Смолвуд

      «Дзинь!»       Мария резко открыла глаза и испуганно села в постели, прижав одеяло к груди. Осознав через мгновение, в чём дело, она обернулась к лежавшему рядом мужу и убедилась, что сон того ловко брошенным в окно камешком потревожен не был. Слыша в ушах гулкие удары сердца, Мария осторожно опустила ноги на пол, вновь посмотрела на безмятежно спящего мужчину, и встала.       Раздалось второе «дзинь»: похоже, таинственный посетитель по ту сторону стекла терпением не отличался. Меткостью он тоже не отличался, подумалось Марии, в спешке накидывавшей на себя шаль и выбегающей из комнаты. Прикрывая за собой дверь, она молила Бога о том, чтобы хотя бы на эту ночь её муж неожиданно оказался глухим. Лучше, если ещё и слепым — на случай, если Мария замешкается со своим возвращением.       Она сбежала вниз по ступенькам, выскочила на улицу как была, в домашних тапочках, длинной ночной сорочке и тонкой шалью на плечах, и, поёжившись от холода, быстрыми шагами направилась к заднему двору, где её уже давно дожидались. — Наконец-то! — силуэт, надёжно скрытый в тени деревьев, обрёл более чёткие очертания молодого человека лет двадцати. Искренне обрадовавшийся, он бросился к Марии и, широко раскинув руки, заключил её в свои объятия, — да ты же вся дрожишь! — Не от холода, от страха, — возразила Мария, с неохотой отстраняясь от мужчины и опасливо оглядываясь в сторону дома. Вновь взглянув в сияющее от восторга лицо перед собой, она вздохнула и, понизив голос, сказала строго, — я же говорила тебе не целиться в стекло, звон слишком сильный! Тебе так нравится рисковать?       Мужчина недовольно фыркнул и закатил глаза. — Что мне сделает этот несчастный фанатик, который не смог позаботиться о собственном браке?       Мария опечаленно свела брови и сжала в своих руках руки молодого любовника. Они были обжигающе горячими, и она подумала, что хотела бы вернуть их себе на талию и снова оказаться в согревающих объятиях. — Не говори так. Он любит меня… так, как умеет. Как его научили. — Не так, как нужно тебе, — прошептал мужчина, высвобождая одну руку, проводя длинными пальцами по щеке Марии и заправляя выбившуюся светлую прядь за ухо, — так, как умею любить я.       С минуту они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Мария чувствовала, что её дрожь усиливалась: чем дольше она не отводила взгляд, тем больше она боялась, что уже никогда не сможет его отвести. Она вспомнила, что когда-то им потребовалось лишь одно это пересечение взглядов, чтобы понять, что эта встреча действительно была тем, что именуют громким словом «судьба». Это было куда более невероятным и прекрасным, чем обычная любовь с первого взгляда: оба моментально ощутили родство, которое не способны постичь обыкновенные люди. Звериное чутьё рассказало им друг о друге больше, чем могли поведать глаза или язык.       И пути их просто не могли не пересечься, хоть и произошло это с досадным опозданием. Опоздание это тотчас обратило юную влюблённую в неверную жену и — что ужасало Марию куда сильнее — безответственную мать. Опоздание стало их непростительной ошибкой, расплачиваться за которую рано или поздно пришлось бы им обоим.       Сердце Марии сжалось, а к горлу подступил ком. Она смотрела в лицо перед собой, как в первый раз, стараясь запечатлеть родной образ прямо на сетчатке глаз. Светло-ореховые глаза, невероятно тёплые, как ранняя осень, лучившиеся любовью, которую невозможно подделать; любовью, которую не сыграть ни одному актёру, каким бы талантливым он ни был. Крохотная родинка под правым глазом, добавлявшая облику игривого очарования; яркий румянец на щеках, выдававший чувства смущённого любовника с головой; непослушная вьющаяся чёлка, волнами падающая на глаза: Мария любила всё это и всё это хотела сохранить где-то глубоко внутри, навсегда, навечно. Передать своим детям как драгоценное наследие: детям, которых она вырастит и воспитает со своим мужем — пусть и давно нелюбимым — потому что она никогда не предаст его.       