Railway: Ветер перемен

Будильник. Включаю телефон. Время 3:37. Пора собираться в аэропорт. Из-за разницы в часовых поясах и долгого предстоящего 18-часового полета я прибуду в родной город Сиэтл примерно к обеду, с учётом того, что вылет в 5:50 утра. Все мои чемоданы уже собраны - осталось собраться мне самой и сложить гигиенические принадлежности. Я справляюсь со всем этим минут за 20 – будучи сонной, мне не хотелось краситься и наряжаться. Собираясь, я вспомнила вчерашнюю ночь... Ужин был шумным, тёплым и немного сюрреалистичным. Сидеть за столом с восемью айдолами, которые за пару часов превратились из недосягаемых звёзд в... обычных парней. Ли Ноу пытался научить меня есть палочками особым «артистическим» способом, что закончилось всеобщим смехом. Феликс с Чанбином расспрашивали о работе врача, и их неподдельный интерес был самым лестным комплиментом. Хёнджин подкалывал Чана, а тот лишь отмахивался, но я ловила его взгляд на себе — тёплый, спокойный, полный скрытой гордости. Это была магия. Мы все — такие разные — нашли общий язык. Я стала своей в их стае, и это чувство было пьянящим. Но была и обратная сторона этой магии — мы с Чаном так и не смогли остаться наедине. Ни на секунду. Между нами постоянно был кто-то: мембер, менеджер, официант. Наши взгляды встречались, в них вспыхивали те самые невысказанные слова, что витали в гримёрке, но тут же гасли, потому что «не время, не место». И вот финал — наш этаж. Общие «спокойной ночи», ребята один за другим скрываются в своих номерах. Я уже потянулась к своей двери, как вдруг его пальцы мягко, но решительно обхватили моё запястье. Я обернулась. В пустом, подсвеченном коридоре остались только мы двое. Он не тянул меня к себе. Он просто держал, как будто это была единственная нить, связывающая его с реальностью после безумного дня. Его большой палец провёл по моей коже, и этого одного прикосновения было достаточно, чтобы всё внутри сжалось от тоски по тому поцелую, которого не случилось. — Спасибо, — его голос был тихим, глубоким, как шёпот в полной тишине. В этом одном слове было всё: и за сегодняшний вечер, и за то, что я пришла на концерт, и за то, что согласилась ждать. Он смотрел на меня так, будто пытался запечатлеть каждую черту. — Я... не забуду. Потом его взгляд стал твёрже, в нём вспыхнули те самые огни лидера, что я видела на сцене, когда он строил планы. — До Сеула, Сумин, – произнес он, целуя тыльную сторону моей кисти. Он чувствовал, что не может поцеловать меня в коридоре, но если бы мы зашли к кому-нибудь в номер... Это было бы равноценно бросанию спички в канистру бензина. — До Сеула, — выдохнула я в ответ. Его пальцы разжались, и он медленно, будто против воли, отпустил мою руку. Он не ушёл, пока я не открыла дверь и не скрылась за ней, прислонившись спиной к холодному дереву, с бешено стучащим сердцем. И вот, ночь в самом разгаре, а я вспомнила, что мы даже не обсудили способ связи. Написав быстро на кусочке бумаги свой номер, я взяла свой чемодан и вышла в коридор. Темно, тихо. Немного одиноко, что сердце ноет. Не хочется уезжать, не хочется заканчивать это все. Проходя мимо номера Чана и Хенджина, я просовываю эту записку под щель между дверью и полом, и отправляюсь дальше.

