Чикаго под джазом

Одри сперва не поверила глазам — Малек. Но он был не тот, кого привыкли видеть в ресторане или на улицах города. Никаких шляп с жёсткими полями, ни плаща, ни подтяжек — обычные тёмные брюки, лёгкий свитер, узкие рукава закатаны до локтей. Почти неприметный, чужой, словно растворённый в этом квартале. Он держал на плече холщовый мешок с бельём, тяжёлый, но куда скромнее её. — Мистер Малек, — приветливо поднял голову Браун. — Не ожидал вас сегодня. — Я и сам не планировал. Не спалось сегодня, решил не тратить время впустую, — с ленивой усмешкой ответил тот, снимая мешок с плеча. — Даже самым занятым людям приходится стирать рубашки. Он поставил мешок на прилавок, хлопнув по нему ладонью. И пока говорил с Брауном о каких-то бытовых пустяках — как лучше вываривать хлопок, да какой порошок не портит ткань, — Одри сидела у своей машины, чувствуя, как её дыхание замедлилось. Он получил квитанцию о оплате и шёл дальше, не спеша, легко, почти лениво. И только когда проходил мимо, неожиданно остановился. — Ну надо же, — сказал он тихо, почти с усмешкой. — Одри. Она не шевельнулась. Казалось, что её руки приросли к деревянному краю столика, а сердце ухнуло в барабан, где кружились простыни и трусики. — Странное место для встречи, правда? — продолжил он, поднимая бровь. — Я думал, ты держишь только микрофоны, а не корзины с бельём. — А я думала, вы держите пистолет, а не мешок с бельём, — резко ответила она, чтобы скрыть смятение. Браун, словно почувствовав напряжение, отступил к дальним полкам, давая им пространство. Малек усмехнулся и облокотился на стол, глядя прямо на неё. — Видишь ли, Одри, у каждого есть свои тайные стороны. Вы — певица среди кастрюль. Я — человек с бельём среди пуль. Удивляет? — Не больше, чем сама жизнь, — отрезала она, хотя внутри у неё всё кипело от неожиданности. Малек не спешил уходить. Он смотрел на неё так, будто она была сейчас важнее любого дела, любого склада, любого выстрела. А его простая одежда только усиливала чувство странной близости: впервые он выглядел не как правая рука босса, а как обычный мужчина из Чикаго, пришедший в прачечную, чтобы отстирать с себя запах улицы. Одри опустила взгляд на стекло стиральной машины, где белые простыни вращались, словно в бесконечном танце. Но от этого танца её мысли не становились спокойнее. Она слышала, как он прошёл близко, чувствовала, будто его шаги отдаются эхом в груди. Малек остановился рядом, положив ладонь на деревянный край стола. Его пальцы — длинные, с лёгкой ссадиной на костяшке — резко контрастировали с чистым, домашним интерьером прачечной. — Знаешь, что удивляет меня больше всего? — спросил он негромко, словно доверяя тайну. — Ты не бежишь. Не прячешься, когда я появляюсь. После склада… после всего… — А зачем? — ответила она сухо, не поворачивая головы. — Бежать можно от случайного прохожего. Но от мафии… — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — …От мафии не убежишь. Малек усмехнулся, качнув головой. — И то верно. Но ты говоришь, как будто уже смирились. — А разве у меня был выбор? — резко подняла она глаза, и зелёные радужки блеснули в утреннем свете. — Вы втянули меня в эту тень. Вы, Фелония, Рафаил… вы думаете, что я всего лишь лишний человек, которого можно поставить где удобно и убрать, когда мешает. Он прищурился, словно её слова задели его больше, чем он ожидал. — Одри, — его голос стал мягче, почти человеческим, лишённым ледяной усмешки. — Если бы я считал тебя лишней… ты бы уже не сидела здесь. Она замерла, глядя на него так, словно впервые увидела. И всё же внутри