Надежда

После отъезда Питера в Швейцарию Каспиан и Эдмунд снова остались вдвоём в квартире. Они были счастливы, но тень угрозы Мираза всё ещё нависала над ними, поэтому старались быть осторожнее. Тусклый свет лампы мягко разливался по гостиной, окна плотно прикрывали тяжёлые шторы. За ними доносился редкий шум машин и мерное постукивание дождя по стеклу и крышам. На столе лежала раскрытая газета и стояли две чашки остывшего чая. Эдмунд полулёг в кресле с чертежами, закинув ноги на подлокотник. Каспиан сидел напротив и читал книгу, но глаза его уже давно бегали по строчкам без внимания. — Слушай, может, завтра прогуляемся в парке? Погода обещает быть хорошей, — с лёгкой ленцой в голосе предложил Эдмунд. — Не думаю, что это хорошая идея, — не поднимая глаз ответил Каспиан. — Прости, что? — Эдмунд отложил чертежи, сел на диван и внимательно посмотрел на Каспиана. — Просто… люди Мираза могут быть где угодно, — тихо сказал Каспиан, наконец подняв взгляд. — Это всего лишь прогулка, Каспиан, — покачал головой Эдмунд. — Ты знаешь, что это рискованно, Эд. — Ладно, наверное, ты прав, — вздохнул Эдмунд. — Тогда я просто пройдусь после учебы и сразу приду… — Исключено, — прервал его Каспиан, не дав договорить. — Одному тем более опасно. Возвращайся сразу домой. — Ты что, только что запретил мне гулять? — нахмурил брови Эдмунд. — Эд… я боюсь за тебя, — Каспиан встал и сделал шаг, чтобы подсесть рядом. Эдмунд тоже поднялся, схватив чертежи. — Я пойду спать... к себе, — сказал он сухо и направился к двери. — Эд… — попытался было Каспиан, но слова застряли в горле. Дверь тихо щелкнула, отделяя Эдмунда от Каспиана — и от их разговора, который закончился скорее пустотой, чем выводом. Он зашел к себе и опёрся лбом о косяк, глубоко выдохнул. В комнате было темно и тихо. Только слабый свет с улицы пробивался через щель в шторах. Эдмунд бросил чертежи на стол, не разглядывая, куда именно, и медленно сел на кровать. Он снял пиджак, небрежно кинул на спинку стула и долго сидел, уткнувшись локтями в колени. Пульс в висках стучал в такт раздражению, которое то отступало, то возвращалось снова. «Я взрослый человек. Я достаточно осторожен» — протестовал внутренний голос. Он провёл руками по лицу. Эдмунд понимал чувства Каспиана, поэтому не хотел мешать ему защищать их, не хотел чтобы хоть кто-то пострадал и всё же, это не давало ему права указывать что ему делать. Не давало права запрещать. Сердце ныло — не от злости, а от чего-то гораздо более хрупкого. От того, как трудно оказалось всё это: быть рядом и не ссориться, не обращать внимания на усиливающуюся тревогу Каспиана, поддерживать его методы, которые, казалось, все равно не сработают, если Мираз решительно приступит к действиям, чтобы добраться до него. Эдмунд взглянул на дверь. Вспомнил как задыхался от, как тогда ему казалось, неразделенной любви к Каспиану, как они чуть не поцеловались. Сейчас он здесь, с ним, но его любовь стала душить. Почему? Он просто хотел, чтобы Каспиан понял, что страх — это не повод держать его взаперти. Но поймет ли он это? И что будет дальше с их жизнью? Мираз ведь никуда не исчезнет, как и другие люди, не понимающие их чувств, сути. Почему просто нельзя любить — свободно? Почему Каспиан не хочет просто жить, пока есть такая возможность? Каспиан стоял посреди гостиной, всё ещё глядя на пустую дверную раму. Он провёл рукой по лицу и взъерошил волосы. Медленно опустился обратно на диван и взглянул на кресло, где только что сидел Эдмунд, там всё ёще оставалась тёплая вмятина на подлокотнике. «Я всё испортил» — пронеслось в голове. Он сжал пальцы, пытаясь унять дрожь. Разум цеплялся за логику — «я просто хотел защитить его, я не мог поступить иначе». Но в груди чувствовалась пустота и усталость. Такая, что не хотелось ни книги дочитывать, ни ложиться спать. Он понимал, что Эдмунд не ребенок, ему не следовало запрещать куда-то ходить. Но мысль, что Мираз сможет добраться до него убивала, а если предъявят обвинения, то Эдмунду придется вновь пройти через свои воспоминания о том, зачем он хотел забыться, о том как он забывался. Каспиан перевёл взгляд на шторы. Снаружи по-прежнему шёл дождь — мягкий, тягучий. Словно отголосок гнева, который только что пронесся в квартире. Каспиан