Надежда

Рафаэль стоял у маленькой сцены вместе с другими детьми — фокусник показывал трюки с картами и монетами. Джил и Питер сидели чуть поодаль за столиком: после прогулки по городу решили поужинать, заодно перевести дух — чемодан Джил уже стоял в квартире. — Эдмунд уже больше полугода в Кардиффе — его проект вроде как затянулся. Каспиан тогда же уехал в имение, редко звонит.— рассказывал Питер. — Уверен, с тобой нам будет веселее. Только не говори, что собираешься обратно в Америку, — добавил он, глядя почти умоляюще. — Нет, я останусь, — улыбнулась Джил. — Хочу использовать деньги от продажи фермы, может, куплю маленькую квартиру. Поищу работу в театре. — А как же Александр? Его ферма? — приподнял бровь Питер. — Нет, — покачала она головой. — А Эдмунд с Каспианом что, поссорились? — поспешила она сменить тему. — С чего ты взяла? — насторожился Питер. — Ну-у, как-то странно, у Каспиана работа в Лондоне, но он в имении почти столько же, сколько и Эдмунд работает над проектом — пожала она плечами. — Да ничего такого, — слишком быстро ответил он. — Так вышло. — Понятно, — усмехнулась Джил. — Наверное, Эд вернулся к той, что была у него в Кардиффе. — Ревнуешь? — прищурился Питер. — Не напоминай, — закатила глаза Джил. Тут к ним подошёл мужчина средних лет, волоча Рафаэля за ворот. — Это ваш мальчик? — Какого чёрта вы его держите?! — вспыхнул Питер, резко поднявшись. — Вам бы следовало лучше воспитывать своего отпрыска. Он ударил моего сына! — возмутился мужчина, подталкивая Рафаэля к Питеру, отчего тот почти инстинктивно прикрыл мальчика, выступая вперед. — Почему он его ударил? — спокойно, но с опасным прищуром спросил Питер. — Какая разница! Он его ударил. Я требую извинений — от вас и от него! Питер повернулся к Рафаэлю: — Почему ты это сделал? Рафаэль отвёл взгляд, губы дрогнули, но он промолчал. — Ну? — не выдержал мужчина. — Извиняйтесь. — Не извинюсь, пока не узнаю причину, — холодно ответил Питер. — Мой сын просто хотел поиграть с ним, — продолжал мужчина. — А этот мальчишка ударил его. — Это неправда, — тихо сказал Рафаэль. — Слышали? — Питер скрестил руки. — Так почему ты его ударил? Рафаэль замялся, потом едва слышно ответил: — Он сказал, что у меня слишком молодые мама и папа. Я ответил, что мои родители умерли. Тогда он сказал другим, что я заразный, что их родители тоже умрут, если будут рядом со мной. Потом толкнул меня, чтобы я встал подальше. Питер медленно выпрямился, в глазах застыло что-то опасное. — Понятно, — тихо произнёс он. — Тогда вашему сыну стоит поучиться сочувствию, сэр. Если он и дальше собирается относиться так к каждому ребенку, потерявшему родителей на войне, то одним подобным случаем не обойдется. А если вы не уйдёте, я врежу сначала вам, потом вашему сыну. — Лучше послушайте, — спокойно добавила Джил, вставая рядом и обнимая Рафаэля за плечи. — Он не шутит. — Вы оба сумасшедшие, — выдавил мужчина и поспешно ушёл. — Пит, нам лучше идти, — сказала Джил. Он молчал, всё ещё следя взглядом за уходящим мужчиной, челюсть была напряжена. — Пит, — повторила она мягче. — Что? — обернулся он. — Успокойся. Пойдём домой. Рафаэль устал, да и нам всем нужно передохнуть. Питер глубоко выдохнул и, наконец, кивнул. Дома было тихо. Питер включил газ и поставил чайник на плитку, затем молча подошел к окну, размышляя об испорченном вечере. Джил сняла пальто с Рафаэля, встряхнула мокрые рукава и провела ладонью по его волосам. — Иди переоденься, я сделаю тебе какао, — сказала она мягко. Рафаэль кивнул и ушёл в свою комнату. Питер не отрывал взгляда от окна, прислонившись плечом к стене. — Я должен был раньше заметить, — глухо сказал он. — Я видел, что тот мальчишка смотрел на него... но не придал значения. — Перестань, — отозвалась Джил, не оборачиваясь от плиты. — Ты не можешь быть ему всем. — Должен. — Голос