Надежда

Месяц пролетел незаметно. Всё это время Джил почти жила в театре — репетиции следовали одна за другой. Питер, пока оставался приписанным к адмиралтейству, брался за любые поручения на берегу, стараясь не сидеть без дела и не желая попасть под сокращение. Никто, впрочем, и не собирался увольнять лейтенанта с боевыми заслугами и известной фамилией. Навыки Рафаэля росли день ото дня: он получал похвалы в музыкальном клубе, даже несколько наград, а вечерами неизменно садился за фортепьяно — играть для Джил и Питера. Сцена заканчивалась аплодисментами. Джил стояла на сцене в белом платье Офелии, а в зале Рафаэль хлопал громче всех, пока Питер не усмехнулся и не шепнул: — Осторожнее, оглохну. — Она была лучшей, — ответил Рафаэль, не отрывая глаз от сцены. Питер кивнул и потрепал его по голове. После спектакля они ждали Джил у служебного входа. Она выскочила в легком платье, щеки раскраснелись от волнения и духоты театра. — Ну? — спросила она, сияя. — Как вам моя смерть? — Достойная трагедии, — сказал Питер с серьёзным видом. — Даже я чуть не поверил, что утонула. — Вот это комплимент! — рассмеялась Джил. — Пошли уже, мне жарко. Они зашли в небольшое кафе неподалёку от театра. За окном только начало смеркаться, а фонари уже освещали улицы. — За дебют, — поднял чашку Питер. — И за то, что ты наконец научилась не ронять реквизит. — Один раз, — возмутилась Джил, но улыбнулась. — Ладно, принимается. Рафаэль сидел рядом, слушал, улыбался — но что-то в его лице стало серьёзным, когда Питер между делом сказал: — Через две недели я снова выхожу в море. Джил приподняла бровь, а Рафаэль кивнул: — Я соберу вещи. Джил посмотрела на него, не сразу поняв: — Какие вещи? — В школу-интернат. Как обычно, когда Питер в море — тихо сказал Рафаэль. — Слышал летом там почти никого нет. Смогу играть в музыкальном классе сколько душе угодно. На секунду стало тихо. Джил поставила чашку, глядя то на одного, то на другого. — Подожди, — сказала она мягко. — Зачем в школу? Разве нельзя остаться здесь? — Я ведь не могу присматривать за ним, когда в море, — ответил Питер. — А если в этот раз будет по-другому? — улыбнулась Джил. — Я же всё равно живу с вами. Могу приглядеть. Уроки, еда, репетиции — справимся. Рафаэль удивлённо посмотрел на Питера. Тот задумался, потом ответил с тем самым выражением, где серьёзность почти прячется за теплом: — Это предложение звучит подозрительно разумно. — Вот именно, — сказала Джил. — Прими, пока не передумала. Питер усмехнулся и откинулся на спинку стула. — Ладно. Только если обещаете не превращать дом в актёрскую коммуну. — Без гарантий, — ответила Джил. Рафаэль впервые за вечер широко улыбнулся. — Тогда я никуда не поеду. Питер кивнул. — Решено. А теперь за второй кусок пирога. У нас, кажется, сегодня повод. — У нас их всегда хватает, — сказала Джил и потянулась за чаем. Фонари за окном ярко освещали темные улицы, а внутри всё было так же просто и по-домашнему — как будто впереди ещё целая жизнь до следующего отплытия. Вечерний Лондон был мокрым и глухим от дождя. На причале Темзы качались небольшие корабли, отражая в воде желтоватый свет фонарей. Сквозь дождь шел легкий, но холодный ветер, предвещающий скорое окончание лета. Питер открыл дверь “Гарпуна и якоря” — популярного среди офицеров Адмиралтейства бара на берегу Темзы. Внутри пахло мокрым деревом, пивом и табачным дымом. Шум города и гул реки за окнами словно приглушались толстой стеной. В углу, где стоял дубовый стол, уже