью, чтобы забыть. Каждую ночь. Я прихожу сюда, потому что не могу не прийти. Потому что… — он замолчал, сжал кулаки. — Потому что люблю тебя. Одри покачала головой, глаза её увлажнились, но слёз она не допустила. — Нет, — сказала она глухо. — Ты любишь только себя и свои слабости. Всё остальное — пустые слова. — Тогда ненавидь меня, если хочешь, — выдохнул он. — Но знай — я тебя люблю. Даже если это проклятие для тебя. Кухня дышала тяжёлой тишиной, которую время от времени нарушал только шум улицы за окном и редкое, глухое «тик» старых часов. Малек резко встал, но ноги не выдержали — он качнулся и рухнул на колени, ухватившись рукой за ножку стола. Его волосы упали на лицо, а пальцы дрожали, будто он цеплялся за последний ориентир. Не обращая внимания на грязь, осколки и пирог под ладонями, пополз по полу в сторону комнаты. Одри сжала руки на груди, замерла у стены и не двинулась. В её сердце боролось два чувства: желание остановить его — и такая же сильная решимость позволить ему доползти до конца. Малек, пошатываясь, дотянулся до дивана, нащупал бутылку, поднял её дрожащей рукой. Остатки бурбона плеснули по горлышку. Он прислонился к дивану спиной, будто весь мир давил сверху, и запрокинул голову, осушив бутылку до дна. Глухой звук пустого стекла отозвался по полу. Он вытер рот тыльной стороной ладони и хрипло усмехнулся. — Фу-ух… — протянул, икнул, потом уронил бутылку рядом. — Завтра мне однозначно будет плохо. — Ещё бы, — холодно сказала Одри, не сдвигаясь с места. — Ты завтра сам себе врагом будешь. Малек медленно повернул голову, посмотрел на неё мутным, но настойчивым взглядом. — Может, для меня уже… — он задержал дыхание, и губы дрогнули. — И не будет завтра. Эти слова прозвучали настолько тихо и устало, что Одри машинально шагнула вперёд. — Не неси чушь, — резко оборвала она, чувствуя, как что-то неприятно сжало грудь. — Пьяный бред. Он рассмеялся, но смех вышел рваным, с горькой икотой. — Ну-у, ты ж сама сказала — бре-ед. Значит, всё… по-чесноку. Она вздохнула, потерла виски. — Скажи лучше, когда ты уедешь, Малек. Уже поздно. Я хочу спать. Он прикрыл глаза, покачал головой. — А я буду… спать с тобой. — Что?! — Одри вскинула брови, её голос прозвенел, словно хлыст. — Даже не думай. Ещё чего! Он попытался встать. Сначала уперся ладонями в пол, потом поднялся на ноги, но тело предательски качнулось, и он схватил подлокотник дивана, как за костыль. — Н-не бойся, — протянул он, заикаясь. — Я джентльмен. Ну, почти… — Малек, — Одри подняла руку, будто ставила преграду между ними. — Немедленно уходи. Он, будто не слыша, посмотрел на пустое стекло в на полу, прищурился, качнувшись к ней. — А где… где у тебя тут мусорка, а? — язык заплетался, слова выходили вязко. — Под раковиной, — устало кивнула она. Он послушно поплёлся на кухню, открыв дверцу шкафа. Шум мусорного ведра прозвучал неожиданно громко. Бутылка с грохотом упала внутрь, и он какое-то время просто стоял, уставившись в пустоту под раковиной, будто забыл, зачем сюда пришёл. Одри в это время облокотилась о холодильник, прикрыла глаза. Малек хлопнул дверцей шкафа, обернулся и хрипло сказал: — Видишь? Я хороший гость. Даже мусор… вы-ы-ы-нес. Он улыбнулся так по-детски неловко, что Одри на мгновение растерялась. — Хороший? — её голос был сухим. — Ты разнёс мою кухню, едва не упал у порога и влез в мою жизнь без приглашения. Ты называешь это «хорошим»? Он моргнул, сел обратно на стул, положив голову на руки. — Я просто… хотел быть рядом. Хоть один вечер. Хоть чуть-чуть. Одри чувствовала, как жалость и злость перемешиваются внутри неё, словно вода и масло, не давая дышать ровно. Она вела его в ванную, почти волоком, стараясь держать крепко, но при этом мягко. Малек был тяжёлым, но не сопротивлялся — наоборот, двигался механически, как сломанная кукла, послушно переставляя ноги. — Держись за меня, — шепнула она, прижимая его руку к своему плечу. — Ну, ещё немного… вот так. Он что-то невнятно пробормотал, споткнулся, и