История болезни | Case file compendium

Прошло три дня с тех пор, как Се Цинчэн остался в доме Хэ Юя на лечение. После возвращения в страну Хэ Юй был похож на воздушный шар, наполненный ненавистью и гневом, готовый лопнуть в любой момент. Се Цинчэн проявил благосклонность к Чэнь Маню, обманул его ради Чэнь Маню, чуть не довел до смерти и причинил много боли, оставив сердце серым, как смерть. К тому времени, как он вернулся на материк, Се Цинчэн и Чэнь Мань были вместе. Такую боль не смог бы выдержать даже здравомыслящий человек, что уж говорить о нем. Он сдерживался, держал себя в руках… но в итоге потерпел полное фиаско, выплеснув на тело Се Цинчэна все свое разочарование, ненависть, обиду и ревность, а также чувства, накопившиеся за три года, без остатка. Но, подобно тому как больной лихорадкой достигает пика, прежде чем температура медленно спадает, после конференции враждебность Хэ Юя, казалось, начала понемногу ослабевать. Теперь, когда Се Цинчэн стал его пациентом, он всегда оставался рядом с ним, когда ему не нужно было решать рабочие вопросы, и не чувствовал себя неловко, когда они оставались вдвоем в спальне, даже если не разговаривали часами. Однако, несмотря на то, что воспаление у Се Цинчэна постепенно уменьшалось, его состояние не улучшалось. Естественно, это было связано с тем, что Се Цинчэн перестал принимать лекарства, только Хэ Юй об этом не знал. Хэ Юй обратился к нанятому им незаметному личному врачу, но тот никогда не имел отношения к центральной части RN-13, поэтому, естественно, ничего не мог сказать и лишь сообщил, что Се Цинчэн, скорее всего, находится в плохом настроении. «Психическое состояние людей очень важно. Вы должны проводить с ним больше времени». Хэ Юй проводил с ним все больше времени, не выходил из дома без крайней необходимости, следил за тем, чтобы он ел три раза в день, принимал лекарства и лежал в постели, чтобы отдохнуть. Однако пребывание в постели должно было быть частью лечебного комплекса, иначе Се Цинчэн в любой момент мог захотеть уйти. Хэ Юй сказал: «Можешь не сопротивляться, как я уже сказал, когда ты поправишься, я лично отправлю тебя домой. Если ты хочешь уехать раньше, то должен сотрудничать и хорошо восстанавливаться». Он подал чашку с горячим молоком и поставил ее у изголовья кровати, предложив Се Цинчэну выпить. Се Цинчэн отворачивал лицо, отказываясь пить. Глаза Хэ Юя стали глубокими, он отставил чашку и поднял руку. Се Цинчэн закрыл глаза, ожидая предстоящего насилия… Секунда. Две секунды. Три секунды. Через три секунды Хэ Юй наконец просто коснулся его волос. Больше он ничего не делал. Так прошло несколько не самых плохих дней. Хэ Юй много разговаривал с Се Цинчэном, спал с ним в обнимку, а иногда и сам готовил для Се Цинчэна. Он приготовил жареный рис по-янчжоуски с большим количеством кристально чистых креветок и посыпал его мелко нарезанным луком, но, к сожалению, его мастерство было настолько низким, что соль была недоваренной, а рис даже не был прожарен как следует, и Се Цинчэн откусил только один кусочек, после чего отказался притрагиваться к нему снова. Есть их было еще хуже, чем ничего не есть. Однажды Хэ Юй попытался приготовить маленькие вонтоны в курином супе, но получился суп-лапша, который к моменту подачи на стол представлял собой груду слипшихся макарон. Се Цинчэн едва взглянул на нее, не пошевелив губами. После нескольких неудач Хэ Юй сдался, просто спросил, что он хочет съесть, и велел повару приготовить это. «Это не имеет значения. Неважно, сделал ты это или нет. Это то, что ты сделал…» — он бросил на него взгляд: «…что я не могу вынести». Как будто в этих словах не было глубокого смысла, лицо Хэ Юя слегка опустилось, став немного некрасивым. Но он не стал злиться, понимая, что Се Цинчэн хочет досадить ему и заставить