***

Самолёт заходил на посадку, и за иллюминатором проплывали знакомые очертания Сиэтла, утопающего в осенней дымке и хмуром свете. Время — без пятнадцати час. Восемнадцать часов полёта пролетели как один миг, заполненные обрывками воспоминаний: вой ветра, его рука на моей лопатке, оглушительная музыка концерта, тёплые улыбки его друзей и его последний взгляд в пустом коридоре. Теперь всё это было там, на другом краю земли, в стране, где всё началось и... не закончилось. А здесь, в Сиэтле, меня ждала другая реальность. Родная, предсказуемая. Отец, наверное, уже заждался, готовя на всю семью свой фирменный стейк. Мама наверняка сто раз позвонила за время моего перелёта. Здесь меня ждали вопросы о работе, о планах, о жизни. И как я им обо всём этом расскажу? Как опишу ураган, который принёс в мою жизнь не разрушение, а... его? Смогу ли я передать словами это чувство — щемящую грусть от разлуки и одновременно лихорадочное предвкушение, от которого поёт каждая клеточка моего тела и моей души? Самолёт с мягким толчком коснулся взлётной полосы. Путешествие закончилось. Но внутри меня началось другое — ожидание. Ожидание звонка. Ожидание трёх дней в Сеуле. Ожидание того, что наша история, едва успев начаться, уже пережила разлуку и готова была писать свою следующую главу. Я вышла из самолета, вдыхая свежий воздух после замкнутого помещения. Впереди был день рождения отца, домашний уют и необходимость снова надеть маску дочери, которой можно гордиться, спрятав глубоко в сердце свою тайну по имени Бан Кристофер Чан. Я думаю, не стоит им рассказывать ни про тайфун, ни про мое знакомство. Только если сестре. Как минимум, я не знаю точно, напишет он мне или нет. Семья встретила меня замечательно. Крепче всего у меня были отношения со средней сестрой – она всего на пять лет младше меня, и все ее школьное и мое университетское время мы постоянно проводили вместе. Когда я переехала в Корею, стабильно каждые полгода она прилетала ко мне на пару недель или почти на все лето, а в остальное время мы регулярно переписывались. Совсем скоро моей прекрасной Йохи исполнится 21, и я очень надеюсь – когда возрастные ограничения для нее спадут, она останется благоразумной девушкой и не станет лезть в неприятности. Йохи встретила меня ещё на пороге, когда я даже не успела зайти в дом. Её длинные чёрные волосы были собраны в небрежный пучок, а в глазах светилось знакомое сочетание застенчивости и безудержной радости. — Сумин! — она почти прыгнула на меня, обвивая руками. — Привет, зайка, — я расцеловала её в щёку, отступая на шаг. — Выросла ещё, пока я отворачивалась? Или это мне в Корее все карликами кажутся? Она фыркнула, таща меня в гостиную. — Рассказывай всё. С самого начала. Мы рухнули на диван, и я принялась за свою версию. Приукрашенную, конечно. — Представляешь, этот тайфун! Деревья падали, как спички. И вот, иду я, а там мужчина поскользнулся, поранился. Ну, я, естественно, не могла пройти мимо. Я описала всё как лёгкое приключение, опустив кровь и панику, но вот про выдернутую ветку не смогла умолчать. Сделала акцент на том, как здорово было помочь, а не на том, как страшно было на самом деле. Я продолжала рассказывать и ждала её уточняющих вопросов, но Йохи просто смотрела на меня своим тихим, всевидящим взглядом. Она взяла печенье и медленно отломила кусочек. Она заметила, как вскользь я упомянула некоего парня-корейца, который тоже не смог пройти мимо. Она просто игриво дала мне понять, что видит больше, чем я говорю, и всё равно на моей стороне. — Да уж, — усмехнулась я, хватая печенье. — Все очень занимательно было, в общем. А где все остальное семейство? – Мама с Эллисон и Доёном по ярмаркам гуляют, ищут че-нить к ужину. А папу на работу вызвали, поэтому мама и занимается едой. Тогда я и решила, что тоже не буду терять время зря и схожу посмотрю на эту осеннюю ярмарку, может, тоже что-нибудь выберу к ужину – я люблю готовить – и как раз встречу свою толпу, пока Йохи откисает дома. Оказавшись на ярмарке, я тут же ощутила дыхание золотой осени — то самое, что щекочет нос пряным ароматом корицы и дымком жареных каштанов. Повсюду, куда ни глянь, громоздились рыжие тыквы причудливых форм, пучки сушёных трав источали горьковатый душистый запах, а вместо скамеек между прилавками стояли тюки сена, закрученные в забавные и интересные формы. Мой взгляд скользнул по пестрой круговерти и зацепился за небольшой шатёр в полосы белого и тыквенного цветов. От него веяло тишиной и тайной, резко контрастируя с общим весельем. Повинуясь внезапному порыву любопытства, я отодвинула тяжёлый полог и шагнула внутрь. Здесь было светло – в шатре были вырезы под окна, с прозрачной пленкой. В центре был круглый