стал твёрже. — Если бы не я, его бы не было здесь вообще. Джил поставила чашку чая на подоконник рядом с ним. — Так и было бы, — тихо сказала она, поймав его взгляд, — он бы был в Швейцарии и не знал о существовании прадеда, не знал бы тебя и твоей заботы, не стоял у сцены и не смотрел на фокусника с тем самым лицом, с каким дети должны смотреть на чудеса. Ты уже сделал достаточно. Питер ничего не ответил. Его взгляд снова скользнул в окно — мимо редких прохожих, машин, света фонарей. — Иногда мне кажется, что всё это зря. Что как бы я ни пытался — его прошлое всё равно догонит его. — Или твоё, — спокойно заметила Джил. Рафаэль тихо вошёл на кухню — уже в пижаме, с полотенцем на шее. — Я не хотел, чтобы вы злились, — сказал он, глядя в пол. — Просто...я разозлился, он гадкий, когда он толкнул меня…я… — мальчик больше не мог сказать ничего, он не понимал, как описать свои чувства. — Мы не злимся, — Джил присела перед ним. — Мы просто... устали. Давай отдохнем, успокоимся и поговорим об этом завтра? — Он сказал, что я заразный. — Рафаэль сжал край полотенца. — Как будто я... плохой. — Ты не плохой, — Питер подошёл ближе, присел рядом и положил руку ему на плечо. — Плохие — те, кто говорит такое. Рафаэль кивнул, но глаза его оставались пустыми. — Можно я сегодня посплю в гостиной? — спросил он едва слышно. Питер и Джил переглянулись. — Конечно, — ответил Питер. — Хочешь, я останусь рядом, пока ты не заснёшь? Рафаэль кивнул. Джил подала Питеру кружку с какао для Рафаэля, и когда дверь за ними закрылась, села за стол и слушала, как в другой комнате кто-то тихо говорит, а потом стихает. Она знала этот звук — как тишина после тревоги, когда человек не плачет, потому что уже привык. — Разве дети бывают плохими? — спросила Джил, когда Питер вернулся на кухню и сел напротив. — О чём это ты? — не понял он. — О том, что ты сказал Рафаэлю, будто тот мальчик плохой, потому что он так сказал. — Ещё как бывают, — выпалил Питер. — Я бы сразу его уронил. — Дурак ты, Пит, — покачала головой Джил. — Почему это? — Я думаю, он испугался. Ты знаешь, как люди жестоки, когда боятся чего-то, что уж говорить о детях. — И чего он испугался? — Что можно потерять родителей. — Плевать мне, почему он это сказал, — отрезал Питер. — Он не должен был так поступать и получил по заслугам. — Ты это и скажешь завтра Рафаэлю? — осторожно спросила Джил. — Я скажу, что думаю. — Хочешь, пусть говорю я, а ты будешь рядом? — Хорошо, — согласился Питер. Рафаэль сидел, завернувшись в плед, на краю дивана. На коленях у него лежали нотные листы с его собственными заметками. Джил присела рядом на полу, облокотившись локтями на край дивана. Питер стоял у стены, руки в карманах, лицо напряженное — он явно не знал, что сказать. — Я не хотел его бить, — выдохнул Рафаэль. — Я разозлился… — Знаешь, — начала она мягко, — иногда люди говорят ужасные вещи и делают плохие поступки просто потому, что не понимают, что за ними стоит. Тот мальчик не знал, что такое — потерять родителей, но это, возможно, сильно напугало его. — Но он знал, что делает больно, — тихо сказал Рафаэль. — Да, — кивнула она. — Но это не повод делать больно в ответ. Он нахмурился. — Но я не мог позволить ему продолжать это. Он толкнул меня. — Понимаю, — Джил чуть улыбнулась. — Я бы тоже не смогла, когда была в твоём возрасте. Когда я потеряла родителей, люди вокруг вели себя… странно. Кто-то жалел, кто-то избегал. А один мальчишка сказал, что, наверное, мой отец “убежал, чтобы не возвращаться”. Я тогда тоже ударила его, как ты сегодня. Мне не стало легче, некому было тогда объяснить мне, что я не могу вечно драться с теми, кто причиняет боль. Питер сдвинул брови. — Джил… ты же не хочешь сказать, что он должен был стерпеть? — Нет, — спокойно ответила она. — Я хочу сказать, что сила — это не когда ударил