Чикаго под джазом

Зал был полон тяжёлого табачного дыма и смеха. Оркестр сменил мелодию, и на сцену вышла очередная певица — высокая блондинка в блестящем серебряном платье. Свет прожекторов упал на неё ярче, чем на Одри, и зал сразу оживился. Одри, покинув кулисы, вернулась к залу, подошла к столу Рафаила. Его место выделялось из толпы, словно пространство вокруг подчинялось только ему: полутень, кристальный бокал, золотой блеск часов на запястье. Рафаил поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло одобрение. Он встал, чуть отодвинул стул, приглашая её сесть. — Рад, что ты решила составить компанию, Одри, — произнёс он низким голосом. Она опустилась на стул, скрестив ноги, и почувствовала, как сердце вновь ускоряет ритм. Мафиози достал из кармана портсигар и аккуратно раскрыл его. Ряды толстых, тёмных сигар лежали там, как будто каждая из них была произведением искусства. Он протянул одну к ней. — Сигару? Кубинская. Настоящее золото. Одри покачала головой. — Я не курю. Рафаил чуть приподнял бровь, в уголках глаз появилась тень усмешки. — Редкость. В наше время женщины любят казаться независимыми, берут сигары, чтобы не отставать от мужчин… Но ты другая. — Я просто не вижу смысла портить голос, — ответила она мягко, поправив перчатку на руке. Он медленно закурил сам. Дым, поднимаясь, окутал их обоих, но Рафаил держался так близко, что казалось, он делится не только сигарой, но и воздухом. На сцене блондинка начала петь. Голос у неё был звонкий, но в зале раздалось улюлюканье. Одри обернулась и нахмурилась. — Они не слышат её, — заметила она тихо. Рафаил склонил голову под нужным углом, глядя на певицу внимательным взглядом. — Смотри, — сказал он негромко. — Под прожекторами ткань её платья становится слегка прозрачной. Одри вскинула брови, но в тот же миг сама заметила очертания силуэта, тесные соски, проступающие сквозь блеск ткани. Она вцепилась в край стола, собираясь встать, но резко передумала. — Именно поэтому им весело. Не от песни, а от того, что они видят больше, чем должны. Рафаил перевёл на неё взгляд, изучающий, почти испытующий. — Мне кажется, она это делает нарочно. Погляди как на неё, она получает удовольствие от такого рода внимания. Одри резко обернулась к нему. — А мои платья? — она замялась, будто сама впервые об этом задумалась, и затем, прищурившись, спросила: — Когда я была на сцене… оно хоть не просвечивалось? Рафаил затянулся сигарой и медленно выпустил дым, не сводя с неё глаз. — Нет, — произнёс он спокойно. — Твоё платье было прочным, как сама ночь. На тебя смотрят не из-за ткани. — И как же? — её голос дрогнул. Он улыбнулся чуть заметно, почти невидимо, но в этой улыбке было что-то опасное. — Так смотрят, когда хотят, чтобы песня никогда не заканчивалась. Одри почувствовала, как жар поднимается к щекам. Она опустила взгляд в бокал, в котором играли огни ламп, и не сразу нашла, что ответить. — Рафаил, вы умеете красиво говорить. — Ты заслуживаешь комплимент. Сколько наблюдал за тобой на кухне, и никогда не слышал твоё пение. Ты нарочно молчишь, когда готовишь? — В такие моменты я слишком сосредоточена. В этот момент блондинка на сцене, закрутилась, ткань разлетелась по сторонам, обнажая ноги. Аплодисменты были бешеными, неискренними. Одри чуть сжала кулаки под столом. — Вот почему я не хочу, чтобы на меня смотрели так, — пробормотала она почти себе. — Не хочу быть игрушкой для чужих глаз. Рафаил, положив локоть на спинку её стула, наклонился ближе. Его голос прозвучал рядом с самым ухом, бархатным шёпотом: — Одри, ты уже давно не игрушка. Только ты сама ещё этого не поняла. Хочу, чтобы ты не вставала между Давидом и Малеком. — Я и не встаю, — она отвела взгляд к соседнему столику. — Опять же, ты сама этого не понимаешь ещё. Один — играет, второй… тоже играет. — А почему я не могу играть? — Не забывай, с ними шутки