Она знала, что он сейчас скажет.       И он сказал: — Сбежим со мной.       Не просто сказал, но прошептал, настолько тихо, что Мария даже не была уверена, что услышала слова, а не прочитала по губам. Она покачала головой. — Куда мы уйдём? — Разве целого мира нам не хватит? — хрипло просмеялся мужчина, задушенный неожиданным отказом, — куда хочешь уйдём. От всего уйдём. От этого неудачника, от его тупых утренников с ряжеными психами, от… — И от моего сына тоже? — с грустной улыбкой поинтересовалась Мария, сильнее стискивая кисть возлюбленного. Мужчина опешил и замешкался на пару секунд, но потом схватил обе руки Марии и прижал к своей груди. Она ощутила его учащённое сердцебиение; сердцебиение уносящегося прочь оленя — и поняла, что у самой оно было тем же. — Возьмём его с собой. Конечно! Я буду куда лучшим отцом для него, обещаю. Нет. Я буду самым лучшим отцом на свете. Я смогу позаботиться о вас обоих, — он быстро поцеловал костяшки её пальцев и вновь прижал руки к груди, — Он ведь перенял оборотничество, верно? Мы сможем скрыться от людей и прожить вольную жизнь, хочешь? Никаких правил, никаких запретов, никаких условностей. Ну же? — он помолчал, с волнением ожидая реакции, но не дождался её, — Ты мне веришь? Я… — Уайатт, — Мария убрала его руки и сделала шаг назад, наконец отрывая взгляд и опуская его в землю. Её голос дрожал, когда она сказала то, что уже давно собиралась, но всё не решалась, — всё должно закончиться сегодня.       Глаза мужчины округлились. Он дёрнулся было вперёд, чтобы снова ухватиться за неё, но на полпути остановился. Сердце, только что мчавшееся вскачь, словно вовсе перестало биться. Мир трескался на части.       Он открывал и закрывал рот несколько раз, не в силах найти слов. В его голове крутился вихрь мыслей, но не удавалось ухватиться ни за одну: все они распадались и рассыпались, как осенние листья. Яркие картинки нарисованного будущего блекли и покрывались пылью, отправляясь куда-то на самое дно души. Туда, откуда уже не было выхода.       Он хотел начать спорить, он хотел начать умолять, он хотел начать клясться, упасть на колени, целовать её колени, обнимать — но глубоко внутри он уже знал, что Марию нельзя было переубедить — и не следовало бы.       Вместе с тем, он вдруг понял, что уже никогда не найдёт другую Марию. «Его Мария» останется отпечатавшейся в его сердце точно так же, как он останется в её, хочет она того или нет. В каждой он будет искать её и ни в одной не будет находить — он хотел было сказать об этом, однако не стал: это прозвучало бы как эмоциональное обвинение от оскорбившегося. Он вздохнул и отвернулся. «На самом деле это проклятие для нас обоих»       По щеке Марии катилась слеза, подбородок предательски дрожал. Она кусала холодные губы и беспокойно перебирала пальцами свисающие нити шали. — Мне уйти прямо сейчас?       Мария кивнула, после чего, осознав, что Уайатт не мог увидеть её ответ, выдохнула из последних сил: — Так было бы лучше.       Уайатт обратился и одним прыжком перемахнул через изгородь сада. Тогда он всё же не выдержал, развернулся и в последний раз посмотрел на Марию. Мгновение спустя благородный олень уже мчался в густой мрак впереди, исчезая навсегда.       Мария, перестав сдерживать слёзы, опустилась на землю и сжалась в беспомощный комок.       Она ждала второго ребёнка.