деревянный стол и два резных стула. В центре стола стояла тонкая свеча из закрученных трав, даже не горящая, а тлеющая. – Захотели узнать свою судьбу? – насмешливый, немного скрипучий голос раздался где-то позади меня. Обернувшись, я увидела на входе женщину лет 60-65. Ее внешность была довольно аккуратной и даже несколько аристократичной: благородная седина, волосы элегантно уложены в пучок, а передние пряди завитками спускались, обрамляя лицо. Лёгкий, ненавязчивый макияж под стать всем убранствам ярмарки. В руках у женщины был картонный стаканчик, от которого исходил пар и приятный тыквенно-пряный аромат. Понимая, что, скорее всего, это шатер гадалки, я решила – почему бы и нет, и кивнула. – Тогда смотри, есть некоторые правила. Нельзя спрашивать о мертвых, и никаких приворотов и остального я не делаю – только смотрю, на тебя, или на кого-то из знакомых. Могу заглянуть в будущее, но оно может постоянно меняться, и показанное будет лишь одной из многих развилок, – спокойно произнесла женщина, обходя стол и присаживаясь на стул на против, протягивая мне руку, чтобы я тоже села. Кофе она тут же убрала, разминая пальцы. – Тогда я хочу узнать что-нибудь из моего будущего, – слегка улыбнулась я, тоже садясь за стол. Некоторое время мы молчали, пока женщина, кажется, на ощупь считывала мои руки. Она держала мои ладони в своих, сминая мои пальцы. Если она не гадает по линиям на руке, через Таро или стеклянный шар, то что у нее за фокусы тогда? — Нехорошо, — нахмурившись, нарушила тишину гадалка. — Я вижу, несколько дней назад ты сделала выбор. Он дал более чёткое ощущение будущего. То, что я покажу, может случиться с бо́льшей вероятностью, чем кажется. Но другие пути всё ещё открыты. Я молчала, слушая её с лёгким скептицизмом. Ну, а чего я ждала? Что мне нагадают богатство и беззаботную жизнь? — Ты встретила мужчину недавно, — продолжила гадалка, прикрывая глаза. — Это был ветер. Сильный ветер. Он несёт за собой перемены для тебя и для него. Ты уже ступила на этот путь. Сойти с него будет сложно. «Банчан». Меня словно пронзила волна. Скептицизм, щекотавший меня на подкорке, начал отступать, уступая место интересу. — Я могу показать тебе один из самых вероятных вариантов твоего будущего. А откреститься от этого или быть внимательнее — решать тебе, — открыла глаза женщина. Я кивнула, готовясь услышать могущественную историю любви, которой позавидовали бы сказки. Хотя... скептицизм во мне не умер. Он прочно сидел в паре с сарказмом. — Закрой глаза и сожми мои ладони, — сказала гадалка, меняя свечу на столе на другую, тоже из трав. — Ты увидишь себя со стороны. Не пугайся. С сомнением глянув на свечу – А вдруг в ней галлюциногены? – я послушно закрыла глаза. Сначала ничего не происходило. Лишь бархатистая тьма под веками и далёкий, приглушённый гул ярмарки. Я уже начала терять терпение, но взяла себя в руки и успокоилась, решив, что тогда самое время дать просто глазам и телу отдохнуть. И тогда я увидела. Я увидела себя же, со стороны, и эта картина заставила волосы встать дыбом. Я стояла на коленях на холодном, пыльном бетоне. На мне была моя любимая чёрная атласная рубашка с глубоким вырезом. Я могла рассмотреть каждую деталь: каждую ямку на шее, каждую выступающую ключицу, неестественную белизну кожи, натянутой над ними. Я видела изгиб груди, словно наблюдая за этим немного сверху. Голова этой-другой-меня была запрокинута вверх. Мой взгляд медленно, с со страхом пополз к её лицу. Подбородок был вздёрнут — не горделиво, нет. В этом жесте читалась отчаянная мольба, смешанная с последними остатками гордости. В уголке рта темнел кровоподтёк. Губы были иссушены, потрескались, слегка приоткрытые, будто мне не хватало воздуха, и в их бледных заломах я видела немой стон. С замиранием сердца, с каждым ударом которого в висках отдавалась боль, я перевела взгляд на её глаза — на свои глаза. И прочла в них адскую смесь. Дикий, неподвластный страх, стёрший всё привычное с моего лица. Немую, отчаянную мольбу, обращённую в пустоту. И искру. Искру борьбы, последний, крошечный бунт, упрямое нежелание духа сломаться, где-то глубоко внутри, но такую живую, что если залезть в душу поглубже, ее можно было черпать совками. Глаза блестели от слёз, но ни одна ещё не пролилась, будто застыв в ожидании финала. Волосы были всклокочены, чёлка-шторка разметалась по лбу влажными, грязными прядями. — Ну что, лисичка, вот и итог твоих провокаций, — прозвучал голос откуда-то сзади. Он был лишён для сегодняшней меня всяких характеристик — ни тембра, ни пола, ни возраста. Просто голос, будто исходящий из самой пустоты, обезличенный и оттого в тысячу раз более жуткий. И тогда я увидела, как из темноты к той-мне тянется