плохи. Они, как и я — бандиты, преступники. Никто из нас не создан для настоящей любви. У всех печальные истории, в которых с рождения не было добра, — Рафаил отпил виски, промачивая горло. — Но ты добрый, — Одри положила руки на стол, вспоминая, как Рафаил годами заботился о бездомных мальчишках. — Если ты про тех ребят, то это единственный добрый мой поступок. Одри не ответила, сидела рядом с Рафаилом, слушая остатки песни блондинки. Её бокал был наполовину полон, а сердце — наполовину заполнено тревогой. Слова Рафаила ещё звучали в ушах. В этот момент двери в конце зала медленно распахнулись, и прохладный ночной воздух ворвался внутрь, сдвинув тяжёлую атмосферу. Одри подняла взгляд — и увидела Малека. Он вошёл уверенно, чуть откинув шляпу назад, и мягко поправил лацкан чёрного пальто. Его шаги неспешны, но каждый был точным, будто весь зал уже подстроился под его ритм. Гул смеха чуть стих, несколько человек даже обернулись, и это было естественно: присутствие Малека нельзя было не заметить. Он скользнул взглядом по столикам, и когда его глаза нашли Одри, она почувствовала, будто в груди что-то оборвалось. Малек слегка кивнул ей — жест почти невидимый, но достаточно личный, чтобы она ощутила его значимость. Рафаил уловил это. Его пальцы, сжимавшие сигару, замерли, а в уголке губ промелькнула тень усмешки. Он спокойно выпустил кольцо дыма и сказал негромко, но так, чтобы услышала Одри: — Вот и твой друг. — Он не мой друг, — слишком быстро ответила она, и тут же пожалела, что проговорилась так резко. — Запомни мои слова. Не водись ни с кем из них. Малек подошёл ближе. На ходу он заметил официанта, кивнул в сторону бара, и через минуту на барной стойке уже стоял стакан виски. Но он не спешил к бару — направился сначала к их столику. — Добрый вечер, — произнёс он ровно, глядя то на Рафаила, то на Одри. — Малек, — Рафаил кивнул в ответ. — Не ожидал вас сегодня увидеть. — А я не ожидал увидеть здесь тебя, Рафаил, — ответил Малек мягко, но под словами чувствовалась тень колкости. — Думал, ты как всегда занимаешься бухгалтерией. Рафаил ухмыльнулся, откинувшись на спинку кресла. — Город — большой, но вечер — один. Мы все ищем, где провести его с толком. А бухгалтерию оставил на утро. Иногда нужно уважить своих работников. Рафаил кивнул в сторону Одри, она неловко отвела взгляд, пальцами крутя край бокала. Между ними повисло напряжение, будто клубный оркестр теперь играл только для троих. Малек посмотрел на неё внимательнее, глаза сверкнули. — Одри, я слышал, ты открывала сегодняшний вечер. Жаль, что не успел на него. Она улыбнулась натянуто, стараясь держать ровный голос: — Спасибо. Но думаю, вы не многое потеряли. — Наоборот, — он опустился в свободное кресло рядом. — Потерял целый мир. Рафаил усмехнулся, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Поэт, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала насмешка. Малек не свёл глаз с Одри, его губы изогнулись в лёгкой улыбке. — Реальность такова: в заведении есть голос, которому равных нет. Одри чуть смутилась, откинулась на спинку стула и попыталась отвести разговор: — Вы оба слишком любезны. Не знаю, чем я заслужила такое внимание от вас. Одри почувствовала, как у неё пересохло во рту. Она не знала, куда деть руки — положить на колени или снова коснуться бокала. В этот момент оркестр на сцене заиграл джазовый мотив, быстрый и острый, как сама ситуация за столиком. Рафаил с лёгкой досадой посмотрел на часы — стрелки показывали почти полночь. Он сделал последнюю затяжку сигары и медленно произнёс, глядя куда-то поверх толпы: — Давид опаздывает. Как всегда. Малек от этих слов едва заметно скривился, он резко поднялся из-за стола. — Тогда не буду вам мешать, — сухо бросил он, поправляя шляпу. — Как хотите, — ответил Рафаил, даже не удерживая его. Малек поклонился Одри коротко, почти официально, и направился к