Смолвуд

      На ветру шумно зашелестели листья ясеней, и внимательные оленьи уши словно сами по себе мгновенно дёрнулись в сторону звука. Не скрывается ли в темноте волчья стая, не блеснут ли сейчас их голодные жёлтые глаза? Не поджидает ли в пожухлой траве охотничья ловушка? Стоявшим так низко в пищевой цепочке следовало всегда быть начеку, и Девнет — так звали эту молодую олениху, небрежно рыскающую мордочкой у земли в поисках чего-нибудь более питательного, чем безвкусная опавшая листва — давно это для себя уяснила. В самые поздние часы — скорее даже, самые ранние —ей становилось страшнее всего; в такое время её мог напугать даже шорох собственных шагов — а шагала она тихо, внимательно выбирая место, чтобы переставить копыто: обычному зверю не под силу контролировать такое, но Девнет, разумеется, обычным зверем не была.       Всего каких-то десять месяцев назад она и представить себе не могла, что будет отлично разбираться, в чём различие между вкусом листьев клёна, берёзы и тополя, в каких полях трава сочнее, какие ягоды, зёрна и грибы насыщают лучше, к воде из каких озёр лучше не прикасаться и, конечно же, как заметить хищника до того, как он заметит тебя. Тогда шестнадцатилетняя Девнет Прайс жила со своей тётей в маленьком доме в нескольких десятках миль отсюда, в городке Черч-Хилл, по другую сторону Чесапикского залива. Никогда в своей жизнь она ещё не забредала так далеко от дома. Хуже — она совершенно не была уверена, что сможет когда-либо вернуться обратно. Да и захочет ли?..       Переворошив траву и так ничего и не отыскав, Девнет угрюмо побрела дальше, чувствуя, как жжёт в животе от голода: быть может, будь она настоящим оленем, питания одними только сухими листьями было бы достаточно, но человеческая часть её упрямо продолжала требовать срочно разнообразить рацион. Пусть раньше девушка и смела воротить нос от опостылевшей яичницы с беконом, что тётя постоянно подавала к завтраку, однако теперь она вспоминала об этом с огромной долей сожаления. Иногда, когда оголодавшая раздражённая олениха засыпала, злосчастная яичница появлялась у неё во сне и пахла так соблазнительно, что Девнет прикусывала собственный язык и просыпалась от боли.       Пришлось остановиться: перед Девнет возвышался забор. Она хотела было развернуться, чтобы шагать в другую сторону, но тут ночной ветер неожиданно донёс до её ноздрей сладкий запах яблок. Олениха вгляделась в темноту между прутьев забора, но ничего увидеть не смогла, кроме высоких чёрных силуэтов деревьев и каких-то человеческих построек: неудивительно, она добралась до очередного незнакомого города, из которого ей стоит поскорее улизнуть, пока солнце не раскрыло её присутствие для обитателей поселения и не дало им шанс с ней расправиться — чего ещё ожидать от людей? Но аромат был ужасающе манящим.       Девнет потрясла головой, отгоняя искушение рискнуть и пробраться на людскую территорию. Ей как никому другому было известно, чем грозит для оленя встреча с человеком, особенно — с человеком, имеющим при себе ружьё. Как сейчас она помнила то оцепенение, что испытала при виде направленного на неё дула, грохот оружия прогремел в её длинных ушах, она зажмурилась, и её ноги, задрожав, инстинктивно оттолкнулись от земли. Когда она открыла глаза, то поняла, что, сама того не желая, преодолела барьер, отделявший её от пахнувшего яблоками места. Поколебавшись и посмотрев в растерянности на забор, Девнет всё-таки приняла решение продолжить путь вглубь огороженной территории.       Её и без того осторожные шаги стали ещё осторожнее, тише и медленнее. Продвигаясь навстречу аромату, Девнет вскоре поняла, что попала в чей-то сад: плоды деревьев ближе к забору ещё не успели созреть, но далее виднелись так желанные оленихой яблони. Она ускорилась, увидев в траве под одним из деревьев крупное красное яблоко, аппетитное настолько, что Девнет едва не захлёбывалась выделяющейся слюной. «А если ловушка?» — шепнул вечно дрожащий робкий олений голосок. «Я умру за это яблоко» — непоколебимо ответила ему Девнет и опустила мордочку к плоду, вгрызаясь в его сочную мякоть. Если бы олени могли плакать, Девнет бы определённо разрыдалась в тот момент: настолько сладким показалось ей одно несчастное маленькое яблоко, которое раньше бы девушка попросту выкинула, сморщившись от его кислого вкуса.       