рука. В пальцах сжимался электрошокер, и его контакты холодно поблёскивали в отсветах невидимого источника света. Другая я, на коленях, жмурится, всё её тело сжимается в ожидании удара, мускулы на шее напрягаются до дрожи. И я почувствовала это на собственной коже, на ребрах. Резкий, жгучий разряд, прожигающий плоть, сковывающий нервы и сжимающий горло, что не вдохнуть, ни закричать. Я вскрикнула, с силой вырвала свои руки из цепких ладоней гадалки и резко открыла глаза. – Это что, черт возьми, было сейчас? – ошарашенно прикрикнула на женщину я, инстинктивно прижимая руку к рёбрам, где только что чувствовался разряд. Ничего не было, лишь лёгкое покалывание. Гадалка сидела на месте, и она бы никак до меня не дотянулась. Испуганно закрутившись, я осмотрела весь шатер и содержимое своей сумки – никого нет, ничего не пропало. Неужели... Это действительно были ощущения из будущего? – Тебе нужно быть осмотрительнее. Ваша неосторожность может погубить вас обоих. Вылетев из этого шатра, как ошпаренная, я постаралась отдышаться. Сердце всё ещё колотилось, а на рёбрах будто оставался призрачный ожог. «Ерунда, — твёрдо сказала я себе. — Усталость, недосып, стресс». Но образ другой себя, униженной и испуганной, не хотел отпускать. Мне нужно было взять себя в руки. Семья. Они всегда мной гордились — их дочь, врач, самостоятельная и успешная. Я не могла позволить им увидеть меня испуганной. Я не хотела их тревожить. Да и с чего бы? У нас тёплые, но ровные отношения; мы любим друг друга, но я давно привыкла справляться со своими проблемами сама. Я глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла навстречу знакомым голосам. Мама, Эллисон и Доён махали мне у прилавка с сырам — Сумин! Ты приехала. Иди сюда, помоги выбрать! — крикнула мама. Её лицо светилось радостью. Я подошла, автоматически улыбаясь, и пока мы выбирали сыр, моя левая рука сама потянулась к карману джинсов. Пусто. Ни вибрации, ни загоревшегося экрана. Чан не написал. За ужином было шумно и вкусно. Папа хвалил мою карьеру, мама беспокоилась, что я мало ем и слишком много работаю. Я кивала, смеялась над шутками Доёна, но часть моего внимания была там, в Корее, у молчащего телефона, который лежал в кофте на спинке моего обеденного стула. — Смотри, какая ты стала знаменитость, — подмигнула мне Йохи, пока мы мыли посуду. — Все только о тебе и говорят. — Да уж, — откликнулась я, споласкивая тарелку. — Самая скучная знаменитость на свете. Перед сном я ещё раз проверила телефон. Ничего. Только группа в вотсапе с коллегами и спам. Я положила его на тумбочку и выключила свет. Так как моей комнаты уже давно в этом доме не существовало, я спала с Йохи. Она весь остаток вечера прожужжала мне уши про своего нового парня, как она досмотрела "Волчонка"... И она уснула, даже не смыв макияж. Устало поднявшись с кровати, я смочила пару ватных дисков и палочек мицеляркой, аккуратно стирая с глаз и лица Йохи все, что она нарисовала. Сначала палочкой ее стрелки и межресничные участки, а потом диском тоналку и все остальное, что она наносила. Йохи продолжала мирно спать, и я присоединилась к ней. Сон был коротким и прерывистым, будто кто-то всё время тихо тыкал меня в бок. В шесть утра я сдалась, поднялась с постели и, бросив взгляд на спящую Йохи, босиком вышла на кухню. Тишина в доме была густой, почти осязаемой. Идеальное время, чтобы занять руки и не дать мозгу снова унестись в те темные коридоры и шатры. Я включила кофемашину — мой главный союзник в этой жизни — и принялась за яичницу. Не просто яичницу, а целый ритуал: мелко нарезанные помидорки черри, которые лопались на сковороде, источая сладковатый пар, тонкие ломтики вареной колбасы, зелень, перетертый сыр. Простые, почти примитивные действия — разбить яйцо, посолить, протыкать — успокаивали. Здесь, на кухне, всё было подконтрольно мне, будто я царь и бог. Никаких непредсказуемых тайфунов, гадалок и молчащих телефонов. Первым на запах кофе прибрёл Доён, сонный, в помятой футболке. — Ты тут как генерал перед наступлением, — хрипло проворчал он, плюхаясь на стул. У-у-у, у кого-то всё ещё ломается голос. — А ты как рядовой, проспавший подъём, — парировала я, ставя перед ним кружку с чёрным кофе. – Тебе всего 15, а кофе хлещещь не меньше нашего с мамой. Эллисон тоже уже на него подсела, да? – Конечно, она же у нас "самая лучшая девочка", для нее нет запретов, – закатил глаза Доён, отпивая кофе. И тут же скривился, – Ты давно без сахара пьешь? Я усмехнулась, передавая ему сахар. Да, ситуация такая, что Эллисон была самая поздняя, мама родила ее в 35, через кесарево из-за обвития пуповиной на две недели раньше срока. Поэтому с ней она до сих пор носится, как с самым ценным из детей.