закипала злость. — Это угроза или комплимент? — Зависит от того, что именно ты хочешь услышать, — ответил он с лёгкой усмешкой, будто сам удивлялся, что позволяет себе такие слова. — Но думаю, скорее комплимент. Одри отвернулась, стараясь сосредоточиться на вращающемся барабане. Она вспомнила, как вчера сидела в темноте квартиры, не в силах плакать, не в силах даже пошевелиться. И теперь, рядом с ним, всё это будто снова возвращалось. — Знаете, Малек, — тихо сказала она, почти шёпотом, но так, чтобы он услышал, — Я столько лет пыталась держаться подальше от чёрных делишек и мафии… Даже когда начала работать у Рафаила, надеялась, что возможно, всё же удастся не иметь контактов с кланами и бандами. Увы… тщетно. Слова повисли в воздухе, как выстрел, не нуждающийся в пламени пороха. Малек застыл. Его лицо на мгновение стало непроницаемым, как камень, но в глазах мелькнуло что-то большее: то ли боль, то ли признание вины, то ли воспоминание, которое он тщательно прятал. — Тогда тебе стоит держаться от меня подальше, — медленно сказал он. — Но почему-то… ты всё время идёшь навстречу. Она резко обернулась к нему: — Я не иду навстречу. Это вы всё время появляетесь там, где я есть. Браун неловко покашлял за прилавком, будто напоминая, что он всё ещё здесь. Малек криво усмехнулся, но взгляд его не отрывался от Одри. — Может, это судьба, — сказал он легко, но в голосе прозвучало что-то тревожное. — Или чёртов город, который слишком тесный, чтобы мы не сталкивались. Одри почувствовала, как в груди что-то сжалось. Она не хотела признавать — но в этом мужчине было больше, чем опасность. Он был частью её страха, частью её злости, но и чем-то, что тянуло, как запретная песня на углу улицы. — Что бы это ни было, мистер мафиози, я не собираюсь быть частью вашей игры. — Иногда игра сама выбирает игроков. Одри упрямо отвернулась от Малека, будто хотела раствориться в монотонном круговороте барабана. Механический гул машины напоминал равномерное дыхание — чужое, но удивительно близкое. Но её взгляд, сам того не желая, скользнул в сторону. Малек стоял у соседней машины, доставая вещи из холщового мешка. В этом движении не было ни капли показной важности — лишь рутина, обыденность. Штаны, рубашка, носки… И вдруг Одри заметила: на белой ткани рубашки, небрежно смятой в его руках, расплылось тёмное пятно. Засохшая кровь. Она затаила дыхание. Мир словно качнулся — всё стало громче, отчётливее: скрип деревянного пола, кашель Брауна за стойкой, звон колокольчика над дверью, хотя никто не входил. Она смотрела на это пятно, как на метку его мира — того, куда её тащило против воли. Малек наклонился, бросил рубашку в барабан, и в этот момент её взгляд скользнул ещё ниже — на его носки. Чёрные, плотные, немного растянувшиеся. И вдруг она уловила странную деталь: ступни у него были большие, непропорционально к его подтянутому телу. Мысль промелькнула нелепо, сама собой: размер ноги — тоже часть мужчины. Она не заметила, как уголки губ дрогнули, но Малек уловил. Он поднял голову, прищурился, и в его голосе прозвучал ленивый вызов: — Чего так пристально глядишь? — А что, нельзя? — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал дерзко, но предательский смешок всё же вырвался наружу. Его брови чуть приподнялись. Он улыбнулся так легко, искренне. Не ухмылка мафиози, не холодная маска, а живая, тёплая улыбка, от которой у него на щеках проступили ямочки. Эти ямочки совершенно не вязались с образом безжалостного громилы, которым он казался на улицах или в клубах. Одри поймала себя на том, что задержала дыхание. И тут же с досадой