Railway: Ветер перемен

Следующие два дня прошли максимально необычно, я бы даже сказала – слишком спокойно и отчужденно. Возможно, это и правильно, нужно было, чтобы эти эмоции улеглись, все обдумать и осознать. Вчера я посвятила практически весь день прогулке – ураган уже стих, оставляя за собой множество поломок и, судя по официальным данным, трое погибших и более 600 раненных. Я бродила по улицам, вновь ставшим привычно суетливыми, и ловила себя на том, что в толпе прохожих ищу его профиль. Вечером я пару раз прошлась по этажу, останавливаясь у знакомой двери. Из-за неё доносились приглушённые звуки музыки, обрывистые фразы на корейском, смех и споры — кипела работа, жизнь, в которой сейчас не было места для меня. Я так и не постучала. Не в моих правилах настаивать, когда человек ясно даёт понять, что занят. Вернувшись в номер, я села с блокнотом и составила план на оставшиеся дни. Мой отпуск подходил к концу, но ещё оставалась небольшая пауза. Четвёртого ноября мой рейс вылетал из Тайваня — я обещала родителям навестить их в Штатах, это был день рождения отца. А шестого числа мне нужно было возвращаться в Корею, обратно в больничную рутину, к моим пациентам, к моей настоящей жизни. Получился странный, зыбкий мостик между двумя мирами: сегодня и завтра — Тайвань, ожидание концерта и призрачный шанс на «после». Я закрыла блокнот. До концерта оставалось всего ничего. До «после» — целая вечность. Вечер второго ноября застал меня за ленивым времяпровождением на кровати. Тикток, видео из него и прохождение разных масок... А в голове проигрывались десятки сценариев завтрашнего дня, и ни один не казался убедительным. Вдруг тишину разрезал сдержанный, но чёткий стук в дверь. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в пятки. Я знала, кто это. Только один человек мог стучать в это время. Никакая уборка не пришла бы, доставки тоже... Значит, точно он. Открыв, я увидела его. Бан Чан стоял в коридоре, в просторном худи и трениках, с наушниками на шее. Он выглядел уставшим, но собранным. — Привет, — мы сказали это одновременно, и неловкость повисла в воздухе густым туманом. — Входи? — наконец выдавила я, отступая от двери. — Нет, я ненадолго. — Он провёл рукой по затылку. — Просто... хотел отдать тебе это. Он протянул мне бейдж с надписью «BACKSTAGE». Пластик был тёплым от его пальцев. — Чтобы ты могла пройти за кулисы... после концерта. Если... захочешь. Только я оставил его без имени, так как... Понял, что всё ещё не знаю его. — Спасибо, — я взяла бейдж, и наши пальцы едва коснулись. Искра пробежала по коже, будто мы не виделись два года, а не два дня. От его слов по моему лицу расплылась хитрая, лисья улыбка. — Тогда после концерта увидимся, и узнаешь. Сохраню интригу. У тебя всё готово? — Вроде того. Репетиции выматывают. — Он переступил с ноги на ногу, избегая моего взгляда. — Прости, что пропал. График... — Я понимаю, — мягко прервала я. — Ты же говорил. Наступила пауза, ещё более тягостная. Казалось, мы стали двумя подростками на первом свидании. — Я очень хочу увидеть тебя после, — вдруг выпалил он, и его уши заметно покраснели. — Чтобы поговорить. Увидеться. Без... всего этого. — Он мотнул головой, словно отгоняя воспоминания о тайфуне, крови и том безумном поцелуе. Потом он посмотрел на меня прямо, и в его глазах читалась та же неуверенность, что гложила меня все эти дни. — И все вместе поедем обратно. Всё равно нам потом возвращаться в один номе... — он резко замолк, глаза расширились от ужаса, и он тут же поправился, прокашлявшись, — в один... отель. Тишина. Его оговорка повисла в воздухе, гулкая, как удар гонга. Он покраснел до корней волос и потупил взгляд, безнадёжно пытаясь собрать остатки достоинства. Я тоже чувствовала, что краснею, и желудок с лёгкими сжимаются. Но не от смущения... Очень было трудно не рассмеяться и сдерживать улыбку, но она все равно ползла, как бы я ни зажимала губы. Я не смогла сдержать улыбку. Широкую, неподдельную. Вся неловкость момента вдруг растаяла. Наконец, этот порыв стал неудержим – и я расхохоталась, во все горло, до жжения в груди и слез из глаз. Я