первым. А когда смог остановиться. Если тебе причиняют боль, лучше сказать о своих чувствах, чтобы тебя поняли. Не пытаться защититься ответным действием, а сказать правду. Она замолчала, давая ему переварить. Питер отвернулся, будто от чего-то внутри себя. — Знаешь, Рафаэль, — сказал он после паузы, — я всегда считал, что слова ничего не стоят. Что если кто-то нападает — нужно защищаться. Он провёл рукой по лицу, устало. — Но, может, я был неправ. Иногда… — он чуть усмехнулся без радости, — иногда ударить проще, чем сказать, что тебе больно. — Это не значит, что ты плохой, — вставила Джил. — Это значит, что тебе было тяжело. И тебе, и всем, кто хоть раз пытался защититься. Рафаэль смотрел то на одного, то на другого. — А если мне кто-то скажет что-то ещё? — спросил он почти шёпотом. — Тогда скажи ему, что ты не боишься, — ответила Джил. — И уйди. Пусть его слова останутся с ним. Не бери их с собой. Питер тихо выдохнул, сел рядом, положил руку Рафаэлю на плечо. — Джил права. Наверное, это и есть то, чему нам всем надо научиться — понять чувства другого и остыть прежде, чем сделать что-либо. Рафаэль кивнул. — Я попробую. Джил улыбнулась ему — устало, но искренне. А Питер, глядя на обоих, терзался от противоречивых чувств. Рафаэль долго не решался. Вечер был тихим, только часы на стене мерно отсчитывали секунды. Питер сидел в кресле с бумагами на коленях, но взгляд у него давно уже не цеплялся за текст — мысли где-то блуждали, то возвращаясь к сегодняшнему разговору с Джил, то к Рафаэлю, сидящему у фортепьяно. Мальчик что-то играл, то и дело сбиваясь и начиная заново. После очередной попытки он выдохнул и закрыл клавиши, затем подошел к креслу, где сидел Питер и поднял на него взгляд, будто собирался с духом. — Я не отвлекаю? — спросил он тихо. — Конечно нет, — Питер убрал бумаги на стол. — Сложная часть? — кивнул он на фортепьяно. Рафаэль отрицательно покачал головой и сел на край дивана. — Я... хотел кое-что сказать. Только ты не злись, ладно? Питер слегка напрягся, но кивнул. — Ладно. — Помнишь, ты спрашивал, почему у меня синяки на руках? — начал Рафаэль, глядя в пол. — Да, — осторожно ответил Питер. — Ты говорил, что на тренировках. Питер знал, что дело не в тренировках, знал, что такие синяки можно получить только, когда дерешься с кем-то, он не вмешивался, полагая, что это обычные детские разборки, так было всегда и в его жизни. — Это не совсем так, — выдохнул он. — В музыкальном клубе... я иногда дерусь. Питер замер, чувствуя, что мальчик наконец откроется ему и расскажет: — Почему? — Они... — голос дрогнул. — Они говорят, что я приютский. Что у меня нет семьи, что я живу с кем попало. Иногда дразнят, иногда окружают толпой и толкают, а один сказал, что у меня отвратительный акцент и Англия никогда не будет моим домом. — Он замолчал, сжал кулаки. — Я не хотел, правда. Просто не мог слушать. Питер молчал. Несколько секунд — тишина, только тик часов. Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Он слишком хорошо знал это чувство — когда злость и обида смешиваются так, что внутри будто горит. — Ты защищался, — наконец произнес он. — Но знаешь... это не всегда одно и то же, что быть правым. Его сердце сжалось от лживости собственных слов. Что он мог сказать Рафаэлю, чтобы было действительно лучше для него? Он считал, что Рафаэль прав, прав в том, что постоял за себя, он и сам неоднократно поступал так. Рафаэль поднял на него взгляд. — Я не хочу, чтобы они думали, что я слабый. — Слабость — это не то, что о тебе думают, — устало сказал Питер. — Слабость — это когда ты сам начинаешь верить, что они правы. Мальчик молчал. Потом шепнул: — А ты когда-нибудь дрался? Питер усмехнулся краем губ, глядя в сторону. — Ещё как. И не только на войне. Зачастую — просто потому, что не умею по-другому. Рафаэль всмотрелся в