бару. Все места в клубе были заняты, но сел на высокий табурет у стойки, положив локоть на полированное дерево и взял свой виски. Он пил молча, взгляд его не задерживался ни на сцене, ни на зале — будто весь клуб был лишь декорацией, а он вёл диалог только с собственными мыслями. Одри смотрела ему вслед, но вовремя спохватилась. Она поднялась из-за стола, собираясь уйти, когда двери клуба распахнулись с таким размахом, что пара дам у входа взвизгнули и едва не уронили бокалы. Влетел Давид. Он шагал быстро, пальто нараспашку, кудри слегка растрёпаны, лицо — всё та небрежная улыбка, которая могла быть и оружием, и маской. Люди в зале притихли на мгновение, а затем снова загудели, будто его появление было не сюрпризом, а лишь частью спектакля. — Ах, вот вы где, — он широко развёл руки, словно возвращался к старым друзьям. Он подошёл к столику, не обращая внимания ни на кого, кроме Одри. Ловко взял её руку и поцеловал тыльную сторону, задержав губы чуть дольше приличия. — Добрый вечер, мадам, — мягко произнёс он, и в его глазах мелькнула искра, как будто только она и была причиной его появления. Одри, однако, не улыбнулась. Её взгляд скользнул по его воротнику — там, на белоснежной ткани, темнели крошечные капельки крови. Они почти терялись в полутьме, но от опытного взгляда повара, привыкшего замечать каждую деталь, не ускользнули. Она резко дёрнула рукой и тихо спросила, но так, что в голосе прозвучал испуг: — У вас… кровь. Откуда? Вы ранены? Давид взглянул на неё, и его улыбка стала мягче, почти успокаивающей. Он слегка отмахнулся: — Не тревожьтесь, Одри. Это не моя. Рафаил, сидевший всё это время с невозмутимым видом, медленно повернулся к нему, поднял бровь и холодно спросил: — Ты снова кого-то избил, Давид? — Нет, — ответ прозвучал без тени сомнения, и он даже усмехнулся, поправив воротник, будто небрежно стирал следы. — Скорее уж наоборот: это они пытались избить меня. Не вышло. Рафаил долго всматривался в него, потом медленно кивнул, словно взвешивал каждое его слово. — Ты ходишь по тонкому льду. Вечер за вечером. Привлекаешь много внимания. — А лёд тем крепче, чем смелее по нему шагать, — отрезал Давид с блеском в глазах. Одри сжала пальцы, опуская взгляд в стол, пытаясь успокоить дыхание. Она будто ощущала запах крови острее, чем аромат дорогого виски, и этот контраст сводил её с ума. Малек, сидевший у бара, краем глаза наблюдал за сценой. Он не повернулся полностью, но крепче сжал стакан, так что лёд в нём мелодично звякнул о стенки. Рафаил вновь затянулся новой сигарой и произнёс: — Сядь, Давид. Мы ждали тебя. Давид усмехнулся, склонил голову в знак покорности и сел. Но глаза его всё время возвращались к Одри, и она это чувствовала — как будто сама стала чьей-то ставкой за этим столом. Рафаил втянул дым сигары, слегка наклонился к Давиду, и, понизив голос, чтобы никто за соседним столом не расслышал: — Сегодня снова поджог. На окраине. Он постучал сигарой о край пепельницы. — Плюс новые полицейские прибыли. Свежие лица, без усталости и без связей. Будут мешать. Давид прищурился, его лицо приобрело суровый вид. — Значит, кто-то сильно хочет оставить след. Поджог — это демонстрация. И… новые копы… — он усмехнулся. — Пахнет охотой. — Враждебный клан? — поинтересовался Раф. — Кто знает. Но больше вариантов нет. — А свои? — Да кто посмеет? — Давид улыбнулся во все тридцать два. Рафаил хмуро кивнул, собираясь продолжить, но вдруг воздух в клубе переменился: к их столику словно вихрь подлетела Фелония. Лёгкое шуршание её платья, блеск серёжек и уверенный взгляд, моментально разрядили атмосферу разговоров о крови и полиции. — Ну что за скучища! — она хлопнула ладошкой по плечу Рафаила так, что тот едва не пролил бокал. Она подняла руку, щёлкнула пальцами, подзывая официанта. Заказала для Давида бокал янтарного. — Вы тут о делах, как старики на завалинке. А у нас