Railway: Ветер перемен

Адреналин постепенно начал сходить на нет, заполняя голову тревожными мыслями. Что это сейчас было? Вкус его губ всё ещё ощущался на моих, и я не могла отречься от этого чувства. Неужели я ввязалась в короткий трёхдневный роман? Или это была разовая акция под всплеском эмоций... А самое главное – с кем! Бан Кристофер Чан, черт побери. Засело надоедливое ощущение, что мне просто нельзя хотеть большего, хотя подобная эмоциональность всегда втягивала меня в пучину желаний.... Я крепче сжимаю руку Банчана, пока он ведёт меня к отелю под натиском ветра. Такая теплая, уверенная... И мягкая, как же не хочется ее отпускать. На этот жест он оборачивается ко мне, не сбавляя шага, и одаривает лёгкой улыбкой. – Все хорошо? Голова закружилась? – слова контрастировали с его видом. Будто мимикой хотел поддержать, а в голосе обеспокоенность. – Нет, все хорошо, – слегка смущенно улыбаюсь в ответ, но, похоже, мои слова совсем ничего не значили – потому что тут же он отступает на шаг назад, отпуская мою ладонь из своей, и уже двумя руками поддерживает за плечи. Так хотелось подобно ребенку, заныть "Нет, не отпускай руку", но я молча проглотила эту мысль. И теперь он почти что в обнимку заводил меня в отель, отпуская одну из рук, чтобы придержать дверь или нажать кнопку лифта. Пока мы ехали на этаж, я так хотела поднять тему произошедшего. Спросить, как же интерпретировать поцелуй, узнать, что он значит для самого мужчины. Но слова становились комом в горле, и я не смела произнести ни звука, разглядывая картинку на полу лифта. Из размышлений меня вывел другой момент – когда мы остановились, даже не дойдя до моего номера. – Я тогда пойду до своего, – слегка натянуто улыбнулась я, собираясь поблагодарить и попрощаться, но из объятий меня так и не выпустили. – Мой ближе, да и средства для обработки есть, – лаконично сказал он и открыл дверь, заводя меня за собой внутрь. Внутри были Феликс, Чанбин, Минхо и Чонин. Они все сидели перед телевизором - первые двое на полу, другие двое на кроватях. Они все играли во что-то на телевизоре, активно тряся и постукивая джойстики. – Йе-е-на, смотри, это же та самая кровавая спасительница, о которой Чан рассказывал, – Минхо ткнул локтем Чонина, и тут же, поднявшись, приветственно поклонился, – Приятно познакомиться! – У меня всего два вопроса – почему вы в нашем с Хваном номере, и где он сам? – с отцовской усмешкой вскинул бровь Банчан. Эта резкая смена обстановки – с природного кошмара на голодный поцелуй, а затем на почти семейный круг, в который я попала, – сводила с ума. Я снова была окровавлена, хоть и меньше, чем в прошлый раз, и мне было неловко. Ужасно неловко. Всего за несколько минут до этого его губы были на моих, а теперь я стояла перед его группой – испуганная, перемазанная кровью и абсолютно не готовая к такому знакомству. Сделав маленький шаг за спину Банчана, я попыталась стать невидимкой. – Хён с Сынмином вокалом занимаются, – произнес Феликс, повернув голову к лидеру, но не отрываясь от игры. – А Хан в зале. – Тогда прошу вас разойтись по номерам или уже пойти на обед, – слегка придерживая меня за плечо, сказал Чан, словно защищая от любопытных взглядов. – Ты сказал обед? – тут же расплылся в коварно-лисьей улыбке Чонин, откладывая джойстик. – Обед, спортзал, вокал, – что угодно, – внешне спокойно парировал Чан, но я чувствовала, как напряжены мышцы его спины под моей ладонью. Феликс нахмурился, переводя взгляд с телевизора на него. А прямо за ним стояла я. И хотя Ёнбок тщательно делал вид, что рассматривает лидера, а не меня, я поняла – он заметил. Заметил кровь на виске, испачканное ухо и волосы, потемневшие и слипшиеся в этом месте. Сделав вид (очень плохо), что ничего не видит, Феликс поднялся, собрал ребят и буквально вытолкал всех за дверь. – Часа через полтора вернёмся! – дверь захлопнулась. Мы остались наедине. Тишина после их ухода стала почти осязаемой. Я