него, будто впервые увидел не только взрослого, а человека. — И что потом? — Потом понимал, что победил — а легче не становилось, — тихо ответил Питер. — Джил сегодня права. Слова иногда труднее сказать, чем ударить, но от них толку больше. Вот только… — Питер замялся и глубоко вдохнул — Я не хочу тебе врать. Я всю жизнь поступал так, как это делаешь сейчас ты. Но может, мне следовало смотреть глубже, прежде чем что-либо предпринимать? — Я не понимаю — нахмурился мальчик. — Надо научиться говорить о чувствах, Рафаэль, и думать о причинах поступков других людей, я никогда этого не делал и совершил множество ошибок о которых жалею. Рафаэль кивнул. — Я попробую. Питер улыбнулся. — Это всё, что от тебя нужно. Только попробуй. Мальчик встал, подошёл ближе и вдруг обнял его — коротко, неловко, но крепко. — Спасибо. Но знаешь, мне мама говорила, что ошибаться нормально, и это касается не только игры на фортепьяно, но и жизни. Питер остался сидеть, глядя, как тот отправляется к себе в комнату. Он вдруг понял, что этот разговор был нужен не только Рафаэлю. Через пару часов Джил вернулась с кастинга и радостно прыгнула Питеру на шею, когда тот открыл дверь. — Тебя взяли? — улыбнулся он, приобнимая её за талию. — Играю Офелию в следующем месяце! Репетиции начинаются завтра вечером, представляешь? — она сияла, будто солнце вернулось в дом. — Я рад за тебя, — сказал Питер, глядя с легкой гордостью. — Отметим ужином в ресторане? — Хватит с меня ресторанов, — отмахнулась она. — Я лучше шарлотку сделаю. Вы ужинали? — Да, — кивнул он. — Тогда чай с пирогом перед сном, — решила она, направляясь на кухню, закатав рукава. Запах яблок и корицы наполнил комнату. За столом было тихо и уютно — редкий момент в этой квартире, когда всё выглядело как «нормальная жизнь». — В Америке красиво? — спросил Рафаэль, отправляя в рот кусок пирога и запивая его чаем. — Довольно красиво, — ответила Джил одновременно с Питером, который буркнул: — Ничего особенного. Они переглянулись и засмеялись. — Конечно, — сказала Джил, поддразнивая. — Для моряков всё, где нет океана, — «ничего особенного». — А для актрис — всё, где есть сцена, — «шедевр», — парировал Питер, чуть улыбнувшись краешком губ. Рафаэль наблюдал за ними, не до конца понимая, как можно спорить и при этом не ссориться. — Всё ясно, — сказал он. — Вы там, наверное, вместе были? — Не с самого начала, — покачала головой Джил. — Я тогда ещё училась. А он уже плавал где-то, верно, адмирал? — Лейтенант, — поправил Питер с лёгкой усмешкой. — Но ты, как всегда, близка к сути, для чего еще возвращаться во флот и трястись каждый раз, когда начальство говорит о сокращении? Джил покачала головой, улыбаясь: — Люси бы сказала, что тебе просто скучно без бурь. — А она как? — спросил Питер. — Хорошо, — ответила Джил, разливая чай. — Наверное, возится с козами или лошадьми на ферме у Александра. Пишет, что научилась делать сыр. — Люси и сыр, — хмыкнул Питер. — Мир сошёл с ума. — Не говори, — засмеялась Джил. — В следующий раз пришлет нам корзину и будет уверена, что это “небесный дар”. Рафаэль слушал, слегка улыбаясь, не до конца понимая, кто такой этот Александр и почему при его имени Питер чуть хмурится. — А мы тут, между прочим, не хуже живём, — добавил Питер, беря ещё кусок пирога. — Тёплый дом, чай, шарлотка и мы. — Если бы вы двое не ели так быстро, я бы подумала, что шарлотка не удалась — с притворным вздохом сказала Джил. — Она отличная, — ответил Питер, глядя на неё теплее, чем собирался. — Очень, — добавил Рафаэль, глотая и торопливо подливая себе чаю, чтобы скрыть улыбку. Снаружи ветер бился в стёкла, но внутри было спокойно. У Рафаэля мелькнула мысль: дом — это не стены, а люди, с которыми спокойно даже в самую дождливую погоду. Он чувствовал, как некая пустота внутри заполняется чем-то теплым и светлым.