ночь! Музыка! Девушки! Она не дала никому возразить, сразу подхватила Одри под руку и потянула к себе. — Пойдём, красавица. Я забираю её, — она бросила взгляд на мужчин, словно предупреждая, что спорить бессмысленно. Одри слегка растерялась, но улыбнулась, чувствуя, как напряжение в груди растворяется в присутствии Фелонии. — Ты всегда появляешься вовремя, — сказала она тихо, и позволила Фелонии вывести её чуть в сторону. Фелония наклонилась ближе и заговорщически шепнула: — Слушай, завтра можешь не приходить в клуб. Я хочу тебя вытащить по магазинам. Мне срочно нужно новое платье, и одна я точно выберу что-то ужасное. Ты же понимаешь. Одри засмеялась, слегка прикрывая рот ладонью: — Звучит очень интригующе. Но предупреждаю — у меня вкус строгий. — Тем лучше! — Фелония многозначительно кивнула. — Хочу, чтобы меня хотя бы раз заметили без скандала. Они обе прыснули от смеха, но затем Фелония обратила внимание на бар. Там, в полутени, сидел Малек — его поза была чуть напряжённой, плечи словно каменные, а взгляд прикован к бокалу с виски. Фелония сузила глаза и тут же ткнула пальцем в сторону бара: — Подожди… Это что, Малек? Она прищурилась и перевела взгляд на Одри. — А чего это он сидит отдельно? Одри чуть замялась, но ответила с той самой холодной лёгкой иронией, которую Малек так ненавидел: — Наверное, потому что так решил. Он ведь доверяет только себе. Фелония выгнула бровь и хмыкнула: — Вот как, — затем, будто между делом, добавила: — А вы двое… у вас там что-то было? Щёки Одри слегка порозовели. Она отвернулась, делая вид, что разглядывает сцену, где певица меняла микрофон. — У нас ничего не было, — отчеканила она. — С чего ты взяла? Фелония усмехнулась, но не стала добивать подругу прямыми вопросами. Вместо этого наклонилась ближе и шепнула с искоркой веселья: — Ну-ну. Тогда почему он смотрит на тебя так, будто всё ещё делает ставку? А покер мы давно закончили. Одри не выдержала и украдкой бросила взгляд на бар. Малек сидел, полуповернувшись, будто невзначай, но его серые глаза действительно были направлены только на неё. Она поспешила отвлечься, снова повернувшись к Фелонии. — Давай лучше о платьях, ладно? Фелония удовлетворённо улыбнулась: она знала, что попала в цель. Брюнетка, не отпуская руки Одри, лениво повела взглядом по залу и, словно невзначай, бросила: — Слушай, а я тут слышала кое-какие слухи. Будто тебя видели с Давидом в ресторане. Одри моргнула и чуть напряглась. — Ну… да. Водил. — ответила честно, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Фелония тут же рассмеялась, звонко, с вызовом, так, чтобы и рядом сидящие услышали её весёлый тон: — Вот так номер! Значит, у нас тут мадам крутит сразу двумя мужиками? Как иронично и… — Перестань, — Одри нахмурилась. — Я не кручу никем. Фелония поигрывала серьгой. — Ага, рассказывай. Ты только что призналась, что Давид тебя водил, а Малек вот сидит и пьёт, будто потерял весь интерес к миру, — Фел лукаво улыбнулась. — Сама посуди, картинка-то как складывается! Одри тяжело вздохнула, поправила прядь, что выбилась из причёски, и чуть тише сказала: — Всё равно я не собираюсь вести отношения с мафиози. Фелония хмыкнула, и в её голосе появилось что-то почти материнское, но приправленное её обычной язвительностью: — Никогда не зарекайся, дорогуша, — она легко коснулась её плеча. — В этом городе мафиози — это не просто мужчины, это воздух, которым мы дышим. Так что или ты играешь по их правилам, или правила играют тобой. Одри закатила глаза, но внутри ощутила неприятный холодок правды в её словах. Музыка сменилась на более лёгкий, игривый джаз, и Фелония вдруг оживилась, будто у неё родился блестящий план. — Знаешь что? — сказала она нарочито бодро. — Ты выглядишь так, будто тебе нужен коктейль. — У меня ещё вечернее выступление, — возразила Одри, но Фелония её перебила. — Чепуха! Один лёгкий коктейль не