даже чувствовала, как моя шея напряглась от того, что я не могла остановить поток смеха. Это было так комично и неловко, но я не могла остановиться. Уже задыхаясь сквозь смех, я постаралась прикрыть лицо руками, чтобы хоть как-то успокоиться. — В один отель, — тихо подтвердила я, вытирая слезы от смеха и давая ему понять, что всё в порядке. Он тоже стоял напротив, сжимая ручку двери и глупо, по-мальчишечьи улыбаясь. Кажется, моя реакция развеяла всю неловкость и серьезность "оговорки". Я сделала глубокий вдох, пытаясь принять серьезное выражение лица. Чтобы дать ему понять, что я всё поняла. Но улыбка так и не сходила с лица. — Я буду. После концерта. Он тоже уже улыбался, наблюдая за тем, как я поймала "смешинку". Он смотрел на мою вздувшуюся от напряжённого смеха венку на лбу, на покрасневшее от недостатка воздуха лицо... И ему тоже хотелось рассмеяться. Он и мог бы, если бы не был слишком усталым и смущённый собственной выходкой. Но улыбку спрятать тоже не получилось – когда я смеялась с ситуации, он улыбался с моей реакции. — Тогда... удачи завтра. — Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути обернулся. — И... спокойной ночи. — Хорошей ночи, Чан. Когда дверь закрылась, я прислонилась к ней лбом, всё ещё сжимая в руке тёплый бейдж. Оговорочка по Фрейду. Так вот о чём он думал все эти дни в перерывах между репетициями. Негодник. Улыбка и беззвучный, словно выбиваемый из лёгких смех, снова настигли меня. Я даже не знаю, из-за чего я словила такую реакцию, но она точно избавила нас с Чаном от неловкого положения. Я положила бейдж на тумбочку, рядом с билетом на концерт. Завтра. Уже завтра. Всё это — и безумие тайфуна, и жгучие поцелуи, и эта смешная, неловкая оговорка — должно было обрести какой-то итог. Или, наоборот, стать настоящим началом. Впереди была сплошная неизвестность, и я даже не могла строить никаких догадок – плана "А" не было даже в помине, и я не знала, чего ждать и как действовать. Но больше пугало не отсутствие "А", а наличие "Б", к которому при определенных обстоятельствах мне придется перейти – просто оставить все здесь, как сладкий из снов, и жить дальше. Отметить с семьёй день рождения отца, вернуться на работу к операционному столу... И жить дальше, будто все это было лишь игрой воспалённого разума.

***

Толпа гудела под сводами арены, как разбуженный улей. Я стояла далеко от сцены, в море светящихся браслетов, где лица сливались в одно пятно. Идеальное место, чтобы раствориться, стать призраком. «Он меня тут точно не увидит», — промелькнула мысль, и в груди заныло странное чувство — помесь облегчения и досады. Гаснущий свет и оглушительный рёв толпы вырвали меня из раздумий. Сердце ёкнуло и заколотилось в унисон с первыми ударами баса. И вот они. Он возник на сцене не как человек, а как сгусток энергии. Взрывной, точный, абсолютно владеющий пространством. Это был не тот Бан Чан, что смущённо краснел у моей двери. Это была икона, звезда, божество для тысяч кричащих людей. И на мгновение я почувствовала себя идиоткой. Что я вообще здесь делаю? Какое «после» может быть между этим богом сцены и мной, затерявшейся в толпе? Он снова ощутился для меня недосягаемым, но... Более чуточку прекрасным и желаемым, чем это было до личной встречи с ним. Теперь мне хотелось быть ближе. Но именно сейчас я ощущала каждой клеточкой тела, что ближе, чем на таком огромном расстоянии от него, я быть просто не смогу. Но потом, в промежутке между песнями, пока другие участники говорили с залом, он подошёл к краю сцены. Он поднёс руку к глазам, щурясь от прожекторов, и его взгляд медленно скользнул по рядам. Он не просто махал фанатам. Он искал. Его лицо было сосредоточенным, почти напряжённым. Он вглядывался в дальние сектора, туда, где царила тень, и его взгляд на секунду задержался на моём секторе. Сердце упало и подпрыгнуло одновременно от какого-то странного чувства ожидания и предвкушения. А потом его взгляд ушёл дальше, скользнув по другим лицам, другим поднятым телефонам. И я поняла. Это была не встреча взглядов. Это была иллюзия, порождённая моим собственным желанием. Он не