хотел пойти за ним. Попросить прощения и обнять. Сказать, что это не запрет, а тревога, которую не выдавить ни силой, ни логикой. Но сейчас вряд ли это сработает. Сейчас лучше оставить пространство. Пусть остынет, пусть каждый переварит по-своему. «А если он не остынет? Если я и правда перегнул?» — сердце неприятно сжалось от этой мысли. Он опустил голову на руки, чувствуя, как давит виски. — Чёрт… — выдохнул он тихо, почти неслышно. На следующий день Каспиан приготовил завтрак и тихо постучал в дверь комнаты Эдмунда. Тот открыл почти сразу — уже одетый, с портфелем в руке, будто собирался выйти. — Перекусим? — спокойно спросил Каспиан. — Конечно, — кивнул Эдмунд. За столом они ели молча. В воздухе чувствовалась тонкая, неуверенная пауза. Каспиану казалось, что Эдмунда еще не отпустило со вчерашней ссоры, а Эдмунд ожидал серьезного разговора, который, вероятно, опять закончится ссорой. Обоих чувства жгли изнутри. Первым не выдержал Эдмунд. — Прости, что вспылил, — тихо сказал он, глядя на чашку. — Я должен был объяснить тебе, что чувствую. — И ты меня прости, — ответил Каспиан. — Я перегнул. Давай сегодня прогуляемся в парке? Эдмунд поднял взгляд. — Ты серьёзно? — Более чем, — улыбнулся Каспиан, почти так, как раньше. Эдмунд встал, подошёл и обнял его — быстро, но искренне, коснулся губами щеки. — Мне пора, — прошептал он. — Увидимся вечером. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Каспиан остался за столом, глядя, как на дне чашки застывает чай. Неплохое было начало, но тревога не отпускала. К вечеру дождь сошел, а тучи, покрывавшие лондонское небо целую неделю, рассеялись, но воздух в квартире был всё ещё тяжёлым — будто стены впитали влагу и тишину. Каспиан сидел в гостиной после работы и ждал Эдмунда, время от времени поглядывая на часы, слушая шаги в подъезде. Когда дверь наконец открылась, он поднялся. — Привет. — Привет, — коротко ответил Эдмунд, снимая пальто. — Извини, задержался, профессор раздавал инструкции нашей группе для поиска проектов для практики. Каспиан кивнул, но взгляд всё же задержался на нём — слишком долго. — Ты ужинал? — По дороге перекусил, а ты не голоден? Эдмунд прошёл мимо и поставил портфель на пол. Каспиан хотел улыбнуться, но вышло как-то неловко. — Поужинал после работы. Где перекусил? — В кофейне, недалеко от университета — улыбнулся Эдмунд, — заглянули с ребятами, после семинара. Дай мне минуту, я переоденусь и пойдем. — Да, конечно — кивнул парень. Они вышли в парк уже в сумерки. Ветер шевелил ветви лип, над дорожками стояли фонари, размытые лёгкой дымкой. Всё казалось спокойным — почти так, как прежде. Эдмунд шёл чуть впереди, руки в карманах, говорил о какой-то идее для практики, но Каспиан слушал вполуха. Его взгляд постоянно скользил по сторонам, к людям, к силуэтам у входа, в темноту между деревьев. — Ты снова смотришь по сторонам, — заметил Эдмунд, не оборачиваясь. — Ты знаешь, почему я это делаю, — тихо ответил Каспиан. Эдмунд остановился. — Мы же просто гуляем. Почему ты не можешь хотя бы притвориться, что всё нормально? — Потому что не всё нормально, — резко сказал Каспиан. — Ты был в кофейне. Я не против, просто... ты даже не сказал. Я не знал, где ты. Эдмунд обернулся. — Я не обязан докладывать тебе, где я. — Я не это имел в виду. Я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке. — А звучит так, будто ты хочешь знать, что я под контролем, — холодно сказал Эдмунд. — Это разные вещи. Он отвернулся и пошёл дальше, шаги глухо стучали по мокрому гравию. — Эд, подожди. — Каспиан догнал его, схватил за руку. — Я боюсь за тебя, понимаешь? — Да перестань, — вырвал руку Эдмунд. — Ты относишься ко мне как ребенку какому-то, которого нужно постоянно защищать, но не делай так, прошу! Я заслуживаю доверия после всего, что мы прошли вместе. Он говорил всё быстрее, дыхание сбивалось: — Знаешь, в самые тяжелые минуты, когда ты играл жениха Лиллиандиль, когда я был в Америке, когда не знал, что с Питером, когда тебя не было рядом… было много соблазнов снова начать тонуть, забыться в алкоголе, разрушить всё к чёрту. Но… – он набрал воздуха, — Я всегда выбирал тебя. Тебя, семью, своё будущее. Потому что был уверен, что оно будет с тобой. — А сейчас ты так не считаешь? — лицо Каспиана исказила