сдаться, чтобы отправить домой. После некоторого молчания Хэ Юй добавил холодности: «Ладно, все зависит от тебя». Се Цинчэн ел приготовленные поваром блюда, но их было немного, так как аппетита у него явно не было. Хэ Юй в частном порядке сказал шеф-повару, что нужно найти способ заставить человека есть больше, и шеф-повар даже использовал рецепты закусок для беременных женщин в качестве образца. Среди приготовленных блюд были пирог с боярышником и маринованные сливы, но в итоге Се Цинчэн не стал их есть. Напротив, стали распространяться слухи о том, что у господина Хэ мог быть какой-то роман, и от игры с девушкой она забеременела. Говорили, что господин Хэ был человеком с тонкими губами, которому нужна была не мать, а только ее ребенок, поэтому он держал свою любовницу дома и ждал, когда она родит. Но после того как мать забеременела и родила ребенка, он выплачивал ей деньги и рассчитывался с другой стороной. «Неудивительно, что в последнее время мы не видим его поблизости, разве что на запланированных деловых мероприятиях». «Как только он заканчивает работу, он уходит домой». «Я слышала, что он часто опаздывает на работу по утрам…» «О, этому ребенку, должно быть, три месяца». «Я слышал, она актриса…» «Тогда неудивительно, что эта женщина никогда не показывается на глаза, ей, наверное, стыдно. Мистер, должно быть, уже дал ей деньги, это время, когда она беременна, для нее как работа, и после окончания работы она должна вернуться в индустрию развлечений». «Тц, ну и дела…» Хэ Юй и Се Цинчэн не знали об этих слухах. Хэ Юй говорил, что ненавидит Се Цинчэна, но после повторного секса с ним он стал гораздо более внимательным и добрым. Хотя за его нежностью скрывалась весьма болезненная причина: он не хотел постоянно контролировать Се Цинчэна, но хотел, чтобы Се Цинчэн оставался в его постели, зажатый в ладони. Он модифицировал прикроватную лампу, чтобы создать иллюзию морского дна, которое можно было видеть по всей комнате, — эффект был очень реалистичным, почти как в 5D-аттракционе Disney. В проецируемой морской воде плавали медузы всех размеров, и каждые пятнадцать минут гигантские медузы величественно и таинственно проплывали, покрывая весь потолок комнаты. «Хорошо выглядит?» — Хэ Юй спросил. Се Цинчэн отреагировал очень равнодушно, но, по крайней мере, дал ответ: «…Как ты это сделал?» «Исследовательские возможности острова Мандела намного выше, чем у обычного общества, и добиться такого эффекта очень просто». Се Цинчэн ответил: «Выключи его… Я не вижу морского дна, я вижу только сцену с кровью». Тонкие губы Се Цинчэна произнесли холодные слова: «Мои родители, твоя мать, Люй Чжишу, Цзян Липин… кровь тех, кто погиб из-за организации Дуань Вэня «Мандела». Се Цинчэн сказал: «Я никак не могу игнорировать свою ненависть к ним, как и ты». Лицо Хэ Юя стало очень мрачным, и он сказал: «Се Цинчэн, ты лично подтолкнул меня к ним, а теперь преуменьшаешь это, говоря эвфемизмами*?» *Эвфемизм — слово или выражение, заменяющее другое, неудобное для данной обстановки или грубое, непристойное. Се Цинчэн ничего не ответил. Только когда Хэ Юй уже собирался выйти из комнаты, он вдруг сказал: «Хэ Юй». Хэ Юй остановился. «Знаешь что?» «Хм?» «Я бы предпочел, чтобы ты умер тогда». Се Цинчэн сделал паузу, и вторая половина фразы застряла у него в горле: «Тогда, когда я закончил бы работу над трудами моего мастера, я мог бы умереть с тобой». Слишком хрупкие слова укрылись в его груди, не давая ему ни на секунду вырваться из горла. Се Цинчэн сделал паузу… Он посмотрел на выражение лица Хэ Юя, заглянул в его глаза… Спустя долгое время какое-то незнакомое чувство заставило его отчаянно захотеть произнести эти слова. Но как раз в этот момент Хэ Юй улыбнулся ему с намеком на хитрость. Хэ Юй сказал: «Конечно, я знаю, ты же предупреждал