на саму себя отвела взгляд. Малек долго усмехался и сказал низким: — Тебе идёт смех, Одри. Когда ты смеёшься — кажется, будто этот город становится чуть светлее. Она нахмурилась, пряча смятение. — Льстите? — Нет, — он покачал головой, отводя взгляд к своей машине. — Констатирую факт. Одри отвернулась, снова всматриваясь в барабан, где всё так же вальсировали её платья и рабочий китель. Но сердце билось чуть быстрее. Этот разговор не изменил сути — Малек всё тот же опасный человек. И всё же… впервые рядом с ним она почувствовала не только страх. Стиральные машины гудели, барабаны кружили одежду в мыльной пене, и в этом гуле было что-то странно умиротворяющее. Одри сидела на узкой деревянной лавке у стены, подперев ладонью щёку, и украдкой наблюдала, как Малек, совершенно спокойно, будто обычный клерк, сортировал бельё. Он сосредоточенно высыпал порошок в железный отсек и склонился к машине так, словно это было его самое важное дело за день. — Никогда бы не подумала, что вы сами стираете, — она глядела в его спину. Малек бросил на неё короткий взгляд через плечо и ухмыльнулся. — А ты думала, у нас есть феи с тазиками? Она чуть приподняла бровь. Хихикнула, прикрываясь рукой. Разве Одри могла подумать, что у Малека есть чувство юмора? — Я думала, у таких людей, как вы, всё делают другие. — А я вот люблю, когда мои носки не теряются в чужом доме, — ответил он лениво, бросая очередную рубашку в барабан. — И потом… стирать проще, чем доверять. В его словах прозвучала странная правда. Она тоже так думала, стирать своё белье нужно самостоятельно. Непонятно кто может брать её бюстгальтеры и… она даже не хотела думать, что именно могли делать с её вещами. На мгновение повисла пауза, а потом Малек снова повернул голову к ней. — У тебя, я смотрю, вещей — на целую армию. — У меня, — поправила Одри мягко. — И правда скопилось много. Работа обязывает. Китель, фартуки, платья… Всё требует ухода. Малек кивнул и сел рядом, чуть откинувшись на стену. Доски под их весом заскрипели. — Значит, ты сама готовишь, сама поёшь, сама таскаешь баулы белья. Всё сама. Одри усмехнулась. — А кто же за меня это сделает? Он посмотрел на неё внимательно, но без привычной холодности. В его взгляде мелькнула лёгкая насмешка. — Как кто? Мужчина. — А где же его взять? Весь Чикаго — либо алкоголики, либо бандиты. А ни те, ни те — меня не устраивают. Подумываю съехать в посёлок подальше. Ферма, своё хозяйство и никакой стрельбы по вечерам. — Заманчиво звучит, Одри. Ну, если так пойдёт и дальше, ты ещё и сама себя крышевать начнёшь. Она вскинула на него глаза. В другой ситуации эти слова могли бы прозвучать как угроза или насмешка. Но сейчас — в тесной прачечной, где пахло мылом, они прозвучали почти шутливо. — Вы умеете отпускать шутки, — заметила она, не сдержав улыбки. — Только рядом с теми, кто смеётся в ответ, — отозвался он быстро, и в его голосе мелькнула лёгкая теплотa, совсем непривычная. — Никогда бы не подумала, что мы с вами можно разговаривать так… обыденно, — сказала Одри, глядя на вращающийся барабан. — А я знал, что умею, — сказал Малек просто. Она посмотрела на него, и невольно её губы снова тронула улыбка. Эта лёгкая сцена вдруг показалась ей почти забавной, как будто жизнь на мгновение подшутила над ними обоими. Окно прачечной дрожало от утреннего ветра, занося внутрь запах улицы — сырость, бензин, дешёвый табак, свежие булочки из соседней пекарни. Одри и Малек сидели бок о бок на широком деревянном подоконнике, подложив ладони под себя, будто это был единственный способ удержаться на месте. — И всё-таки, — первой