I Am The Dog

      Вот огромное, необъятное море, и без числа в нем тварей морских. Там животные большие и маленькие. Там плавают корабли. Левиафан, Твое творение, резвится там.       На дремучих болотах, в окружении озер, заросших густыми водорослями, земля здесь, словно обманчивая гладь, лишь слегка прикрывает зыбкие трясины. Шагнешь — и ноги сразу утопают, а неосторожного путника или охотника затягивает глубина, прикрывая его влажным пластом, как будто гробовой доской.       И мысли невольно приходят в голову о том, что больше никогда не увидишь весны, радости маленького ручейка на склоне оврага, стремительного полета маленькой птички сквозь распускающиеся деревья, ночного уханья совы, призывающего к себе самку для спаривания, утреннего тумана, плотной стеной укутавшего низинку так, что идешь по траве и не видишь ее, и только первые лучи восходящего солнца пронзают насквозь этот туман, разбивая его на мириады маленьких сгустков ирреальности, сверкающих и исчезающих под этими лучами.       Эти места будто сотворены для темных сил, для их проказ и лукавства. Мочаги, топи, ходуны — здесь каждый шаг может стать последним. И нетрудно представить, как черти облюбовали эти края для своего жилища, скрываясь среди зарослей и шепча свои соблазнительные речи.       Всякий раз, когда черт появляется в мире людей, его выдает сиплый, пронзительный голос. Он то каркает черным вороном, то стрекочет сорокой, и оба эти обличья всегда мрачны, как сама ночь. Черный цвет шерсти или перьев — явный знак бесовского присутствия. И хотя ведьмы и колдуны умеют обращаться белыми или серыми зверями, черти всегда предпочитают мрак.       Скользкие слова искушения — главное оружие дьявола. Шепот в левое ухо — призыв к тому, что человеку в здравом уме не пришло бы в голову. Неудачи или странные поступки нередко объясняются просто: «Черт попутал».       Он всегда здесь — с левого бока, неусыпно стережет, чтобы подать знак или завлечь в грех. Иные бесы, искусные в своем ремесле, веками оттачивают науку соблазна, а сам князь тьмы, как говорят, лично выбирает тех, кого стоит подвергнуть испытанию.       Лес, в который ты никогда не войдешь.       Руслан сидел у костра, провожая взглядом тонкие языки пламени. За ночь он почти не сомкнул глаз: слишком много дум о вине и сожалении томили его. Кашин, напротив, беспокойно метался — то пытался разжечь костер заново, то вытаскивал мокрые кроссовки из грязи, то поднимался, чтобы прислушаться к далеким звукам ночи.       Они молчали, оба утонув в собственных размышлениях, но между ними царило невидимое понимание: слов не требовалось. Мир до сотворения был не только темным и лишенным суши, но и беззвучным, как и у них. Рассвет был их единственной надеждой – ярким спасением, которое еще могло вернуть их на тропу жизни.       Парень думал почему-то о лебеде, о его белых перьях, которые несут смерть, и о Даниле – как о хрупком аисте, чьи силы жизни однажды вытянули его самого из опасной трясины. Аист воплощает силы жизни, а лебедь — смерти.       Руслан был подобен лебедю, которого неделями ранее рисовал на своем блокноте, быстро смяв бумагу от отказа принимать реальность. Данила — аист, сила жизни, которая спасла его ночью от утопания.       Отцовская детская легенда гласила, что Бог некогда вручил человеку мешок, в котором были завязаны все гады, например змеи и жабы. Человек из любопытства развязал его — и гады расползлись по всей земле. Бог в наказание обратил человека в аиста и велел охотиться на гадов, и от стыда у аиста покраснели клюв и ноги. Наверное, поэтому сейчас у Дани красный нос, то ли от стыда прошедших событий, то ли от холода.       Убийство аиста — страшный грех, оно приравнивается к убийству человека. Расплатой за него могут стать различные бедствия.       Другая священная птица — лебедь — в легенде связана со смертью и бедой. Считалось, что если охотник убьет лебедя, то кара падет не только на него, но и на его детей — их ждет мучительная смерть. Более того, даже если дети просто увидят мертвого лебедя — они умрут.        