меня когда-то, что если я осмелюсь причинить вред другим, чтобы достичь своих целей, ты встанешь на противоположную сторону от меня. Слова крайней справедливости, как я мог забыть их так легко, когда думал о них день и ночь в течение трех лет?» Губы Се Цинчэна слегка дрогнули и сомкнулись. Несколько слов, скопившихся в его горле, внезапно перестали произноситься. Хэ Юй сказал: «Я знаю, что ты всегда ненавидел зло, ты справедлив и бескорыстен. Возможно, Чэнь Янь и остальные хотели, чтобы ты убил меня своими руками, и в твоем случае это было не то, что ты не мог сделать». Се Цинчэн изумленно смотрел на него. Половина невысказанных слов исчезла. Хэ Юй ушел с таким выражением лица, словно его довели до крайности. *** Се Цинчэн понял, что может уйти в любой момент, ведь Хэ Юй не запирал дверь, и он не находился под домашним арестом. Просто телохранители Хэ Юя были слишком назойливы и могли следовать за ним, куда бы он ни пошел. Се Цинчэн однажды попробовал это сделать: когда Хэ Юй отправился в офис, он спустился по лестнице и пошел прямо к двери виллы, никто его не остановил, но дворецкий спросил, куда он идет, и настоял на том, чтобы посадить его в машину. Таким образом, Хэ Юй не ограничивал свободу Се Цинчэна, но и сдерживал его натуру. Се Цинчэн не позволял, чтобы за ним постоянно следовали два телохранителя, а от этих двух мужчин невозможно было отделаться, они были очень вежливы, что бы Се Цинчэн ни говорил, они всегда оставались спокойными и всегда следовали за ним. Се Цинчэн был беспомощен, он хотел рассказать об этом другим, но не хотел терять еще больше лица. Он не хотел, чтобы его семья волновалась, поэтому просто остался ждать, когда Хэ Юй отзовет своих телохранителей — все равно это займет всего несколько дней. Каждый день, вернувшись, Хэ Юй подолгу разговаривал с Се Цинчэном, но отношения между ними были слишком хрупкими, и результат их разговоров часто оказывался просто неутешительным. Однажды Хэ Юй не выдержал и холодно сказал: «Может, ты скажешь что-нибудь, что я хотел бы услышать?». «Что бы ты хотел услышать?» «…» «Теперь ты ненавидишь меня всем сердцем, поэтому, что бы я ни сказал, все покажется тебе неправильным», — сказал Се Цинчэн. «Есть только один способ сделать тебя счастливым». «И какой же?» «Избавься от своих телохранителей и позволь мне вернуться», — сказал Се Цинчэн. «Тогда тебе больше не придется меня видеть, и ты не будешь расстраиваться». Хэ Юй долго молчал, сел на край кровати, взял Се Цинчэн за чернильно-черные волосы и наклонился к нему, почти касаясь кончика носа другой рукой, двигаясь мягко, но внезапно, словно любовь и ненависть переплелись, и ему было ужасно плохо. Его взгляд переместился с глаз Се Цинчэна на губы, а затем снова на глаза, и он тихо сказал: «Не выйдет. Я просто не могу этого сделать». Он коснулся бутылки одной рукой. «Ты еще не достаточно оправился, и я очень, очень… беспокоюсь о тебе». «…» «Вылечись от болезни и позволь мне сопровождать тебя». «А что, если я не хочу?» «Боюсь, это не зависит от тебя». Переговоры сорвались. С того дня Се Цинчэн просто перестал разговаривать с Хэ Юем. Когда Хэ Юй приходил вечером домой, что бы он ему ни говорил, разговаривал или ругался, он просто склонял голову и читал книгу или закрывал глаза и отдыхал. Хэ Юй, словно безумец, говорил кучу неуместных вещей человеку, который на них не реагировал. В тот момент Хэ Юй ничего не говорил, просто смотрел на него, и этот взгляд был настолько жутким, что, пожалуй, только Се Цинчэн в мире мог его выдержать. Самым сложным оказался этап смены лекарств. Хэ Юй не позволял другим давать Се Цинчэну лекарства, он сам все делал, когда приходил домой. Се Цинчэн поначалу сопротивлялся, на его лице было оживленное и смущенное выражение. Но от его холодных слов Се Цинчэн словно оцепенел, не