Не успела она вволю нарадоваться, как вдруг её чуткие уши опять забили тревогу, резко повернувшись в сторону шелеста в глубине сада. «Беги!» — заверещал пискливый олений голос, втайне торжествовавший от ощущения собственной правоты. — «Заметили!» «Заткнись» — огрызнулась Девнет, отрываясь от яблока и с опаской всматриваясь в приближающийся силуэт. Судя по высоте, он принадлежал человеку. Проклятых собак олениха не чувствовала, так же, как и не слышала звука перезаряжаемого ружья. Шансы быть убитой на месте существенно снизились: Девнет была молода и сильна, ей не доставило бы труда молниеносно скрыться из виду, как только она убедится в том, что её действительно угрожает опасность. «Это человек!» — безутешно вопил олений голос, не умолкающий ни на секунду. «Я тоже человек» — с тоской подумала Девнет, сглотнула и наконец встретилась глазами с вышедшим из тени. Эшли расплатился с таксистом и легко захлопнул дверцу автомобиля. Посмотрев вслед удаляющемуся такси и дождавшись его полного растворения в ночи, мужчина устало потёр глаза — успел задремать за недолгое время пути — размял затёкшие плечи и шею, бессознательно пошарил по карманам в поисках зажигалки, потом вспомнил, что пообещал себе не выкуривать больше одной сигареты за ночь, и разочарованно вздохнул. Вместо этого он выудил из кармашка на рубашке мятный леденец, развернул обёртку, закинул конфету в рот, чихнул — дважды — сам себе усмехнулся от этого и двинулся в сторону виднеющегося впереди купола небольшой потрёпанной католической церкви: каким бы пьяным ни приезжал Эшли назад в Смолвуд после своих полуночных похождений, этот ориентир, как маяк, направляющий мореплавателей, всегда безотказно приводил его домой, прямиком в объятия тёплой постели — ненадолго, к сожалению — работа в церкви многочасового сна не подразумевала. Впрочем, Эшли на это не сетовал: чем меньше времени удавалось отвести на сон, тем более ценным оно казалось. В подобных ограничениях, порой самых бесчеловечных на первый взгляд, мужчина находил то самое мазохистское удовольствие, что свойственно в той или иной степени всем последователям Христа. Конечно, лишать себя отдыха, предаваясь греху злоупотребления алкоголем, звучит не очень-то по-христиански, и Эшли не раз строго напоминала об этом миссис Ноттингем, возглавлявшая Смолвудскую паству, но нерадивый священник на это лишь мило сводил брови и виновато улыбался: «Ничего не могу с собой поделать!» Но всё же, в попытке найти подобие хрупкого компромисса, Эшли постепенно стал избегать посещения местных баров и под покровом ночи отправлялся в соседние города, чтобы в гордом одиночестве насладиться спиртным, не смутив при этом благочестивых прихожан. Со временем Эшли совсем это распробовал и отыскал настоящее преимущество таких вылазок: в городах, где его никто не знал как настоятеля церкви, к нему относились как к обычному праздному человеку, с которым многое можно обсудить — от рыбалки до искусства, от коллекционирования марок до выборов в мэрию, от выращивания свиней до строительства космических кораблей. За пределами Смолвуда, за пределами его общины, находилось не так много желающих поговорить о Боге и уж тем более исповедоваться — и Эшли — как только он смеет! — был невероятно этому рад. Ночные путешествия стали для мужчины глотком свежего воздуха — и алкоголя, разумеется. Сегодняшняя поездка была внеплановой: то была ночь с субботы на воскресенье — не спать в такую ночь грозило Эшли полнейшим измождением на утренней службе, отличающейся большим, чем в остальные дни, количеством посетивших церковь прихожан. Сразу после службы следовало собрание общины и обсуждение насущных проблем прихода, на котором, естественно, отсутствие священника было бы попросту недопустимо; хотя всеми делами и руководила миссис Ноттингем, паства по-прежнему негласным лидером считала лишь того, на ком белый ошейник, и смотрела на него почти неотрывно преданными овечьими глазами. Такое обожание Эшли смущало и возмущало одновременно, но сделать с ним он ничего не мог: подобное отношение закладывалось не одним поколением и выкорчевать его, как какой-то ненавистный сорняк, одному человеку было неподвластно. Да и была ли в том необходимость? Попробуешь избавиться от одного сорняка, как придёт конец всей корневой системе огромного дерева из религиозных обычаев и культурных традиций, и нести ответственность за это Эшли не хотелось. Куда проще было смириться, как он и делал уже большую часть своей жизни. Зевая, Эшли вошёл в церковный сад и неторопливо побрёл по дорожке, почти скрытой под опавшей листвой, и отметил про себя, что завтра («уже сегодня» — вздохнул он) следует заняться уборкой листьев и мусора с территории участка. Ночь была тёплая. Ветер ласково трепал рыжие волосы Эшли и тихо перебирал листья на деревьях. Луны не было видно за облаками, и сад казался темнее обычного, но для Эшли, знавшему дорожки наизусть, этот мрак не казался пугающим, наоборот: как для пары влюблённых, тайно встречающихся в тени деревьев, для него мрак чувствовался успокаивающим и дарящим защиту покрывалом. Мужчина глубоко вдохнул ночной воздух и уловил запах созревших яблок, такой насыщенный и сладкий, что ударил в голову сильнее выпитого ранее виски. Звериное внутри Эшли проснулось и потянулось навстречу этому аромату. Шагнув с дорожки и отправившись вглубь сада, он уже был готов обратиться, как