видел меня. Он не мог меня увидеть. И вот тут накатило. Тяжёлой, свинцовой волной. Сомнения, которых я так старательно избегала все эти дни, наконец настигли меня здесь, под оглушительные залпы музыки. Режим самокопания было не остановить, и загрузка фактов, как мне казалось, логичных, если исключить эмоциональную вовлекающую, был таков: · Факт №1: Он — айдол на сцене. Я — одна из тысяч в толпе. Пропасть. · Факт №2: Наше «приключение» длилось считанные часы. Мираж. · Факт №3: Он исчез на два дня, погружённый в свою реальную, важную жизнь. Призрак. · Факт №4: Этот бейдж у меня в кармане — всего лишь вежливый жест. Протокол. Вежливость. Что я вообще себе нафантазировала? Что ветер тайфуна и адреналин от спасения незнакомца могли породить что-то настоящее? Это было просто ЧП. Экстремальная ситуация, в которой два человека инстинктивно тянутся друг к другу для выживания. А сейчас ЧП закончилось. Вернулась обычная жизнь, где у него есть мир, а у меня — место на заднем ряду. Он пел, улыбался, отдавал всю свою энергию залу. И с каждой секундой я чувствовала, как наша связь, казавшаяся такой прочной там, в номере, истончается и рвётся под напором этой суровой реальности. Он был прекрасен, как далёкая звезда. И так же недосягаем. Прекрасный образ, и вдохновляющая душа, на которые можно только молиться издалека. Завораживающие песни, а исполнение и танцы такие... Что экстрасистолия обещала место быть от его действий. Я стояла, разрываясь между восторгом от шоу и холодным, тошным ужасом от мысли, что сейчас всё закончится, и я уйду отсюда, так и оставшись для него просто тенью в толпе. Бэкстейдж после концерта? Скорее всего, он будет завален работой, людьми, и у него не найдётся ни секунды для той самой «не просто» девушки, которую он всё равно не разглядел в толпе. Просто развернуться и уйти. Выбросить этот дурацкий бейдж в ближайшую урну. Стереть эти несколько дней как странный, интенсивный сон. Вернуться в свой номер, собрать чемодан и улететь в Америку к родителям, в обычную, предсказуемую жизнь, где нет этих сумасшедших эмоциональных качелей. Не дать снова себе быть уязвимой. Это было бы так просто. Так безопасно. Зачем добровольно идти и ждать очередного подтверждения своей незначительности? Чтобы увидеть его окружённым свитой, кивающим мне из вежливости, с пустым взглядом человека, уже переключившегося на следующую задачу? Но тут, сквозь рёв толпы, в памяти всплыл его голос. Тихий, без притворства, каким он был в номере, когда держал меня за руки. «Я не хочу, чтобы это было просто... на пике адреналина. Ты не просто... Ты понимаешь?» И его смущённое лицо после той оговорки. И его слова: «...всё равно нам потом возвращаться в один номе... отель». Это не могло быть игрой. Так не играют. Так не должен играть он – лидер, пример для подражания не только своим мемберам, но и миллионам фанатов. Эта мысль была крошечным, тлеющим угольком в ледяном ветре моих сомнений. Но её было достаточно. Он что-то придумает. Он сказал. Он, который на сцене был богом, а в номере — просто уставшим и смущённым парнем, попросил дать ему шанс. И я обещала. Даже если приду и стану выглядеть просто наивной дурой, которая поверила в магию моментов... Я переживу этот позор. У меня хотя бы не будет недосказанности перед самой собой, чтобы и дальше теряться в сомнениях. Концерт близился к финалу, а моё сердце колотилось уже не от музыки, а от страха и упрямой, безумной надежды. Снова эта карта высшего суда, что я выбрала тогда в баре, должна была разыграться. И решить мою собственную судьбу. Пойду я по неизвестному плану "А" или ускоряю наступление плана "Б". Оставалось только ждать, в какую сторону склонится чаша. Оглушительные финальные аккорды растворились в оглушительном же рёве толпы. Свет зажёгся, и мир превратился в бурлящий поток людей. Некоторые ещё стояли, пытаясь высматривать, что же происходит там, за сценой. Но многие... в страхе не успеть доехать обратно тут же ломанулись к выходу, пихаясь, толкаясь, наступая другим на ноги. Я стала крошечной щепкой в этом потоке. Меня относило потоком людей назад, задевали локтями, наступали