нарушила тишину Одри, склонив голову набок. — Мне любопытно. Какая еда у вас любимая? Уж простите за банальность вопроса. Малек задумался, посмотрел в сторону, будто в памяти пробегал по страницам чужих кухонь. — Я люблю простое. Тушёная фасоль с хлебом. Горячая, густая. Когда ложка стоит, — он сделал жест, будто проверял, не падает ли ложка в воображаемой миске. Одри вытянула губы в тонкую полоску. Она не любила фасоль, от слова совсем. — Не ожидала. Думала, вы скажете — стейк, устрицы, что-то громкое, солидное. — Устрицы? — Малек фыркнул. — Да они на вкус как мокрая собака после дождя. Она засмеялась, звонко, искренне. — А вы знаете какая на вкус мокрая собака? — Я и не такое пробовал. — Фу, — театрально скривилась Одри. — А ты? — спросил он, чуть повернувшись к ней. Одри задумалась. — Наверное… тефтели. В томатной пасте. С рисом. Как в детстве. Я всё люблю где есть томатная паста. — В детстве, — повторил он тихо, и что-то в его голосе оборвалось. Одри заметила перемену и осторожно спросила: — А вы… ваши родители готовили вам что-то любимое? Он откинулся затылком к раме окна. Сначала молчал, будто решая, стоит ли вообще говорить. Потом спокойно, почти буднично: — Я их никогда не знал. Меня оставили. В корзине. У церкви. С тех пор я принадлежал улице. Слова повисли тяжёлым грузом, заглушая даже шум прачечной. Одри опустила взгляд на свои ладони. — Простите, — сказала она негромко. — Я не хотела влезать в вашу жизнь. Малек усмехнулся — не зло, а устало. — Ничего. Ты же не знала. Она чуть кивнула, и между ними вновь повисла тишина. Но тишина уже не казалась неловкой, скорее — человеческой, обнажённой. В этот момент первая машина издала щелчок, барабан остановился. — Пора, — сказала Одри, слезая с подоконника. Подняла крышку, и горячий пар ударил в лицо, запах порошка был густой, свежий. Она начала вытаскивать влажные, тяжёлые вещи и складывать их в холщовый мешок. Рубашки липли к рукам, китель тянул вниз, будто напоминал о долгих часах за плитой. Малек встал рядом, молча. Сначала просто наблюдал, как она возится, но через мгновение шагнул ближе. — Давай помогу, — он сказал это не как предложение, а как утверждение. Не дождавшись её ответа, взял из её рук тяжёлый ком ткани и аккуратно сложил в мешок. Потом ещё одну рубаху, ещё юбку. Его движения были быстрыми, но странно бережными, словно он боялся порвать тонкую ткань. Одри прикусила губу. — Я справлюсь. — Я вижу, — ответил он, подавая ей последний фартук. — Но вдвоём — быстрее. И пока они складывали вместе, мешок наполнялся не только одеждой, но и трепетом, в котором угадывался новый оттенок — будто они вдвоём против целого мира, где за дверью поджидала улица с её холодом, перестрелками и долгами. Когда всё было убрано, Одри взглянула на него и впервые за долгое время не знала, что сказать. Но в её глазах мелькнуло то самое — признание маленькой благодарности, которую словами не выразишь. А Малек просто кивнул, как человек, который привык делать своё дело молча, и встал рядом с ней, пока пар из машин ещё висел в воздухе, как лёгкий утренний туман. Малек поднял тяжёлый холщовый мешок, и Одри сделала шаг назад. — Спасибо, дальше я сама… — начала она, но он перехватил взглядом её вопрос. — Я донесу, — сказал он твёрдо, словно решив, что спорить бесполезно. — Но у вас ещё одежда здесь, — напомнила она, указывая на соседнюю стиральную машину. — Она ещё будет стираться. У меня есть время, — ответил он, как будто это самый естественный аргумент в мире. И в его тоне не было ни капли угрозы, ни приказа — только сухая уверенность. Они вышли на