вдруг заметил за одним из деревьев какое-то движение. У Эшли дрогнуло сердце. Опьянение резко улетучилось, а животное чутьё насторожилось. В такие моменты его человеческое сознание всегда уступает животному: первому тяжелее даётся определение настоящей опасности; доверять определённо нужно именно второму, ему виднее. Виднее же?.. «Только не снова» — покачал головой Эшли, заталкивая звериный инстинкт поглубже в клетку внутри себя и запирая. Он прошёл дальше. Его сердце пропустило ещё один удар, но на этот раз виной тому был не испуг. Это было изумление; поистине приятное удивление, граничащее с необъяснимым восторгом. Перед ним стояла невысокая юная олениха, настороженно опустившая голову к земле и выжидавшая удачного момента, чтобы ринуться наутёк. Её огромные блестящие чёрные глаза неотрывно смотрели на мужчину, боясь упустить даже малейшее движение: подними Эшли руку слишком резко или крикни что-то, как она бы тотчас упорхнула с глаз долой, как птица. Спугнуть её никак было нельзя: этот взгляд Эшли не спутал бы ни за что; знающему сразу стало бы ясно, что эта олениха не обычный зверь, а Эшли как раз и был этим знающим. Тихо, не решаясь повысить голос хоть немного, он сказал: — Тебе не нужно меня бояться. Олениха повела ушами и продолжила смотреть на него, не моргая. На мгновение Эшли засомневался в своём предположении, но в следующий отмёл колебания в сторону. — Я знаю, кто ты такая, — продолжил он так же тихо и сделал осторожный шаг вперёд. Листья под его ботинками предательски зашуршали. Это могло стать роковой ошибкой, окажись гостья действительно всего лишь оленихой. Но та, хоть и слегка отшатнулась, прочь не бросилась. Любопытство — человеческое любопытство — оказалось сильнее страха, — я могу подойти к тебе? Олениха ещё раз пошевелила ушами и дважды моргнула, словно отвечая Эшли. Впрочем, ответ этот был ему не ясен. Приняв его как «да», мужчина сделал ещё один шаг навстречу, чуть более уверенный, нежели предыдущий. Гостья в панике отскочила за дерево и выглянула оттуда с глазами, казалось, ещё большими, чем раньше. Так просто к себе подпустить человека, каким бы приветливым он ни казался, она не могла себе позволить — и имела на то причины. — Я не причиню тебе зла, — заверил её Эшли, в душе понимая, что одних слов может не хватить — слов слишком часто бывает недостаточно, особенно, если имеешь дело с оборотнями. Он вздохнул, — ладно, я понимаю. Смотри. Шея оленихи вытягивается, когда она с удивлением наблюдает, как человек перед ней обращается и опускается вниз, становясь, как и она сама, на четыре ноги — и переставая быть человеком. Эшли беспомощно встряхнул головой: он совсем отвык от животного облика, и рога ему теперь казались неподъёмными, того и гляди перевесят. Расставив пошире копыта для большей устойчивости, он наконец смог вновь взглянуть на гостью, уже новым, понятным ей и заслуживающим — хотя бы минимального — доверия взглядом. Олениха вышла из своего укрытия, заинтересованно осматривая новый вид Эшли, но близко подходить всё же не решалась. «Она ещё совсем ребёнок» — подумалось ему. — «Потому она и волнуется» Позволив ей ещё некоторое время вдоволь порассматривать его, Эшли отшагнул и поднялся обратно на две ноги — человеческие — затем отряхнул одежду и пригладил волосы. — Позволь позаботиться о тебе, — сказал он ласково, но вместе с тем настоятельно, — в этом городе полно оборотней, помимо меня. Покажи себя, не бойся. Олениха почему-то продолжала колебаться и даже отвернула голову, словно испытывая крайнюю неловкость от встречи. Такая реакция показалась Эшли странной и неожиданной. Он покашлял, намекая поторопиться и не заставлять его ждать так долго. — Я не смогу помочь тебе в таком виде: нельзя так просто привести в дом крупное парнокопытное, не так ли? — олениха посмотрела на него в отчаянии. — Даже если ты не особо крупное, — она грустно поморгала влажными глазами. — скорее даже крохотное, — Эшли улыбнулся и наклонил голову вбок. На его щеках появились ямочки. То ли дело было в шутливых словах, то ли в злосчастных ямочках, то ли ещё в чём, но, похоже, олениха всё-таки оказалась согласна остаться. Отойдя в тень дерева, она так же, как и Эшли до этого, встала в человеческий рост, обратившись в хрупкую, изнурённую девушку лет пятнадцати-шестнадцати на вид. Её длинные чуть вьющиеся волосы были ужасно спутаны и растрёпаны; по их блеску было понятно, что не мыли их уже давно. Совершенно износившаяся одежда, когда-то бывшая в пору, теперь висела на теле девушки как мешок, а обуви не было вовсе. Эшли не смог сдержать вздох сочувствия. С острого плеча девушки соскользнул сильно растянутый грязный свитер, и она тотчас поспешила подобрать его обратно. Ей было жутко стыдно за саму себя, и она стеснительно прятала взгляд под густыми ресницами, боясь увидеть в глазах нового знакомого осуждение и неприязнь.