стояла, чувствуя, как горит лицо, и мне хотелось лишь одного – исчезнуть в своем номере, как в прошлый раз. Смыть с себя всё: кровь, стыд, эту дурацкую уязвимость. Чан мягко взял меня за локоть и подвел к кровати. – Садись, – его голос прозвучал тихо, но настойчиво. Пока я опускалась на край, он уже доставал из шкафа аптечку. – Может, я все же к себе пойду? – выдохнула я, сгорая от неловкости. Чтобы вы понимали – я всегда была старшей. Той, кто заботится, а не о ком заботятся. Я всегда помогала, ухаживала, обрабатывала ранки, слушала и пальпировала сестер и брата, когда те заболевали. Заправляла ингаляторы, уговаривала принимать микстуры, приносила витаминные продукты. Подкидывала им деньги, решала проблемы, наказывала обидчиков, объясняла школьную программу и помогала с домашними заданиями, укладывала спать... Этот список станет бесконечным. И я привыкла заботиться о других, и уж тем более о себе самой. Поэтому проявление заботы со стороны кого-то... Словно открыто быть слабой, принимать помощь – это заставляло меня чувствовать себя беззащитной. Неправильной. – Так что, я пойду? – снова спросила я, пытаясь натянуть подобие улыбки. Той самой, которая должна сделать вид, что все в порядке. Он же не станет сам это делать, правда? В ответ Чан присел на корточки передо мной, опустившись так, чтобы оказаться ниже уровня моих глаз. Его взгляд был мягким, но твердым. – Так, – он осторожно отодвинул прядь волос с моего виска. – Как врач, скажи-ка мне, какие могут быть симптомы при травме височной области? Его прикосновение было таким бережным, а голос таким спокойным, что мой внутренний барьер начал медленно таять. Я вздохнула, отводя взгляд в сторону, собираясь с мыслями. – Помимо очевидного – сотрясения, тошноты... – я начала, чувствуя, как профессиональное мышление понемногу берет верх над паникой. – Могут быть... проблемы с распознаванием лиц. Но я всех твоих мемберов узнала, – добавила я, пытаясь шутить. Чан одобрительно кивнул, поощряя меня продолжать. – Слуховые или обонятельные галлюцинации... но я не слышу ничего лишнего, только твой парфюм, – сказала я, и он едва заметно улыбнулся. – Приступы необъяснимого страха, паники... – мой голос дрогнул. Но тревога и страх в таких ситуациях и без того же естественны, – И... нарушение эмоционального контроля. А еще... – я замолчала, глядя на его руки, которые так аккуратно раскладывали вату и антисептик. – Кратковременная амнезия. Выпадение отдельных событий из памяти. Вспомнить неврологию с четвертого курса было сложно, эти знания будто уже давно похоронены под другими, не менее важными. – Значит, план таков: обработать, проверить эмоции и память, – будто сам себе кивнул он, и в его голосе зазвучала твёрдая, но бережливая решимость. Он вскрыл упаковку со стерильными салфетками, и его пальцы теперь двигались с осторожной, почти хирургической точностью. – Сейчас будет немного холодно и, возможно, щипать, – предупредил он тихо, его взгляд скользнул по моему лицу, словно проверяя мою готовность. Конечно, я понимала, и просто кивнула, опуская глаза в ожидании. Первую салфетку с антисептиком он нанес не на саму рану, а начал с краёв, двигаясь от периферии к центру. «Правильно», – с удивлением мелькнуло у меня в голове, будто я наблюдала за действиями стажёра. Он аккуратно очищал кожу, смывая запёкшуюся кровь, и я чувствовала, как его другая рука мягко придерживает мои волосы, чтобы они не мешали и не прилипали к ране. – Дыши, – его голос прозвучал прямо над ухом, спокойный и ровный. – Я вижу, ты задерживаешь дыхание. Я и правда неосознанно застыла, следя за его движениями. Усмехнулась, сделала неглубокий вдох. Воздух в номере пах озоном, его парфюмом и теперь ещё резковатым запахом антисептика. Когда он добрался до самого повреждения, его движения стали ещё более лёгкими, почти невесомым – Глубокой раны нет, – констатировал он, и в его тоне я услышала облегчение. – Но гематома уже