давая ему ничего ответить или прокомментировать, позволяя Хэ Юю давать ему лекарство, словно роботу. Холодная жестокость ранит сильнее, чем острые ножи. С каждым днем в голове Хэ Юя нарастало беспокойство, и однажды, закончив вводить лекарство, он не смог сдержаться и прямо спросил Се Цинчэна: «Почему ты не смотришь на меня? А теперь ты даже не хочешь меня ненавидеть?» Он переспросил два или три раза, прежде чем Се Цинчэн перевел взгляд на Хэ Юя. «Я не имею права ненавидеть тебя, Хэ Юй», — наконец произнес он. «Это я не смог помочь тебе три года назад». «…» «И сейчас я не могу тебе этого дать. Я никак не могу тебя ненавидеть». Се Цинчэн медленно закрыл глаза. «Что ты хочешь, зависит от тебя». В этот момент Хэ Юй увидел опущенные ресницы, и в порыве гнева ему почти захотелось разорвать плоть и кости Се Цинчэна. Но, увидев капельницу на руке Се Цинчэна и его бледное лицо, он резко сдержался. Выключив свет, он лег рядом с Се Цинчэном. Кровать была слишком большой, и двое из них были намеренно разделены, а пустое пространство между ними было холодным. Хэ Юй уставился в потолок налитыми кровью глазами. Он понимал, что то, что он сейчас делает, лишь еще больше разрушит их отношения. Он просто не хотел, чтобы Се Цинчэн уходил. Казалось, даже если Се Цинчэн умрет и разложится до костей, он хотел, чтобы он остался. Пусть ему будет больно, но боль, по крайней мере, лучше, чем одиночество и оцепенение, которые он испытывал все эти три года. *** На пятый день Хэ Юй вернулся из дома с полиэтиленовым пакетом. Лихорадка Се Цинчэна наконец-то спала, но лицо его было бледным, а сам он выглядел апатичным. Хэ Юй сказал ему: «Сегодня я принес тебе немного еды, думаю, тебе понравится». Се Цинчэн механически поднял глаза и сказал: «Жар спал». «…» «Пришло время выполнить свое обещание». Хэ Юй сделал паузу и протянул ему пластиковый пакет, не обращая внимания на слова Се Цинчэна, но говоря ему: «Пей, пока горячий, холодный будет невкусным». «Ты не врач, ты не собираешься превращать свой дом в больницу на всю оставшуюся жизнь». Хэ Юй замолчал и через несколько секунд открыл полиэтиленовый пакет. Внутри оказалась чашка молочного чая за два юаня. «Ты уверен, что не выпьешь хотя бы немного?» — спросил он, не понимая. Се Цинчэн ответил: «Не буду». Казалось, что терпение последних дней достигло предела, и холодность, бесчувственность, безразличие и замкнутость Се Цинчэна… окончательно разбили сердце Хэ Юя. Хэ Юй вдруг встал с мрачным лицом, взял чай с молоком, открыл рот Се Цинчэна и напоил его. Но руки у него дрожали. Половина чая с молоком пролилась на лицо Се Цинчэна, а другая половина — на рубашку. Липкие капли продолжали падать, создавая беспорядок. Пластиковая соломинка рассекла губу Се Цинчэна, и из нее потекли розовые капли крови. Хэ Юй на мгновение застыл, а затем с силой отбросил чашку в сторону. «Почему?» «…» «Почему ты должен делать это для него, Се Цинчэн? Почему ты так себя ведешь?!» «…» — кровь капала с губ Се Цинчэна, он холодно поднял глаза. «Я бы хотел спросить тебя о том же, Хэ Юй». «Что?» «Я тебе больше не интересен, так зачем тебе это нужно?» «…» «Не думаешь ли ты, что теперь это бессмысленно, Хэ Юй?» «…» «Моя жизнь или смерть, моя радость или мой гнев больше не должны иметь к тебе никакого отношения». Хэ Юй молча смотрел на Се Цинчэна. Щеки и рубашка Се Цинчэна были все еще мокрыми, и он выглядел смущенным. Но его глаза были спокойны и тихи, словно в них не было никаких тревог. Хэ Юй считал, что его почти пустой взгляд становится все более невыносимым. Он расхаживал взад-вперед, беспокойный и усталый. Но вдруг он резко остановился перед Се Цинчэном, его грудь механически вздымалась и опускалась в нездоровой и жестокой манере. «Ты мой должник», — скрипнул он зубами, обращаясь к Се Цинчэну, — «Потому что ты мой