на ноги. Каждый шаг в сторону служебного входа давался с боем, будто сама вселенная сопротивлялась, не желая отпускать меня к нему. «Это знак», — язвительно шептал внутренний голос, пока я буквально продиралась сквозь стену из спин и рюкзаков, пытаясь лавировать между фанатами, чтобы не задеть ни их, ни себя. — «Тебе тут не рады. Ты мешаешься под ногами. Как и в его жизни». Я крепче сжала бейдж в руке, ощущая, как пластик впивается в ладонь. А что, если он просто забыл? Забыл отдать распоряжение охране. Забудет о нашем разговоре во всем этом круговороте интервью, поздравлений, приготовлений. Уставший, но единый со всей командой. Я буду стоять у входа, как дура, а охранник будет смотреть на меня с жалостью и говорить «No admittance». Но вот я увидела заветную табличку «Artists Only» и двух суровых мужчин в чёрном. Сердце ушло в пятки. Я, красная, взъерошенная, пропахшая чужим потом, протянула им свой пропуск. Один из них взял его, изучая так, будто держал в руках государственную тайну. Мгновение показалось вечностью. Потом он кивнул, отодвинул барьер и пропустил меня в другой мир. Здесь пахло потом, металлом и статикой от аппаратуры. Не сказать, что я впервые бываю позади сцены, но здесь... Было все гораздо масштабннее. Вокруг сновали техники, катая груды оборудования, менеджеры говорили на бегу по рациям. Это был не гламурный бэкстейдж из кино, а штаб после битвы. И я снова почувствовала себя чужой. Не в своей тарелке. Затерянной. Я прижалась к стене, стараясь никому не мешать, и просто смотрела на этот хаос. Рассматривала огромные механизмы, встроенные позади в сцену, созданные рабочими конструкции из холодного металла... Для... А для чего? Когда в моем городе проходили выступления, и меня пускали в закулисье, такие махины были собраны для операторов. Взгляд метался в небольшое подобие гримёрки – просто система с вешалками и сменной одеждой... И в этот самый момент, будто почувствовав мой блуждающий взгляд, он обернулся. Чан стоял в окружении своей команды, с полотенцем на шее, волосы были мокрыми от пота, лицо сияло от усталости и счастья. Он что-то говорил, улыбаясь, и его взгляд, скользя по комнате, наткнулся на меня. И всё остановилось. Шум стих. Его улыбка не исчезла, но смягчилась, стала другой — не для камер или фанатов, а какой-то... глубокой и частной. Он не помахал, не крикнул. Он просто смотрел. Смотрел так, словно отыскал в этом хаосе единственно важную точку отсчёта. И в его глазах не было ни капли удивления. Было лишь одно — узнавание. И облегчение. Я неловко подняла руку на уровне глаз и пару раз помахала, не подходя. Просто поздороваться издалека – тоже вариант. Но вот что дальше делать? Как минимум, я обозначилась, что пришла, но он занят. Возможно, минут десять постою ради приличия... И уже вернусь в отель. Однако, даже когда я уже опустила руку, Чан медленно, не отрывая взгляда, начал пробираться ко мне, и чаша весов моей судьбы наконец качнулась, с грохотом обрушив все мои страхи и сомнения. Неужели у плана «А» есть шансы выжить? Он остановился в двух шагах. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах сцены — пудры, пота и металла. Тени под его глазами слегка размазались, придавая вид настоящего рокера. – Ты пришла, — его голос был хриплым от трёхчасового вокала, но в нём слышалось щемящее облегчение. Вместо ответа я просто кивнула, понимая, что все заранее заготовленные фразы разлетелись в прах. — Меня зовут Чан, — сказал он, и в его глазах мелькнула тень той самой мальчишеской улыбки. — Кажется, пришло время наконец это выяснить. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как под его взглядом тают последние льдинки страха. Назвать своему корейское имя сейчас... это было всё равно что вручить ему последний, самый сокровенный ключ от себя. – Сумин, — выдохнула я, и прозвучавшее на родном языке имя показалось невероятно хрупким. — Рейн Сумин Шепард. Он несколько секунд просто молча смотрел на меня, будто заново собирая в голове образ — врач, спасатель, смеющаяся девушка — и накладывая его на это простое, исконное имя. – Сумин, — наконец произнёс он, и мое имя в его произношении, с мягкой, почти неощутимой интонацией, прозвучало как самая большая тайна и самое прямое признание одновременно. — Я обещал, что мы поговорим, — он оглянулся на продолжающуюся вокруг суматоху. — Но не здесь. Пойдём. Он не взял меня за руку, но его жест — ладонь, указывающая путь вглубь коридора, — был полон такой уверенной нежности, что не оставалось сомнений. — Куда? — успела я спросить, тут же следуя за ним, как за поводырем, и стараясь не отставать, чтобы услышать, что он говорит. — Туда, где тихо, — он обернулся, и в его глазах вспыхнули те самые огни, что я видела на сцене, только теперь они горели исключительно для меня. — Нам нужно обсудить твой отъезд. И... мои планы на наше «после». Он приоткрыл дверь в небольшую, загромождённую коробками с водой и аппаратурой комнату, пропуская меня вперёд. Дверь закрылась, и наступила относительная тишина, нарушаемая лишь глухим гулом снаружи. Он облокотился о стол, снял с шеи мокрое полотенце и выдохнул, впервые за вечер позволия себе выглядеть по-настоящему уставшим. — Итак, Сумин Шеппард, — он произнёс мое имя с лёгкой улыбкой, будто продолжая пробовать его на вкус. — Ты улетаешь. Расскажи мне про этот график, который не оставляет нам шансов. Его тон был лёгким, но взгляд — предельно сосредоточенным. Он перешёл к делу без лишних предисловий. — Четвёртого ноября у моего отца день рождения в Штатах. Я обещала быть, — начала я, чувствуя, как звучит эта железная логика. — Шестого числа мой рейс в Сеул. А седьмого я выхожу на смену. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг ко мне, перечисляя по пальцам, словно сверяясь с внутренним расписанием. — Четырнадцатого, шестнадцатого и семнадцатого — концерты в Токио. Потом, до выступления в Маниле двадцать третьего... есть окно. Мне нужно быть на саундчеке в Маниле двадцать второго. — Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула та самая искра стратега, которая видна на репетициях. — Это значит, что я могу прилететь в Сеул... ну, скажем, девятнадцатого. И быть с тобой до двадцать первого. Три дня. Он снова сделал паузу, держа меня в фокусе своего тёмного, серьёзного взгляда. — Я знаю, что это не вечность. Это даже не неделя. Но это — начало. Так вот я и спрашиваю... — он был уже в сантиметре от меня, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Если я прилечу в Сеул девятнадцатого ноября... Встретишь ли ты меня там? Его вопрос повис в воздухе, напряжённый и беззащитный. Вся его уверенность, все расчёты и планы сводились теперь к этому единственному ответу. — Да, — моё слово прозвучало тихо, но абсолютно чётко. — Буду ждать. Облегчение, озарившее его лицо, было таким ярким, что в крошечной комнате будто стало светлее. Он не сдержал широкой, мальчишеской улыбки, от которой на мгновение пропали все следы усталости. И вот тогда возникло Это. Неловкая, густая пауза, в которой мы просто смотрели друг на друга. Мой взгляд непроизвольно скользнул к его губам. Я вспомнила их текстуру, их тепло, их власть сносить крышу. Воздух зарядился статическим электричеством. Поцелуй меня, — просила каждая клетка моего тела. Сотри все эти дни сомнений одним прикосновением. И он... почувствовал это. Я увидела, как его взгляд потемнел, как он тоже перевёл его на мои губы и замер. Его пальцы сжались, будто он физически сдерживал порыв. Он видел моё желание, читал его как открытую книгу, и его собственное отвечало ему. Но вместо этого он с силой выдохнул и с сожалением покачал головой, едва заметно, только для нас двоих. — Не здесь, — тихо прошептал он, и в его голосе была обещание и сожаление. — Не сейчас. Слишком много... глаз. Он был прав. За тонкой дверью копошился весь его рабочий мир, и один неверный шаг мог стоить ему дорого. Эта вынужденная осторожность была ещё одним напоминанием о пропасти, которую предстояло преодолеть. — Подожди меня тут, — он указал на диван в углу, заваленный вещами. — Я быстро, только самые необходимые вещи, и тогда... — он многозначительно посмотрел на дверь, — ...