боль. — Я не могу больше жить так, Каспиан. Под этими запретами, с чувством вины, что я отнимаю у тебя что-то важное! Когда мы будем жить, не тревожась, что Мираз не осуществит свою угрозу? Когда ты будешь жить, не озираясь по сторонам? Мираз шантажирует тебя мной — моими поступками! Так почему бы не лишить его этого оружия? Каспиан замер, будто удар пришелся прямо в сердце. Эдмунд стоял напротив, сжав плечи, лицо побледнело, дыхание рвалось от боли. Каспиан чувствовал, как рушится мир, — всё, что он удерживал, всё, что выстраивал вокруг них, чтобы было безопасно. Он подошёл ближе, схватил Эдмунда за руку и посмотрел прямо в глаза — взгляд был полон мольбы. — Не позволяй ему победить. Не поступай так, прошу. Позади послышались шаги — кто-то из гуляющих проходил мимо. Каспиан отстранился, словно застигнутый на месте преступления. Эдмунд горько усмехнулся: — Ты уже позволил ему это. Он повернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. Каспиан не двинулся. Только смотрел, как его силуэт постепенно теряется между фонарями. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему холодно — не от ветра, а от пустоты рядом. Он вернулся в квартиру поздно, когда Эдмунд уже спал. Всё выглядело как обычно — теплый свет в гостиной мягко падал на закрытое фортепьяно Эдмунда, а на нем стояла чашка, которую тот забыл убрать перед выходом из дома в парк. День начинался неплохо, он надеялся, что ночью и утром они будут вместе, в тепле и уюте, как раньше. А теперь внутри него уже не было ни тепла, ни покоя. Каспиан долго сидел в гостиной, глядя на окно, за которым ярко светила луна. В какой-то момент он понял — остаться здесь он больше не может. Не рядом с человеком, которого безмерно любит, но ранит своим присутствием. Под утро он собрал чемоданы. Оставил ключ на столе и записку — короткую, неровным почерком: «Я не ухожу от тебя, Эд. Я ухожу, чтобы ты смог дышать». Спустя несколько, будто издевающихся, отвратительно солнечных ярких дней, Эдмунд, впервые за долгое время, позвонил Джошуа в Кардифф с просьбой помочь найти проект для практики. Он не мог оставаться в квартире, где каждый угол напоминал ему о любимом, где он пережил слишком много боли и... счастья.

***

Толпа текла вдоль перронов, гул голосов и стук чемоданов смешивались с криками проводников. Питер заметил Джил раньше, чем она его — маленькая и хрупкая, в пальто песочного цвета, с чемоданом в одной руке и шляпой, которая вот-вот готова была улететь. — Всё ещё боретесь со стихией, мадмуазель? — с усмешкой произнёс он, подходя ближе. — Столько времени прошло, а ветер всё так же тебя не слушается. Джил, услышав знакомый голос, подняла голову и рассмеялась: — А ты всё ещё приходишь вовремя, будто у тебя в голове расписание поездов, — ответила она и, чуть прищурившись, добавила: — Хотя, наверное, у адмиралов по-другому и не бывает. — Какой я тебе адмирал — хмыкнул Питер и принял у неё чемодан, затем кивнул в сторону стоящего чуть позади мальчика. — А это — Рафаэль. Джил наклонилась, чтобы быть с ним на одном уровне и улыбнулась: — Привет, Рафаэль. Я — Джил. Можешь звать просто Джил, без всяких “мисс”. Мальчик чуть сжал ремень рюкзака, но ответил тихим: — Здравствуйте. Питер положил руку ему на плечо. — Повезло тебе, Джил, первой познакомилась с Рафом — подмигнул он ей, затем обратился к мальчику — Мы с Джил встретились у неё на ферме, когда я был помладше, она часть моей семьи, а еще помогала мне, когда был ранен. Не обижай её, хорошо? Рафаэль впервые посмотрел на Джил по-настоящему. В его взгляде промелькнуло нечто вроде уважения — настороженного, но искреннего. — А на ферме были коровы? — спросил он почти шёпотом. — Были, пятнистые и белые — улыбнулась Джил. — Почему именно коровы? — Они мне нравятся, в Альпах их много, они спокойные и едят траву, никому не мешают и просто живут. Питер перевёл взгляд с Рафаэля на Джил и, наконец, позволил себе короткую улыбку: — Ну вот, даже без чая и печенья уже почти друзья. Пойдём, пока нас не объявили потерянными пассажирами. Джил фыркнула: — С тобой это невозможно — ты ведь и в Лондоне двигаешься, как на палубе. Питер усмехнулся, качнул головой и повёл их к выходу — сквозь гул вокзала, где шумно прощались и радостно встречались другие люди.