должник. Три года назад ты чуть не убил меня, а теперь я просто хочу найти в тебе воспоминания о прошлом, не так ли? Разве я не могу увидеть тебя и лечь с тобой?! Я просто хочу вспомнить это чувство». «Неужели ты вновь обрел прежние чувства?» — после долгого молчания Се Цинчэн наконец спросил его. Глаза Хэ Юя на мгновение словно налились кровью и побагровели: «Это мое дело», — тепло последних дней, казалось, мгновенно улетучилось, и Хэ Юй прямо сказал: «Это мое дело, Се Цинчэн. Если я не могу найти это чувство, я буду искать его». Хэ Юй нарушил свое обещание, и когда жар Се Цинчэна утих, он все еще не отправил его обратно. Он не чувствовал себя виноватым, ведь дверь его дома была открыта для Се Цинчэна: это сам Се Цинчэн не ушел. Он проигнорировал тот факт, что послал телохранителей следить за Се Цинчэном, и просто сказал, что Се Цинчэн может уйти, но Се Цинчэн все время оставался. Значит ли это, что между ними все еще оставалось невидимое волокно корня лотоса? Возможно ли, что в жестокой сделке между ними все еще существует невидимая связь? Однако несомненно, что с тех пор, как Се Цинчэн оправился от болезни, каждый раз, когда Хэ Юй возвращался домой, он вздыхал с облегчением. Дыхание не вырывалось до тех пор, пока он не открывал дверь своей комнаты и не видел, что Се Цинчэн внутри, тогда он беззвучно выпускал его наружу. В первый день он все еще был там. Се Цинчэн крепко спал на виндзорском кресле в спальне. На следующий день он все еще был там. Он смотрел из окна на озеро и лужайку. Третий день, четвертый день… Се Цинчэн все еще не ушел. До шестого дня. Открыв дверь, Хэ Юй обнаружил, что комната пуста, кровать аккуратно заправлена, а пальто Се Цинчэна, лежавшее на спинке стула, исчезло. В этот момент кровь Хэ Юя застыла, и он долго не выходил из комнаты, размышляя: «Неужели наконец-то настал этот день?» Он ушел… он ушел… Хэ Юй долго молчал и вдруг со злостью опрокинул стол, заставленный лекарствами и уколами! Бутылки и банки с грохотом разбились о пол. Схватившись за волосы, упавшие на лоб, он положил другую руку на талию и откинул голову назад, чтобы перевести дух. Се Цинчэн ушел… Он все еще… «Что ты делаешь?» Хэ Юй от неожиданности резко обернулся. Се Цинчэн в пальто, с изможденным лицом, без крови и пятен, стоял у двери из малинового тика и смотрел на него. В этот момент Хэ Юй вдруг почувствовал, как невидимая рука вскрывает его грудную клетку и с силой выталкивает сердце обратно в плоть и кровь. «Ба-дум ба-дум». Сердце заколотилось с силой. «Ба-дум ба-дум. Ба-дум ба-дум…» Как будто душа Хэ Юя вернулась в его тело, он вытер покрасневшие глаза, повернулся и направился к Се Цинчэну… Он стоял перед ним, его руки дрожали, и ему пришлось приложить все силы, чтобы сдержать желание крепко обнять этого человека. «Где ты был?» — его тон даже дрогнул. Глаза Се Цинчэна незаметно замерцали, и он ответил: «Мне было скучно, поэтому я вышел прогуляться». Хэ Юй открыл рот, но не знал, что сказать, снова закрыл его, поднял руку, чувствуя себя потерянным, затем опустил ее. Се Цинчэн спросил: «Ты думал, я ушел?» «…нет…» — Хэ Юй ответил: «Я просто искал что-то… что не мог найти». Се Цинчэн молча посмотрел на него, а затем сказал: «Если ты отзовешь своих телохранителей, я действительно уйду. Я не люблю, когда за мной следят». Хэ Юй промолчал и вытер лицо. Се Цинчэн победил. Он больше не мог притворяться спокойным в присутствии этого человека. Он понял, что присутствие Се Цинчэна было для него самым страшным штыком. Даже если он был полуслепым, даже если он был калекой, штык все равно имел острие, которое выходило за пределы тела владельца и могло пробить доспехи. Глубоко вздохнув, Хэ Юй больше ничего не сказал, чувствуя, что вот-вот снова сойдет с ума, и направился в ванную, захлопнул дверь и заперся там. В ту