тогда мы все вместе пойдём в отель. Я присела на диван, понимая, что под фразой "все вместе" понимается, конечно же, и наличие остальных участников. Вздохнув поглубже, я стала настраивать себя на эту мысль, чтобы при официальном знакомстве не растеряться. Примерно через сорок минут дверь распахнулась. Первым на пороге появился он, уже переодетый в просторный худи. А за его спиной — все остальные. Феликс, Хёнджин, Чанбин... все семеро, которые пару дней назад с любопытством разглядывали меня в его номере. Щеки слегка покраснели, когда я поняла – "в его номере" могло звучать двусмысленно, и чего бы они там ни надумали... — Ребята, — Чан произнёс это твёрдо, положив руку мне на плечо. Знаком собственности. Защиты. Представления. — Это Сумин. Наступила секунда тишины, но она длилась ровно до того момента, как Ли Ноу не шагнул вперёд, его глаза округлились от любопытства. — О! Наконец-то! — воскликнул он, и прежде чем я успела среагировать, он обнял меня — быстро, дружески, но очень тепло. — Спасибо тебе, — он прошептал мне на ухо так, чтобы слышали только мы, и тут же отступил, сияя. Чан закатил глаза, но в уголках его губ играла улыбка. Это стало сигналом для остальных. Хёнджин тут же подхватил, скрестив руки на груди с преувеличенно-серьёзным видом, но с хитринкой в глазах: — Значит, это ты та самая девушка, что спасла кого-то прямо под ураганом? Чан тут только о тебе и твердил. «Она сделала жгут из шарфа, она говорила на трёх языках... Она такая смелая» — он передразнил голос Чана, заставляя того смущённо провести рукой по затылку. Феликс мягко оттолкнул Хёнджина, протягивая мне руку для изящного рукопожатия. — Не слушай его. Привет, Сумин, я Феликс. Очень приятно наконец встретиться по-настоящему. — Его улыбка была самой обезоруживающей, и он посмотрел на Чана с одобрением. — Он был... ну, очень сосредоточен последние дни на репетициях, особенно.. в танцах. Я понимаю, почему. Чанбин стоял чуть поодаль, наблюдая с мягкой, аналитической улыбкой. Он кивнул мне, когда наш взгляды встретились, — молчаливое, но весомое «добро пожаловать». Джисон подошёл последним, его взгляд был самым внимательным и проницательным. — Ты оказалась очень храброй, — сказал он просто, и в его словах не было лести, только констатация факта. — Рад, что всё обошлось хорошо. Сынмин и Чонин, самые молчаливые, просто улыбались сзади, но их взгляды были доброжелательными. Атмосфера была не просто вежливой — она была... Принимающей. Мои глаза задержались на Чонине – его улыбка была странной. Словно коварно-радующейся, будто он рассмотрел некий "the same fox-vibe" под всем этим натиском, и хитрые глаза теперь буквально изучали меня после всех рассказов лидера обо мне. Я ответила такой же молчаливой улыбкой с прищуром. Я чувствовала, как горит лицо, но на душе было невероятно светло. Они не просто знали о моём существовании. Они знали историю. И судя по их реакциям, Чан преподнёс её в очень лестном для меня свете. — Ну что, пошли? — Чан, наконец, перебил этот поток внимания, снова положив руку мне на спину. Его прикосновение теперь говорило: «Видишь? Всё в порядке. Они — мои, а значит, скоро будут и твоими». — Наш автобус ждёт. И наш общий ужин. И когда мы все вместе гурьбой вышли в коридор, я смогла выдохнуть. Сам небольшой автобус был с 8 местами сзади, и Феликс, не раздумывая, сразу запрыгнул на переднее сидение, чтобы никто ничего не делил. А вот место прямо рядом со мной занял Чонин, продолжая хитро наблюдать за мной, так что Чану пришлось сесть напротив и лицезреть это все. С другой стороны сел Минхо, подражая Йене, тоже с прищуром наблюдая за мной так, что мне стало смешно. – Отбираете у меня эту девушку, – со смешком на выдохе произнес Чан. Мне кажется, или не только мне послышался подтекст не «эту девушку», а «мою девушку»... Или я опять все накручиваю. – Так ты врач... – задумчиво откинул голову Чонин. – Может, нам очень нужен личный врач, сопровождающий нас в турах? Его коварная улыбка расплылась почти до ушей. Ребята подхватили эту тему, начиная шутливо разглагольствовать сначал о необходимости личного врача, потом перешли на шутки про личных поваров, и вообще, возить с собой в туры все наполнение своих квартир.