Одри резко подтянула его, прижимая к себе. Вдохнула запах бурбона, который въелся в его дыхание, в ткань одежды, и поморщилась. Когда они оказались в ванной, она усадила его на край ванны. Вода тихо зажурчала из крана, наполняя тишину, и это успокаивало её саму. — Надо умыться, — сказала Одри, закатывая рукава. — Надеюсь… после холодной воды тебе станет легче. И ты уйдёшь. Она хотела просто намочить полотенце и протереть ему лицо, но, чтобы не испортить его одежду, она потянулась к пуговицам жилетки. Малек не шелохнулся. Его взгляд был затуманенным, он сидел, слегка наклонив голову, и смотрел куда-то мимо неё. — Потерпи, — тихо добавила она, расстёгивая пуговицы. — Я не собираюсь тебя раздевать до конца. Просто… чтоб легче было. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и безжизненной. — Ты заботишься обо мне, хотя ненавидишь. Забавно. — Я не ненавижу, — автоматически возразила она, сама удивившись своим словам. — Я… устала. От тебя. От всего этого. Она расстегнула жилетку и потянулась к рубашке. Но когда пальцы легли на верхнюю пуговицу, сердце её забилось чаще. — Н-ну… — она проглотила сухость в горле. — Придётся и её расстегнуть. Малек всё так же неподвижно сидел, словно позволяя ей делать с собой что угодно. Когда Одри расстегнула пару пуговиц, взгляд её упал на тёмный след под тканью. Она нахмурилась, приподняла край, и затаила дыхание. — Что это?.. — выдохнула она, хотя ответ был очевиден. Не веря своим глазам, она торопливо расстегнула остальные пуговицы, осторожно стянула рубашку с его плеч, и застыла. Перед ней открылась картина, от которой кровь стыла в жилах: огромные, свежие синяки на боку, сине-фиолетовые разводы по ключице, длинный след от удара на руке. — Господи, Малек… Кто… кто это сделал с тобой? Он молчал, слегка усмехаясь, будто она спросила о какой-то мелочи. — Ну? — Одри придвинулась ближе, держа его за плечи. — Ты что, дрался? Кто так тебя? — А если дрался? — хрипло пробормотал он. — Думаешь, я первый день живу? — Это не смешно! — выкрикнула она, срываясь. — Ты весь как будто изрешечён кулаками! Чёрт, Малек, а если бы тебя до смерти забили?! Он приподнял взгляд. — А что, ты бы скучала? — в его голосе сквозила усталость и едкая ирония. — При чём здесь это?! — она сжала кулаки, потом всё же протянула руку и осторожно коснулась его ребра. Он резко втянул воздух и поморщился. — Боже… тебе больно. Ты даже толком дышать не можешь. У меня и мази никакой нету. И ночью не купишь ничего. — Привыкну, — буркнул он. — Нет, — твёрдо сказала Одри, беря полотенце и намочив его. — Ты даже представить не можешь, какой ты сейчас… глупый. Пришёл ко мне пьяный, избитый, с бутылкой бурбона, и думаешь, что всё под контролем. Она опустилась на колени перед ним, выжала полотенце и аккуратно протёрла его лицо. Малек не двигался. Только смотрел сверху вниз, а его дыхание стало чуть ровнее. — Ты… — начал он вдруг, с заплетающимся языком. — Ты единственная… кто так со мной возится. Даже когда ненавидишь. Даже когда хочешь выгнать. — Замолчи, — резко сказала Одри, чувствуя, как в глазах предательски защипало. — А почему? — его голос стал мягким, почти детским. — Я ведь прав. Ты могла выгнать меня, оставить валяться на улице. Могла бы закрыть дверь. Но не закрыла. — Потому что я… не могу, — прошептала она. — Потому что мне больно видеть тебя таким. Одно дело когда с тобой всё в порядке, а другое… Он вдруг сжал её руку, держащую полотенце. — Малек… — она замерла, боясь вдохнуть. — Скажи честно. Кто это сделал? Он отвёл глаза, посмотрел в сторону. — Это неважно. — Важно, — отчеканила она. Он хрипло застонал и прикрыл глаза. — Тогда считай, что в этом виноват только я. Её губы задрожали. — Можно рассказать Рафаилу или Кассиэлю. Они явно помогут наказать того, кто так избил тебя. Он приоткрыл глаза, и в мутном взгляде мелькнула тень искренности. — Не нужно Одри думать об этом. Тем более, они явно не попрут на тех людей. — Тех? Сколько же их было? — Одри. Пожалуйста. Забудь.