сидели несколько моряков в форме. Коммандер Хейвлок, крупный, седоватый, с громким смехом, стукнул по столу: — Лейтенант Певенси, чудо морское! Я думал, что ты еще на берегу Греции покинул наш бренный мир! — Живой, руки, ноги целы — слегка улыбнулся Питер — Рад видеть всех, — сказал он, сняв мокрую шинель и отряхнул свой китель. — Думал, вы уже на суше осели. — Ха! Осесть? Только на дне, мой мальчик — отозвался Хейвлок, усаживая его рядом — Только с больничной койки и снова в плаванье? — спросил он, чуть приоткрыв пальцами ворот его кителя. — Прошу любить и жаловать — отшутился Питер, смущенно отворачиваясь к подошедшему официанту — Виски, пожалуйста. Безо льда — попросил он. — И на какой же старушке на этот раз? — уточнил лейтенант-коммандер Филдинг, с усталым, но доброжелательным лицом. — Аргонавт — коротко ответил Питер. — Через неделю. — Та самая, что после ремонта? — совсем молодой суб-лейтенант Марш взволнованно поддался вперед. — Надеюсь, хотя бы без дыма из машинного отделения — хмыкнул Хейвлок. — Слышал, что такого же эсминца разнесло в щепки при Окинаве — отозвался Филдинг. — Да, моего — горько усмехнулся Питер. — Мне жаль — сочувствующе похлопал по плечу Питера Филдинг. — Такая была война — тяжело выдохнул Хейвлок, поднимая стакан. — Я к тому времени сидел в штабе. А раньше, когда бомбили Атлантику, думал — конец флоту. — Конец? — переспросил Филдинг. — Флот не кончается, Артур. Только команды меняются. — Вот именно, Чарльз — хохотнул Хейвлок. — Потому и пью. За тех, кто все еще плывет. Они подняли бокалы. На секунду стало тихо — каждый вспомнил кого-то своего. Питер посмотрел на янтарный напиток в стакане и негромко добавил: — И за тех, кого море не отпускает. Они выпили. Радио треснуло, кто-то громко заказал ещё один эль. — Про лейтенанта я понял, а куда до этого были направлены вы? — спросил Марш, обращаясь к Хейвлоку и Филдингу. — Средиземка — Мальта, Салерно, Нормандия. Там меня и списали на берег — Хейвлок показал белый шрам под рукавом. — Атлантика, — коротко ответил Филдинг. — Конвои. Половину грузов не довели. — А я впервые иду — смущенно почесал затылок Марш — В училище были только теория, навигация, учения… Но моря я не знаю. — Ничего, Генри. После первого шторма узнаешь и море, и себя, — сказал Питер. — Питер прав — кивнул Хейвлок, а затем добавил, — не показывай страха матросам, заразная штука. — А дома у кого как? — сменил тему Филдинг. — Моя жена говорит, если снова уйду в море, уйдет к мяснику, — хохотнул Хейвлок. — У меня сын родился, — сказал Филдинг. — Клянусь, это последнее плавание и я делаю ноги с семьей с этого материка. — И куда же? — поднял бровь Питер. — В Австралию — ответил мужчина. — Почему не в Америку? — спросил Марш. — К черту Америку — покачал головой Филдинг — К черту Азию, Африку, Южную... — Мы поняли — усмехнулся Хейвлок, — К черту всё, кроме Австралии. А у тебя, Певенси, кто-то есть? — прищурился он. — Нет — покачал головой Питер, почему-то в этот момент в голове всплыли Джил и Рафаэль, — Но у меня тоже есть сын. Марш поперхнулся своим напитком, а Хейвлок и Филдинг удивленно уставились на Питера. — Это долгая история — весело усмехнулся парень, но всё же начал рассказ — Я учился в пансионе недалеко от Пембрука… Дверь бара хлопнула за спиной, и Питер вышел в ночь. Воздух был мокрым, лужи блестели под светом фонарей, вдалеке перекликались краны — глухо, лениво, будто гиганты ворочались во сне. Он закурил. Огонек вспыхнул на ветру и