улицу, где мокрый асфальт блестел от последних недавних дождей. Одри шла рядом, стараясь не слишком заметно следить за тем, как он нес мешок. — Раньше я не встречала вас здесь, — осторожно сказала она. — Почему выбрали именно эту прачечную? Малек слегка улыбнулся, шагнув быстрее, чтобы подстроиться под её ритм. — Хожу сюда больше трёх лет. Обычно ранним утром. Раньше никогда не попадались на глаза другие… люди вроде вас, — сказал он и подмигнул, вызывая лёгкий смешок у Одри. Она невольно засмеялась вместе с ним, лёгкий, тёплый звук, редкий в их суровом мире. Он посмотрел на неё и усмехнулся, видимо довольный, что смог вызвать улыбку. И вдруг, на углу улицы, между мусорными баками, Одри заметила тень. Мужчина стоял сгорбленно, чуть прикрыв лицо воротником, наблюдая за ними. Он не делал попытки скрыться полностью, но был достаточно осторожен, чтобы Малек не заметил сразу. — Ты что-то заметила? — спросил он тихо, сдерживая голос. — Там… у мусорного бака, — указала Одри едва заметным кивком. Малек кивнул и слегка ускорил шаг, не меняя темпа. Его рука сжала мешок чуть сильнее, а глаза не отрывались от тени. Он понял, что за ними кто-то следит, но пока не знал, кто и зачем. — Странно, — пробормотал он себе под нос. — Слишком открыто для слежки. Одри молчала, чувствуя, как лёгкая тревога перебивается с теплом от недавнего смеха. Они шли по мокрой брусчатке, которая тянулась узкой лентой вверх, словно сама вела их куда-то вглубь старого города, а в воздухе плавно смешивались запах дождя и белья. И даже эта простая прогулка становилась напряжённой, потому что мир вокруг не позволял расслабиться ни на минуту. — Вы умеете смешно шутить, — сказала Одри, чтобы разрядить тишину. — Даже когда идёте через город, полный опасности. Малек усмехнулся, взгляд не отрывая от наблюдателя. — Так проще переживать, чем постоянно напрягаться. А ты? Ты, кажется, привыкли к опасности меньше, чем я. — Возможно… но в данный момент с вами рядом как-то легче, чем без вас. Сбоку, вдоль домов, тянулись чугунные фонари, некоторые ещё тлели жёлтым светом, не успев погаснуть после ночи. С верхних этажей свисали бельевые верёвки, по которым ветер играл оставшейся влагой. Всё вокруг было тихо — только звук их шагов по камню и прерывистое дыхание, сливавшееся в один ритм. Одри свернула на знакомую улицу и вдруг остановилась. Сердце её невольно дрогнуло, когда взгляд зацепился за блестящий кузов чёрного автомобиля, стоявшего у самого её дома. — Что Давид делает тут? — тихо, почти сквозь зубы, произнёс Малек, мгновенно нахмурившись. Его рука крепче сжала ремень мешка. — Я не знаю… — ответила Одри, едва слышно, но в её голосе прозвучала тревога. Утро в Чикаго выдалось серым и прохладным. Небо висело низко, словно тяжёлое оловянное покрывало. В этот момент дверца машины открылась, и из салона вышел Давид. Как всегда, ухоженный, в безупречном костюме, с неизменной белоснежной улыбкой. Он двигался уверенно, будто весь квартал принадлежал ему. Да какой квартал, целый город. — Доброе утро, господа, — произнёс он с лёгким поклоном, но голос его звучал так, словно каждое слово капало ядом. — Какая удача застать вас именно здесь. Давид скорее обращался к Малеку, чем к Одри. Малек тяжело бросил мешок на ближайшую лавочку, деревянные доски глухо застонали под весом. В его глазах не было той тёплой искры, что несколько минут назад радовала Одри. Теперь взгляд стал жёстким, прямым, как острие ножа. — Удача? — он усмехнулся коротко. — Не знал, что ты теперь в приметы веришь, Давид. — Вы знаете, — Давид подчеркнул «вы». — В нашем деле стоит верить во