ночь на большой кровати Хэ Юй больше не спал спиной к Се Цинчэну. Впервые за много дней этой ночью он переступил невидимую черту, обхватил Се Цинчэна за талию и, засыпая, заставил Се Цинчэна повернуться к нему лицом. Ночь была настолько тихой, что можно было услышать шепот листьев за окном и редкое фырканье лошадей на пастбище. Хэ Юй долго смотрел на Се Цинчэна и вдруг сказал: «…Се Цинчэн». Се Цинчэн, как обычно, ничего не ответил. Хэ Юй сказал себе: «У тебя уже есть седые волосы». «…» «А ты сам-то понял?» Он скрывал свою неизбежную боль, так же как Се Цинчэн скрывал печаль, которую не мог отпустить. Се Цинчэн безразлично поднял голову, его глаза казались оцепеневшими: «Это значит, что люди всегда стареют». «…Тебе еще нет и сорока». «Но я устал жить». «…» Хэ Юй долгое время был вне себя, его лицо было то невыразительным, то беспомощным, то неистовым, то ошеломленным. Наконец он приблизился и, почти не оставляя места, крепко обнял Се Цинчэна, который уже успел сильно исхудать. Его челюсть, как и прежде, покоилась на изгибе плеча. Но Хэ Юй уже не мог сказать ничего теплого. Любовь, которую он мог повторять бесчисленное количество раз, теперь стала для него занозой в горле, разрушителем его сердца. Он не произносил ни слова, занимаясь необъяснимыми делами, Се Цинчэн тоже оцепенел, не желая задавать лишних вопросов. Один из них оставил себя, а другой восстал из мертвых, их живые тела лежали в постели, но они были как кости под гнётом. С другой стороны, посреди ночи никто из них не заснул, он не знал, что послужило причиной такого порыва, а может, и вовсе не было никакого побуждения… Он просто думал и делал. Этой ночью в холодной комнате он снова занялся сексом с Се Цинчэном. Почти не произнося ни слова. Это было похоже на какое-то психическое расстройство, достигшее своего предела. Похоже, только так он мог убедиться, что Се Цинчэн действительно рядом с ним. Что он никогда не уходил. После этой ночи Хэ Юй, казалось, нашел почти чудовищный способ облегчить себе жизнь, он больше не брался говорить о том, чтобы отправить Се Цинчэн обратно, он передумал, он каждый вечер возвращался домой, как новобрачный муж, который хочет быть рядом с женой, и сюсюкался с Се Цинчэном. Теперь, когда он не был таким грубым, ни его слова, ни поступки не задевали Се Цинчэна. Но в его сердце было пусто, и, чтобы заполнить пустоту, он предъявлял множество требований. Когда они ложились в постель, Хэ Юй любил много говорить, но стал необычайно молчалив. Это превратилось в жестокую церемонию жертвоприношения, во время которой он постоянно подтверждал, что все еще жив и что Се Цинчэн его не бросит. Просто о том, что было принесено в жертву на этой церемонии, оба вроде бы знали, но вроде бы и не знали… точнее, им было все равно. Хэ Юй перехватывал сообщения на телефоне Се Цинчэна, периодически избавляясь от них, что выглядело как некий контроль с его стороны; но для Се Цинчэна, человека возвышенного духа, вообще не существовало понятия подчинения, и, по его мнению, Хэ Юй бесплатно выполнял роль его секретаря. А может, у него больше не было желания жить, и ему было все равно, что сделает Хэ Юй. Дни проходили в том же духе. Однажды, когда Хэ Юй уехал, Се Цинчэн сидел у окна и смотрел на яркое искусственное озеро внизу, когда дверь спальни открылась. Он подумал, что это Хэ Юй, и не повернулся посмотреть. Однако он услышал холодный голос: «Последние несколько дней я нигде не мог найти тебя, я думал, тебе стыдно за то, что ты отказался от участия в конференции по представлению лекарств и не получил одобрения. Что ты так смущался, что прятался и не мог больше никого видеть. Но, оказывается, ты был в доме господина Хэ, тебя он держал как женщину, а ты даже не сопротивляешься, ты счастлив быть здесь, ты действительно открыл мне глаза, кузен».