дрогнул, отражаясь в темной воде за доком. В последний раз он курил перед крушением в момент затишья между боями, тогда у него тряслись пальцы и он зажег огонь лишь с четвертой попытки. С каждой затяжкой внутри теплилась привычная тишина — та, что приходит только после долгого разговора с теми, кто прошел через то же, что и ты. Но тишина не держалась. Где-то грохнул металл, и от звука у него кольнуло под рёбрами, а шрамы от ожогов стали зудеть. Мгновение — и причал исчез. Вместо фонарей — красные вспышки на горизонте. Запах табака сменился гарью и горелым маслом. Вместо реки — океан. Рев машинного отделения, чей-то голос, короткий крик: — Вода! Держись! Питер зажмурился, встряхнул головой и открыл глаза. Ветер хлестнул по лицу, и огонь сигареты почти догорел. Тот же причал, та же ночь, только ладони дрожали. Он выдохнул дым, будто вместе с ним выгонял из груди морскую соль и воспоминания. За спиной хлопнула дверь — кто-то из ребят вышел следом. — Всё в порядке, лейтенант? — спросил Марш, неуверенно приближаясь. Питер повернулся и усмехнулся: — Просто ветер холодный, суб-лейтенант. — Лето кончается — кивнул молодой офицер и ушел обратно, не задавая лишних вопросов. Питер докурил и бросил окурок в лужу, огонек погас с тихим шипением. Он стоял ещё минуту, глядя, как исчезает этот крошечный свет, и тихо сказал самому себе, едва слышно: — За тех, кто не вернулся. Дверь в квартиру тихо скрипнула, когда Питер вошел. В коридоре полумрак, только свет из гостиной теплым квадратом падал на пол. Он снял шинель, повесил фуражку на крючок. Сигаретный дым ещё тянулся за ним, вперемешку с запахом дождя и виски. На диване, закинув ноги, сидела Джил, в ночном белом платье и в вязанном свитере с книгой в руках. На журнальном столике — фарфоровый чайник и две чашки: пустая и с недопитым, едва остывшим чаем. — Ждала меня? — ухмыльнулся Питер — Не стоило — добавил он, но голос у него был мягкий, без приказного тона. — Всё равно бы не уснула, — она налила ему чай. — В баре было шумно? Он кивнул, снял китель и повесил на спинку стула у стены. — Как всегда. Разговоры про море, кто где был, кого потерял… — ответил он, усаживаясь на кресло напротив. Она тихо поставила перед ним чашку. — И ты говорил тоже? — Представь себе, — усмехнулся он. — Как прошел вечер? — Сыграли с Рафаэлем сценку из Дон Кихота, представь себе, у него талант не только к музыке — улыбнулась Джил краешком губ, выгибая бровь, затем посмотрела на него внимательно, взглядом от которого нельзя было отмахнуться — О чем думаешь, Пит? Питер сделал глоток чая. — Я думаю, что не хочу опять уплывать, оставляя всё вот так. Джил не двинулась, только пальцы сжали сильнее ручку кружки. — А как хочешь? Питер замолчал. С минуту слушал, как за окном ветер треплет ставни. Потом тихо сказал: — Хочу, чтобы хоть раз кто-то дождался не старшего брата, без которого тяжко, не сына, не внука-наследника до которого не было дела до войны, а просто меня, обычного Питера, без… Прости — покачал он головой, прикрывая лицо ладонью и усмехаясь — Я пьян и несу бред. Она чуть улыбнулась — устало, но искренне. — Останься. — Не могу. Но… — он поднял взгляд, — могу вернуться. К тебе и к Рафаэлю. В этой фразе было обещание и то редкое, что он прячет за дисциплиной и не всегда сам понимает — его чувства. Джил встала, подошла ближе. — Тогда мы подождем. Он хотел что-то сказать, но не стал. Просто кивнул и обнял её, не как друга, а как человека к которому возвращаются несмотря ни на что.