многое. Особенно в удачу. Она ведь, в отличие от некоторых людей, не подводит. Малек наклонил голову чуть вперед, будто рассматривая Давида как редкий экспонат. — А я всегда думал, что удача — это то, что достаётся смельчакам. А не тем, кто прячется за чужими улыбками и чужими машинами. Улыбка Давида ни на йоту не изменилась, но пальцы его правой руки чуть дрогнули — жест, который заметил бы только внимательный глаз. — Смельчаки… — повторил он тихо. — Знаете, господин Малек, смельчаки иногда слишком быстро обрывают свой путь. Не от страха — от беспечности. — А беспечность, — перебил его Малек, шагнув ближе. — Это как раз улыбаться в лицо тому, кто давно видит тебя насквозь. Воздух между ними стал густым, словно перед грозой. Одри стояла чуть в стороне, молча, не вмешиваясь: глаза её то и дело скользили от одного к другому. Она чувствовала, как каждое слово превращалось в невидимую пулю. Давид чуть наклонился, его голос стал мягче, почти бархатным: — Я всегда восхищался вами, Малек. Вы умеете держать себя. Даже когда рядом… такие очаровательные спутницы, — его взгляд скользнул к Одри, не задерживаясь, но намёк был слишком явным. Губы Малека вытянулись в улыбке, и ямочки на щеках, такие милые пол часа назад, теперь выглядели холодно и остро. — Тебе бы поменьше языком работать, Давид. И побольше руками. А то привыкнешь к собственным словам — и поверишь в них. Давид выпрямился, снова сверкнув зубами. — А вы всё такой же прямолинейный. В этом и сила… и слабость. Малек не ответил сразу. Он просто посмотрел ему прямо в глаза, не решая продолжать разговор. Ему было не интересно спорить с ним. Да и при Одри не стоило выяснять отношения. — Встретимся на собрании, — бросил Давид, будто ставя точку. — Там и посмотрим, чья удача крепче. Он снова кивнул, улыбнулся и неспешно направился к своей машине. Дверца захлопнулась, мотор загудел, и автомобиль скрылся за поворотом, оставив после себя лишь напряжение в воздухе. Малек поднял мешок с лавки, словно тот ничего не весил, и бросил короткий взгляд на Одри. Его глаза на миг стали мягче, но слов он не сказал. Малек стоял, сжав зубы, и глаза его метали искры. — Давид не просто так сюда приехал, — произнёс он низким, хрипловатым голосом, будто каждое слово шло через сдерживаемую злость. — Может быть, Фелония попросила его… сопроводить меня? Малек резко качнул головой. — Нет. Если бы это было поручение, Давид сказал бы. Он любит всем напоминать, что делает одолжение. Значит, личные причины. Одри отвела взгляд, в груди у неё стало тесно. Она чувствовала, что разговор скользит по грани, где вот-вот могут вспыхнуть опасные слова. Но задавать вопросы — откуда эта неприязнь между ними, что скрывается за вежливыми улыбками — она не решилась. В их мире знание иной раз было куда опаснее, чем неведение. Она сделала шаг к подъезду, остановилась, повернувшись к нему. — Спасибо вам, — сказала она, и голос её прозвучал мягко, почти по-домашнему. — Но, прошу… не поднимайтесь. Я не впущу мафию в свою квартиру. Малек замер. Секунду смотрел на неё в упор, и губы дрогнули в усмешке. — Ну что ж, — проговорил он. — Ты умеешь ставить границы. Он аккуратно поставил мешок у самой двери, будто оставлял что-то ценное, и отступил на шаг назад. — Не бойся, ломится в квартиру не стану, — добавил он уже мягче, чем минуту назад. Он ещё миг смотрел на неё — в его взгляде было что-то большее, чем простое соседское участие. Потом кивнул и неспешно зашагал вниз по улице, растворяясь в утреннем тумане, оставив её у двери с сердцем, колотившимся сильнее, чем следовало бы после обычной стирки белья.