повредит твоему голосу. Да и потом… — она хитро прищурилась. — Заказывать будем у бара. Одри сразу поняла, к чему всё идёт. — Фелония… — протянула она, но та лишь крепче сжала её локоть. — Тсс. Не спорь. Ты же не хочешь обидеть меня? — её голос зазвучал сладко, но в нём чувствовалась та самая властная нотка, которой Фелония всегда умела добиваться своего. Прежде чем Одри успела возразить, подруга уже потянула её к барной стойке. Их шаги утонули в ритме музыки и шуме разговоров, а сердце Одри билось так, будто она шла не к стойке, а прямо в пасть к хищнику. Малек лениво крутили бокал с янтарным виски, на лице — безразличие, но глаза, как холодное утро, на секунду вспыхнули, когда он заметил их приближение. Фелония первой заговорила, с улыбкой, будто между делом: — Добрый вечер, мистер Малек. А не угостите ли нас коктейлями? Одри сжала губы, готовая провалиться сквозь землю. Малек медленно поставил бокал на стойку, повернулся полностью к ним. — Если это желание дам, — произнёс он мягко, но с тем опасным оттенком, что всегда заставлял Одри чувствовать себя загнанной в угол. — То почему бы и нет. Фелония, довольная своей маленькой интригой, отпустила руку Одри и театрально вздохнула: — Ну вот и чудесно. А я пойду пока посмотрю, как там экстра столик для одного актёра, — и с этими словами оставила их вдвоём у бара. Одри осталась стоять, прижавшись к стойке, чувствуя на себе пристальный взгляд. — Значит, коктейль, — тихо сказал он, не сводя глаз. Его голос звучал почти лениво, но каждая буква словно стучала молотком по нервам Одри. — Коктейль для леди. Он щёлкнул пальцами, подозвав бармена, и повернулся к Одри. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз, без спешки, словно он изучал не платье, не макияж, а саму её сущность. — Что предпочитаешь? — спросил он. — Что-то лёгкое и сладкое? Или… что-то крепкое, обжигающее? — Я… — Одри сглотнула и выдавила: — Лимонад. Бармен, не дожидаясь указаний, уже наклонялся к полкам с ликёрами, а Малек тихо рассмеялся. — Лимонад? В этом месте? — он покачал головой. — Ты скоро меня добьёшь своими выборами. Одри упрямо подняла подбородок. — Я не обязана вам нравиться. — Ошибаешься, — спокойно возразил он. — Ты уже нравишься. — он сделал паузу и, чуть улыбнувшись, добавил: — Но ты сама это знаешь. Сердце Одри сжалось. Ей хотелось отвернуться, уйти, но ноги будто приросли к полу. Бармен поставил перед ней высокий бокал с полупрозрачной жидкостью и ломтиком лимона. Малек взял его в руку, чуть повернул и, прежде чем отдать, сказал: — Попробуй. Может, и в тебе найдётся горечь, которую ты так тщательно скрываешь. Одри резко выхватила бокал и принципиально сделала глоток, чтобы не отвечать. Коктейль был терпким, с лёгкой горечью, и это раздражало её ещё больше. — Вы всегда такой? — спросила она, глядя прямо ему в глаза. — Всё должны контролировать? Даже то, что пьёт женщина рядом? — Не женщина, — мягко поправил он, не отводя взгляда. — Ты. Эти слова прозвучали тише музыки, но громче всего в её голове. — Вы не имеете права… так… — начала она, но он перебил: — Имею, — Малек облокотился на стойку, наклонившись ближе, и его голос стал ниже, опаснее. — Ты же сама поставила себя в игру. Ты знаешь, что проиграла. И теперь всё, что ты делаешь, — это сопротивляешься. — Глупости, — выдохнула Одри, чувствуя, как щеки предательски заливает жар. — У вас всегда должна быть власть, да? Даже в пустяках? — Это не пустяки, — сказал он жёстко. Он подался вперёд, так что их лица оказались совсем близко. Его дыхание обжигало, глаза пронзали насквозь. Одри дрогнула. На секунду показалось, что её сердце остановилось. Всё в ней кричало — бежать или… остаться. — Вы сводите меня с ума, Малек. Иногда мне кажется, что я боюсь вас. Малек улыбнулся, но в этой улыбке не было ни грамма лёгкости. — Это взаимно. Эти слова стали последней каплей. Одри резко поставила