Облик лебедя способен принимать водяной, топящий людей. Белый цвет перьев не должен казаться благим, ведь это один из символов смерти, к примеру — белый цвет тела мертвеца.       Поэтому Руслан и Даня не могут друг друга убить, не могут позволит себе и дальше глумиться над проблемами друг друга, лишь кропотливо ждать первое купание солнца.       Теперь, глядя на товарища, он чувствовал тяжелую вину: разве не он утянул Данилу в свое внутреннее болото сомнений и тревог?       Его сердце сжималось от воспоминаний, но сказать что-либо казалось невозможным. Только время могло размыть этот груз.       Дуб, под сенью которого они укрылись, выглядел как природный храм. Его раскидистая крона, кажется, смотрела свысока, напоминая о неизбежности молитвы и покаяния. Тушенцову хотелось опуститься на колени, впервые за всю жизнь прошептать молитву, чтобы очистить свою душу. Но он лишь сжимал кулаки, не в силах совладать с горечью. Слова застревали в горле. Совесть не отступала его из-за того, что он утянул в свое болото Даню.       Низкое, будто давящее своим тяжким весом небо слилось с чернотой деревьев, прижимая землю, не давая ей и вздохнуть. Казалось, что никогда больше не поднять голову, не оторваться от холодной почвы, не взлететь душой ввысь, раскинув руки и прикрыв глаза, чтобы почувствовать ту свободу, которая живет в легком шорохе травы и тишине бескрайнего поля. И раствориться до последнего атома в этом небе – и нет уже тебя, а есть только небо, постичь которое в жизни не дано никому.       Воспоминания о таких простых и недостижимых теперь моментах: когда лежишь в высокой траве, утопая в ней до самого горизонта, а перед глазами лишь кусок неба — глубокого, необъятного, где в бездонной лазури плывет одно-единственное облако, легкое и невесомое. Оно движется так неспешно, что взгляд не замечает его перемещения, а осознание приходит лишь спустя часы, когда белый край уже касается травинок, качающихся под ветром.       Даже закрыв глаза, не можешь вычеркнуть это небо из своей души. Оно словно заполняет тебя всего, становится твоей сутью, вытесняя мысли, тревоги, самого тебя. В этом растворении — странное, почти пугающее чувство.       Осень же несет с собой свою тихую скорбь. Листья, беззвучно падая на землю, будто извиняются за свое увядание. В их танце, таком легком и грустном, слышится шепот о том, что весна больше не придет, что исчезнет радость первых ростков, звон ручья, ночные крики филина или утренний туман, окутывающий низины плотной белой стеной. Вспоминаются те волшебные минуты, когда первые лучи солнца пронизывали этот туман, разбивая его на сверкающие капли, словно разлетевшиеся осколки сна.       Теперь остался только костер.        Маленькое пламя, трепетное и хрупкое, оно казалось единственным живым существом в этом замершем мире. Темный лес, такой холодный и зябкий, обступал его, словно готовился поглотить. Но огонь не сдавался — он жил, дышал, потрескивал ветками, выстреливая вверх искрами.       Этот костер уже был больше, чем просто источник света и тепла. В нем будто сосредоточился весь смысл жизни, вся ее хрупкость. Наблюдая за огнем, который, не зная предела, вырывался языками пламени в разные стороны, можно было почувствовать, как сердце согревается. Он боролся, отвоевывая у темноты крохотное пространство, и в этой борьбе была своя мощь.       Прошуршала крыльями птица, растворяясь в ночи, и тишина вновь накрыла все вокруг. На рассвете, когда небо начало окрашиваться первым розовым светом, лес заиграл новыми красками. Тёрн, кустарник хитрый и настойчивый, распустил свои корни в глубинах земли, уступив место березкам, а за ними — осинкам. Они гордо красовались молодой листвой, словно готовились к первому балу.       Осинки предпочитают нежные розовые оттенки, гармонирующие с шляпками подосиновиков, а величественные дубы облачаются в строгие коричневые костюмы, украшая их золотистыми желудями. Лишь сосны и ели сохраняют свое вечное зеленое убранство, с гордостью отвергая перемены.       