формируется, и есть поверхностная ссадина. Он сменил салфетку, чтобы не тереть кожу грязной, и снова повторил процедуру, тщательно обрабатывая всю область. Касания были такими чёткими и профессиональными, что мне стало любопытно. – Где ты такому научился? На первых курсах у нас медсестры хуже обрабатывали, – заметила я, всё ещё сидя с опущенными глазами и доверяя ощущениям, и в моём голосе впервые за этот вечер прозвучала лёгкая, невынужденная улыбка. Чан на секунду отвлёкся от раны. – У лидера семерых сорванцов нет другого выхода, кроме как стать немножко врачом, – он ответил, и уголки его губ дрогнули. – Шрамы, ссадины, растяжения... Со всем этим ко мне бегут первыми. Пришлось освоить азы. Он отложил использованные салфетки и взял пластырь с марлевой подушечкой. – Почти всё, – он снял защитную плёнку, и его пальцы снова коснулись моего виска, на этот раз чтобы надёжно, но без лишнего давления, зафиксировать пластырь. Его прикосновение было тёплым и прочно держащим, но при этом не вызывало ни малейшей боли. «Аккуратно», – снова одобрительно подумала я. «И слишком педантично». Когда он закончил, его рука ненадолго задержалась у моего виска, большой палец провёл по коже чуть ниже пластыря, короткое, успокаивающее движение. Или разгорающее... Так, нет. – Вот и справились с первым пунктом, – выдохнул он, и его взгляд стал мягче, внимательнее. – Как самочувствие? Голова не кружится? – Нет, – честно ответила я. Голова кружилась только от его близости, от того, как его пальцы всё ещё прикасались к моей коже, будто боялись отпустить, но про эти нюансы ему точно знать не стоит. – Отлично. Тогда переходим ко второму пункту. Проверка эмоций и памяти, – объявил он, и в его глазах заплясали озорные огоньки. Он присел передо мной на корточки, положив руки мне на колени. Это было уже откровенно фамильярно, но после всего случившегося это казалось... единственно правильным. – Начнём с простого. Как ты себя чувствуешь? Опиши одним словом. Я нахмурилась, пытаясь быть серьёзной. – Неловко. И... благодарно. – «Неловко» мы лечим, – он улыбнулся. – А «благодарно»... принимаем. А теперь проверка краткосрочной памяти. Что ты почувствовала, когда увидела меня в баре? – Шок. И интерес. – А когда я подошёл к тебе в спортзале? – Раздражение. И... любопытство. – А когда я остановил тебя на улице, под тайфуном, прежде чем тот шифер полетел? Я замолчала. Это был тот самый момент, когда он прижал меня к стене, а потом... – Страх за тебя. Облегчение. – прошептала я, поднимая глаза и встречаясь с его взглядом. – И предвкушение. Его взгляд стал серьёзнее, но игра не закончилась. – А теперь самый важный вопрос. Проверка на амнезию. Ты помнишь, что было сразу после этого? – его голос стал тише, интимнее. – Помнишь, что было между нами, после того, как крыша обвалилась? Я замерла. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я видела, как он следит за моим взглядом, опускающимся к его губам и снова возвращающимся к глазам. – Я... – мой голос сорвался. Прочистила горло. Может, убежать? Это было слишком внезапно для взволнованной меня. – Кажется, не помню. Я выдохнула, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Вот и разыгралась карта высшего суда из бара. Он посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, который, казалось, видел меня насквозь. И вдруг на его губах появилась медленная, понимающая улыбка. Он покачал головой, делая вид, что сурово хмурится, но глаза выдавали эту нотку шкодливости. – Ая-яй, – тихо прошипел он, поднося указательный палец к моему носу, но не касаясь его. – Негодяйка. Врать о таком не положено. Особенно с такими-то щеками. Я инстинктивно прикрыла лицо ладонями, но он мягко отвёл мою руку. – Нет, нет, не прячь свидетельства, – он засмеялся, низко и бархатисто. – Если память подводит, значит, нужно освежить её. Прямо сейчас. Он не стал ждать моего словесного ответа. Его рука скользнула мне за шею, мягко направляя