(Маме 47 - Сумин 26 (родила в 21), Йохи 21 (родила в 26), Доену 15 (родила в 31) Эллисон 12 (родила в 35)

Потом подтянулась мама, уже причёсанная и улыбающаяся. — Сумин, дорогая, тебе бы отдыхать, а не завтрак нам готовить! — Так лучше, — честно ответила я, перекладывая яичницу по тарелкам. — Давно я не готовила для семьи. Последними влетели Йохи и Эллисон, словно два взъерошенных воробья. Кухня наполнилась гомоном, звоном ложек и вилок. Все ели, хвалили, смеялись. Я наблюдала за этой картиной, за этим тёплым, шумным хаосом, который я сама же и создала. И на несколько минут это сработало. Я растворилась в роли старшей дочери, которая всех накормила. Остальные мысли отступили на второй план, придавленные простым и ясным чувством — я дома. Но когда я пошла за добавкой кофе, мой взгляд снова машинально скользнул к экрану телефона, лежащему на столешнице. Он был тёмным и безмолвным. И в самый разгар семейного утра это молчание показалось самым громким звуком на свете. Завтрак плавно перетек в неспешные субботние ритуалы: папа с мамой засели в телефоны – у них там была какая-то мультиплеерная игра, а младшие погрузились в свои занятия – уроки, игры по сети, переписки. Я мыла посуду, глядя в окно на осенний сад. Эти несколько часов были как мягкое одеяло, наброшенное на плечи после долгого пути. Но под ним всё равно знобило. Всё это время телефон лежал на столе, чёрный и безмолвный экран стал фоном для моих мыслей. «Он занят, — твердила я себе. — У него концерты, репетиции, перелёты. Ты же сама всё понимаешь». Разум понимал. А сердце сжималось от колючей тишины. Следующим вечером, за ужином, царила уже лёгкая, сладкая грусть предстоящего отъезда. — Напиши, как прилетишь, — попросила мама, обнимая меня на прощание у порога. — Обязательно, — я прижалась к ней, вдыхая знакомый запах. Йохи прошептала на ухо: — Если тот кореец напишет — скидывай скриншоты! Я только покачала головой с улыбкой.

***

Самолёт в Сеул вылетал поздно вечером 6 ноября. Длинный перелёт предстояло провести в размышлениях. Я пристроилась у иллюминатора, глядя на удаляющиеся огни Сиэтла. Впереди был не просто другой город. Впереди была неопределённость. Работа, квартира, привычная жизнь... и звенящая тишина, которую предстояло чем-то заполнить. Самолёт тронулся с места, и я закрыла глаза. Оставалось только ждать. Ждать посадки. Ждать утра. Ждать, когда безмолвный экран наконец оживёт. Или не оживёт. А пока — только гул двигателей и билет в один конец, обратно в свою привычную реальность. Возвращение в Сеул было похоже на резкое погружение в ледяную воду. Не было плавного перехода — только щелчок замка в собственной пустой квартире и гулкая тишина. Телефон молчал. Утром седьмого ноября, через три часа неглубокого, прерывистого сна, я уже стояла в поликлинике перед очередью из двадцати человек. Первая смена — амбулаторный конвейер. Мой мир сузился до рентген-снимков, щелчка ножниц, разрезающих гипс, и кисловатого запаха антисептика. Все, приходящие ко мне, либо нуждались в накладывание гипса, либо во вправлении вывиха, назначении обезболивающих. — Следующий! Между пациентами, пока медбрат готовил гипс, я на секунду опускала руку в карман халата. Пусто. Ни вибрации, ни случайного уведомления. К обеду я перестала проверять. Адреналин от приезда и тревожное ожидание окончательно выцвели, сменившись тягучей, знакомой усталостью. Мозг отказывался думать о чём-либо, кроме подвывиха лодыжки у школьницы и сложного перелома лучевой кости у пожилого мужчины. Единственное радовало – медбрат был опытен, и в моментах перерывов даже приносил мне чай.