бокал на стойку, так что жидкость расплескалась на полированное дерево. — Хватит! — воскликнула она, почти сорвавшись. И прежде чем он успел что-то ответить, Одри развернулась и побежала. Сквозь шум зала, мимо танцующих пар, мимо удивлённых взглядов — вверх по лестнице, ведущей к чердачным дверям. Сердце билось в горле, ноги несли её сами. Дверь с грохотом распахнулась, и её встретил прохладный ночной воздух. Она выскочила на крышу клуба, остановилась, тяжело дыша, и обняла себя руками. Город раскинулся огнями, а в груди клокотала злость. Снизу доносился гул музыки, смех и аплодисменты, но наверху, на крыше, всё стихло. Только её дыхание и стук сердца. — Господи… — прошептала она в ночь. — Он сведёт меня в могилу. Ночной Чикаго был жесток к тем, кто забывал о пальто. Платье липло к коже, ветер пробирался под тонкую ткань, и казалось, что холод царапает каждую жилку. Она прошлась вдоль парапета, стараясь отдышаться, и вдруг заметила на бетонном краю забытую пачку сигарет. Чёрная, с золотой тиснёной надписью — такие курила Фелония. — Вот уж не думала, — прошептала Одри, подхватывая пачку. — Что дойду до этого. Пальцы чуть дрожали — от холода или от переполнявших эмоций, она и сама не знала. Одри вытащила тонкую сигарету, сунула в губы, а когда достала из пачки зажигалку, та лишь искрила, но пламя не вспыхивало. Она выругалась сквозь зубы, пытаясь ещё раз, ещё. Ветер лишь издевался, срывая огонёк. — Чёрт… — голос её дрогнул. — Даже это не выходит. — Дай сюда. Его голос был слишком близко. Одри обернулась. На нём всё так же сидела шляпа, руки в карманах, но взгляд… взгляд был прожигающим. Малек подошёл ближе. — Не знал, что ты куришь, мисс обезьянка, — произнёс он с привычной насмешкой, но голос был мягче обычного. — Я… не курю, — призналась она и отвела глаза. — Просто… захотелось. Малек молча протянул руку. Она позволила ему забрать зажигалку. Он поднёс её к лицу, щёлкнул — и тут же вспыхнул ровный огонь. Ловко прикрыл ладонью от ветра, а потом… взял её руки в свои. — Держи так, — сказал тихо, наклоняясь ближе. Одри застыла. Его ладони были тёплые, почти обжигали в контрасте с ночным холодом. Она чувствовала силу его пальцев, ту надёжность, с которой он держал её руки, будто защищал от всего мира. Огонёк дрожал, и она сделала затяжку. Дым обжёг горло. Одри кашлянула, глаза заслезились, но она не выпустила сигарету. — Гадость… — прохрипела она, выдыхая. Малек чуть улыбнулся. — Тогда зачем? Она отвернулась, глядя в огни города. — Хоть раз в жизни позволить себе быть другой. Тишина повисла между ними, лишь шум улицы снизу. Малек медленно отпустил её руки, но остался рядом. Его плечо почти касалось её плеча. — Слабость тебе не идёт, Одри, — сказал он тихо. — Ты умеешь держаться лучше многих мужчин, которых я знаю. — Это не комплимент, — буркнула она, затягиваясь снова, хотя каждая новая затяжка давалась всё тяжелее. — Нет, — возразил он мягко. — Это комплимент. Она посмотрела на него. Сигарета чуть тлела в её пальцах, светилась в темноте красным угольком. В его глазах отражался этот свет, и он не отводил взгляда. — Вы сводите меня с ума, Малек, — повторила она едва слышно. Он шагнул ближе, забрал сигарету у неё из пальцев и сам затянулся. Словно упрямо разделил с ней этот горький ритуал. Потом, выпустив дым в сторону, сказал: — Тогда мы с тобой квиты. — Зачем вы пришли за мной? — спросила Одри, чувствуя, как по коже бежит дрожь — от холода или от него, уже было неважно. — Потому что… — он потушил сигарету о парапет. — Я не привык отпускать то, что хочу удержать. Холодный воздух пробирал Одри до костей, ветер шуршал подолом её платья и бил по щёкам ледяными ладонями. Она пыталась делать вид, что ей всё равно, но по коже пробегала дрожь. Малек смотрел на неё молча несколько секунд, потом вдруг неторопливо снял свой пиджак и набросил ей на плечи. — Одень. Простудишься ещё.