моё лицо к его. Это не было стремительным захватом — это было обдуманным, неотвратимым движением. И кажется, моей возможностью подумать. Если бы я не хотела, я бы смогла без проблем вывернуться. – Закрой глаза, – прошептал он, и его дыхание смешалось с моим. – Я тебе всё напомню. И он начал «напоминать». Сначала это был лишь лёгкое, несколько вопросительное касание губ. Мягкий и ласковый поцелуй, словно воздушный зефир. Потом чуть настойчивее. А затем... затем он поцеловал меня так, словно хотел стереть не только ложь о забывчивости, но и всё расстояние, все бури и препятствия, что были между нами. Поцелуй был настойчивый, но не экспрессивный – он словно хотел отобрать у меня мои же губы, раз за разом завладевая ими и не отстраняясь ни на миллиметр. Едва мой разум поплыл от этих ощущений.. как все оборвалось, словно это действительно была лишь демо-версия. Дыхание спуталось, а в воздухе повисло звонкое молчание. – Ну что? – его голос был хриплым. – Воспоминания вернулись? Или... требуется повторение? Губы горели. Я не могла собрать разбежавшиеся по голове мысли обратно, воедино. Кажется, щеки горели не меньше губ. Как там говорят? «Сгорел сарай – гори и хата?» – Вообще-то... – мой голос был не менее хриплым и севшим. Я наконец нашла силы снова взглянуть ему в глаза. – Было не так. Может, у тебя тоже амнезия? Собственная шутливость заставила меня расплыться в игривой улыбке, несмотря на то, что и губы, и щеки, и даже уши уже пылали. Его брови поползли вверх с комичным видом оскорблённой невинности. –О? – это был один-единственный звук, полный притворного негодования и обещания немедленной мести. – Не так, говоришь? Значит, я... неправильно помню? Он медленно, не сводя с меня глаз, приблизился снова. Но на этот раз его губы обошли стороной мои — вместо этого они прикоснулись к пылающей щеке, оставив на коже лишь лёгкое, обжигающее дыхание. – Может, так? – прошептал он, перемещаясь к краешку уха. Мое дыхание сбилось, и все во мне зашевелилось. Неосознанно я прикусила губу, с замиранием следя, что будет дальше. Пружина натягивалась. Затем его поцелуй коснулся уголка губ, соблазнительно и провокационно не добираясь до цели. – Или... так? Он отстранился ровно настолько, чтобы я могла видеть его игривый, с хитринкой и решимостью взгляд. – Ладно. Придётся провести полную, – он сделал паузу, чтобы слово обрело нужный вес, – реконструкцию события. С начала и до конца. Пока твоя... наша память не восстановится на все сто. И в тот миг, когда он снова начал движение ко мне, я опередила его. Всё его дразнящее «напоминание» взорвалось внутри меня терпким, сладким зарядом. И этого оказалось достаточно. – Провоцируешь, – выдохнула я, и это прозвучало не как укор, а как приговор. Мои руки сами потянулись к его лицу, вцепились в волосы на затылке, и я соскользнула с кровати, падая на колени прямо перед ним, в один уровень с его головой. Не оставляя ни сантиметра для манёвра, ни секунды на раздумье, я прижалась к нему, накрывая его губы своими. Мягко, но требовательно. Безоговорочно, без шанса на капитуляцию. Теперь диктовала условия я. Ему оставалось лишь положить ладони на мои щеки, впитывая все эмоции и ощущения. Я не целовала — я падала. Срывалась с обрыва, и первой точкой падения стали его губы. В голове всплывали сами собой воспоминания и образы, что были буквально... Полчаса назад. Все это было так живо в моих ощущениях, и я передавала это обратно через поцелуй, где уже вела я. Но играла я не по правилам – в порыве яркого, безостановочного поцелуя, я соскользнула с его верхней губы к нижней, и пока Чан не успел вернуть меня в этот водоворот, прикусила, слегка оттягивая на себя, при этом пальцами сжимая его волосы - без фанатизма, но до лёгкого болевого удовлетворения. Мы загорались друг от друга – я от его раздразнивания, он от моих действий. Я от его ответных действий... И после прикусывания сквозь поцелуй я услышала его тихий, хриплый, кратковременный стон. Пружина отлетела. Как и разум. Кажется, этот звук сорвал башню не только мне, но и ему – как две волны схлестнулись, но он оказался проворнее, возвращая власть над ситуацией. Его ладони скользнули с моих щек на шею. Большие пальцы уперлись в пульсирующие точки под челюстью, и я почувствовала, как бешено бьется мое сердце — не в груди, а прямо здесь, в горле, отдаваясь гулом в ушах. Его прикосновение было одновременно и властным, и бережным, будто он удерживал что-то хрупкое и бесценное. Его губы, повторяя все то, что исходило только пару мгновений назад от меня, накрыли мои с требовательностью. С упоением, будто странник в пустыне нашел озаис, и никак не мог напиться, как бы глубоко ни черпал. Я прижималась к нему так сильно, будто каждый миллиметр между нами мог стать пропастью, и с готовностью отвечала на поцелуи. Мне словно не хватало воздуха, но я все равно продолжала упиваться этим, и все равно было мало. Его руки слегка надавили на шею – возможно, неосознанно, в порыве страсти, а возможно – умышленно. Но это было моей слабостью. Мир вокруг пошел рябью, и эмоции накалились до предела от этого действия, вызывая у меня стон. Схожий с его, но другой, более лёгкий и совершенно неконтролируемый. Мои губы горели от поцелуев, но в то же время его губы словно были прохладными, идеально подходящими. Его руки двинулись ниже, легли на мои лопатки, и пальцы впились в мокрую ткань кофты. Он притянул меня так близко, что я почувствовала каждый мускул его торса, каждый изгиб ребер. Но этого тоже было мало. И, продолжая сжимать меня в этих объятиях, он резко наклонился вперёд так, что спиной я вжималась уже в край кровати, а он... Уже он на коленях, которые были расставлены между моих, и немного нависал сверху. Жар, исходивший от его тела, прожигал слои одежды, сливаясь с огнем, полыхавшим во мне. Где фитиль, зажигалка – это его поцелуи, вся требовательность, всё желание передавались от него ко мне. Я ответила тем же — моя ладонь скользнула по его плечу, ощутила тугую, упругую мышцу и впилась в нее. Чтобы не упасть окончательно, чтобы не раствориться полностью. Поцелуи обжигали не только губы, но и душу. Заставляли пылать и тело, и разум. Его крепкие объятия, и мои сжимающиеся от ощущений пальцы на его плечах... Не прекращающиеся, а набирающие страсть и обороты поцелуи, будто мы ловим падающие звёзды на губах друг друга... Хотелось ещё больше, до невозможного. Раствориться в нем, залезть ему под кожу и пустить корни. Повалить на пол и перейти к ше... Стоп. Я поняла, что теряю контроль. Резко отстранившись, я поняла, насколько сильно мне не хватало воздуха – я не могла надышаться, будто в первый раз выиграла в забеге без подготовки. И он, видимо, тоже. Мои руки всё ещё сжимали его твердые плечи, впиваясь пальцами в напряжённые мышцы, а его ладони уже были на моей талии, а не лопатках. Большой палец уже пробрался под нижний край топа, но сырость последнего, очевидно, и отрезвила мужчину. Видимо, чуть не потеряв контроль так же, как и я, Банчан виновато прикрыл глаза, выдыхая. Его лоб упал мне на плечо. — Так нельзя... — прохрипел он, и его голос звучал сдавленно. Во мне что-то сжалось. Я перегнула палку? Конечно, перегнула, мы чуть не дошли к более серьезным действиям. Дура я, ведомая эмоциями. Но он поднял голову, и я увидела в его глазах не отторжение, а... боль? — Я не хочу, чтобы это было просто... на пике адреналина, — выговорил он с трудом, пытаясь счесть мои эмоции по глазам. — Ты не просто... Ты понимаешь? Его руки на моей талии немного сжались, как подтверждение, что он не отталкивает меня. Что он разделяет эти желания, но они не должны быть бесконтрольными. Они должны стать осмысленными. Правильные отношения не развиваются так, что между знакомством и постелью всего два дня. Нужно узнавать друг друга, пускать в душу, а не только в тело. Но крепкие руки на талии давали мне четко понять – это не отступление, это замедление до правильного ритма. В нем все так же горит этот огонь, как горят мои губы и кожа под его руками. И он не будет отступать, но и ходить семимильными шагами не станет. – Я не просто? – с надеждой и каким-то странно-стрекочущим желанием внутри переспросила я. Конечно, я не хочу быть "просто". Но наши жизни слишком разные, и очень велик шанс, что после Тайваня мы больше и не пересечёмся – и наши дороги могут разойтись. Только если... Если я для него "не просто", так легко меня не отпустят. Он не ответил сразу. Его взгляд стал невыносимо пристальным, будто он пытался прочитать ответ не на моём лице, а где-то глубже, в самой душе. – Нет, — наконец выдохнул он, и это одно слово прозвучало с такой твёрдой, обжигающей уверенностью, что у меня перехватило дыхание. — Не просто. Его руки медленно, будто против своей воли, разжали захват на моей талии. Но он не отстранился. Вместо этого его пальцы скользнули вверх по моим рукам, до плеч, и остановились там, сжимая их так, словно я была его якорем в бушующем море. — Я не знаю, как это объяснить, — его голос был низким, сбивчивым. — Но с того момента в баре... ты стала точкой отсчёта. Всё делится на «до тебя» и «после». До тебя был график, репетиции, выступление. После... После я ловлю себя на том, что ищу тебя в толпе, которой ещё нет. Когда я выходил из зала, увидел, как ты бежишь на улицу. Среди всего этого сумасшествия я видел только тебя. Мокрую, испуганную, взволнованную, но... как будто пытающуюся оседлать волну и руководить парадом, с огнем в глазах, что в стократ ярче извержения вулкана. "Сгорел сарай - гори и хата" можно отнести не только к поцелуям. – Все станет сложнее, когда мы отправимся в разные части света после Тайваня. Не слишком ли разные миры у нас... – я осеклась, пытаясь продумать, как правильно построить предложение, чтобы и он не принял это как отталкивание. – ... Чтобы была возможность коснуться тебя ещё хоть раз в этой жизни? Мой голос стал тише, возможно, жалобнее. Я смотрела на него, и сердце сжималось. Остатки страсти ещё полыхали во мне, но раз уж обсуждать все прямо – то идти напролом. — Ты права. Наши жизни — это разные галактики. Моя — это хаос, перелёты, толпы и полное отсутствие тайн. Твоя... — он сделал паузу, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки, – Стараешься найти контроль даже в самых сумасшедших ситуациях. Хранишь тайны многих. Твоя жизнь состоит из спасения людей, отдачи во всем, и из поцелуев, которые сносят крышу. Я рассмеялась, и звук получился сдавленным, нервным. — И ты думаешь, они могут пересечься? Эти галактики? — спросила я, уже не скрывая сомнений. — Я не думаю. Я знаю, — он снова прикоснулся ко мне, но на этот раз его рука легла на мою щёку, палец провёл по линии скулы. — Потому что я не собираюсь это отпускать. Я не знаю как, не знаю, что придумаю, но... Дай нам шанс это выяснить. Не здесь. Не сейчас, когда за окном апокалипсис, а у тебя кровь на виске. А потом. После концерта. После Тайваня. Это было больше, чем я могла надеяться. Но это было и страшнее, чем могла вообразить. Потому что он предлагал не мимолётное приключение, а билет в неизвестность. В его мир. В его хаос. Но он прав. Сложно – не значит невозможно. – Завтра прилетает остальной стафф... – начал он, вырисовывая большим пальцем какие-то узоры на моей щеке, – и мне придется включиться в работу по максимуму, до концерта два дня... Не считая этого. – Это – твое детище, – спокойно улыбнулась я, с наслаждением наблюдая за его задумчиво-нежным выражением лица. – И тебе надо выложиться по-максимуму. Если я смогу чем-нибудь помочь... Мой номер через пять дверей от твоего. Мои губы тронула лёгкая усмешка, и она стала заразна. Из номера я выходила красная, как помидор, и даже мокрая одежда не снимала этот пыл. И слава богам, что никто из мемберов не вернулся раньше и не застал этой прелестной картины. Иначе бы я сгорела вовсе, но уже со стыда.