Его ноги, покрытые ссадинами и грязью, выглядели как символ внутренней боли. Но эта земля, пусть и влажная, была для него источником утешения. В детстве папа часто говорил, что горсть земли способна исцелить сердце, залечить душевные раны.       Руслан хотел верить, что земля, в которую он сейчас упирался руками, тоже обладает исцеляющей силой. Но вина продолжала его душить, заставляя отворачиваться от Данилы.       Кашин, напротив, выглядел сосредоточенным и собранным. Сила жизни в нем, будто поддерживаемая невидимой волей, не угасала. Он не жаловался, не роптал, даже тогда, когда его взгляд пересекался с виновником торжества. Молчание было их единственным языком.       Солнце же скоро будет плыть по воздуху днем, а ночью по океану, нисколько не замочившись, оно только трижды омывается в океане. Жизнь — дорога, два раза по ней не пройдешь, поэтому им пора в путь.        Петух, ощутив волны, говорит: «Кукареку», что означает:       «Дающий свет Господь, дай свет миру».       И вот настало утро. Свет разогнал тени, покрыв траву первым инеем. Каждый лист, каждое дерево будто приветствовали новый день, даря себя миру во всей своей осенней красе.       Ветер зашумел, поднимаясь из глубины леса, будто дыхание древнего великана, что скрывался среди деревьев. Он огибал стволы, пробирался сквозь редкие кусты, шуршал в оставшихся листьях, и этот шум окутал все вокруг, словно ткань, сотканная из звуков.       Костер, который всю ночь был их единственным светом и теплом, медленно догорал. Из укрытий выползали насекомые, начиналась их невидимая жизнь. Жуки, будто маленькие воины, осторожно выбирались из своих тайных домов, чтобы искать добычу в этом пробуждающемся мире.       Даня вдруг выпрямился, стряхивая с себя оцепенение ночи. Он взглянул на Руслана, который все еще сидел у остывающего костра.       — Я искупаюсь, ты со мной? — его голос прозвучал неожиданно, прорвав ночную тишину.       Юноша поднял на него глаза. Тысячи вопросов вспыхнули в голове: от банальных до самых странных. Например, как Даня собирается купаться? Он что, прямо здесь, на берегу будет голым? Мысль об этом вдруг заставила его напрячься, но Данила, заметив его замешательство, усмехнулся.       — Не волнуйся, я сам, — ответил он, и, не дожидаясь реакции, начал снимать одежду.       Его движения были размеренными, спокойными. Одежда упала на землю с тихим хрустом, оставив парня в одной только наготе, которая не казалась ему ни постыдной, ни особенной. Данила сделал несколько шагов к воде и вошел в нее, словно исчезнув в прозрачной глади озера.       Руслан, оставшийся на берегу, смотрел на него и чувствовал, как внутри него поднимается какая-то неясная тревога. Разве он сам чем-то хуже? Неужели настолько стеснителен? Он решился.       Неловко сбросив с себя почти всю одежду, оставив лишь нижнее белье, он осторожно подошел к воде. Легкий ветер, будто приветствуя его в своем крае, ласково пробежался по коже, а озеро, словно ожив, встретило его робкие шаги игривой волной, набежавшей на берег.       Кашин, будучи уже по горло в воде, обернулся и взглянул на него, едва сдерживая смех.       — Нудисты ведь как-то справляются, Руслан!       Его насмешливый тон вызвал у Руслана смущенную улыбку, но внутренний голос все твердил, что это неправильно. Нагота — это что-то личное, почти сакральное, связанное с интимностью, а потому неуместное даже в такой обстановке. Он не верил в грех, не был религиозен, но почему-то мысли о первозданной стыдливости Евы всплыли в голове.       — Давай, не стесняйся, — Даня отвернулся, чтобы не смущать друга. — Зайди уже, не замерзай там.       Руслан глубоко вдохнул. Сохранить свою честь — вот что толкало его вперед. Он решился и снял оставшееся белье, вошел в воду, чувствуя, как холод обволакивает его тело. Еще шаг, и он с головой нырнул в озеро. Холодная вода охватила его, гулкий звон ударил в уши, дезориентировав. Мгновение — и он вынырнул, жадно глотая воздух.       — Ха-ха! — рассмеялся парень, глядя на его растерянное лицо, и плеснул водой в его сторону.       — Эй! — он едва успел закрыться рукой, но волна настигла его.       — Прими бой, юнга! — Данила продолжал смеяться, брызгая водой так, что Руслан, забыв обо всем, бросился отвечать.       И вот они плескались, как дети, забывшие о том, что между ними когда-то была вражда, что были конкуренция, раздражение, усталость. Лес, птицы, шорох листьев — все это стало частью их новой реальности, где существовало лишь озеро и два парня, беззаботно резвящихся в его водах.       Смеясь, они гнались друг за другом, создавая крошечные волны, которые с мягким шелестом разбивались о берег. В этих играх не было места для сдержанности или условностей. Они устали быть взрослыми, устали от своего прошлого. Сейчас, в эти мгновения, они были просто детьми, которых жизнь вдруг одарила утерянной свободой.       Лес встречал их влажной прохладой, а листья, покрытые утренней росой, тихо шептали под дуновениями ветра. Они оделись, слегка дрожа от прохлады, и отправились вглубь леса. Голод начал напоминать о себе урчанием в животе, а ноги, ступая по неровной земле, находили опору на следах, оставленных Русланом ночью.       Даня вел их вперед уверенно, как будто по знакомой тропе, хотя в реальности он лишь угадывал направление. Вот утоптанная трава, сломанные сучья, выбитые в бегстве камни. На влажной земле остались следы обуви Руслана — длинные, словно тянущиеся к спасению. Увидеть такое ночью было невозможно, но при свете путь вырисовывался отчетливо.       — Если ягод этих наемся, сам потом за мной бегать будешь, — пошутил Даня, указывая на кусты с красными плодами.       — Ты идиот? — он всплеснул руками, засмеявшись, но в его смехе была нотка нервозности. — Эти штуки съешь — и все, пиши пропало.       — Ладно-ладно, уговорил, — усмехнулся тот, продолжая идти вперед.       Шорох донесся из ближайшего куста, и Руслан, вскрикнув, вцепился в плечи Кашина.       — Что там? — прошептал он, глядя на листья, шевелящиеся у самой земли.       Данила осторожно раздвинул ветки. Из куста выглянул маленький ежик, свернувшийся клубком. Кашин улыбнулся и, не раздумывая, поднял зверька.       — Смотри, какой милый!       — Брось его, он же колючий! — запротестовал Тушенцов, пятясь назад. — Ему больно!       — Ему хорошо, — Даня усмехнулся, бережно держа ежика.       — Вот увидишь, он никогда больше не развернется в твоих руках. Боится, наверное.       — А вот и нет, — с ухмылкой ответил парень.       Ежик будто услышал его слова: расслабился, развернулся и показал мордочку. Даня сорвал ягоду с куста и поднес ее к зверьку. Тот понюхал и аккуратно схватил угощение.       — Видишь? Он чудесный, — проговорил он, наблюдая за ежиком.       Руслан не смог удержаться от улыбки. Этот момент, такой простой и добрый, чем-то согрел его. Юноша отпустил зверька, нежно опустив его на землю. Тот юркнул обратно в кусты.       — Лес безопасный, — сказал он, похлопывая того по плечу. — Не бойся.       Путь в гору оказался сложным. Каждый шаг требовал усилия: земля была скользкой. Руслан споткнулся, оступился и уже начал падать, но Кашин успел схватить его за руку.       — Поосторожнее, — прогремел тот, улыбаясь.       Тушенцов смотрел на него, чувствуя, как в груди накатывает что-то тяжелое.       — Почему ты добр со мной? — неожиданно выпалил он.       — А почему нет? — ответил Данила, пожав плечами. — Ты почти упал, такое случается.       — Дело не в этом, — Руслан замер на месте. — Я про ночь. Как ты можешь быть ко мне так… хорошо настроен после всего?       Даня задумался. Его взгляд стал мягче, серьезнее. Он повернулся к нему и произнес:       — Да нет тут ничего страшного. Мы все переживаем разные вещи. Знаешь, я благодарен тебе, что ты доверяешь мне настолько, чтобы показывать свою слабость. Это ведь не каждому дано.       Он почувствовал, как слова теплом отдаются внутри. Парень кивнул, не в силах сразу ответить, и двинулся дальше.       Взобравшись на вершину, они остановились, переводя дыхание. Вид открывался потрясающий: светлое небо, переливающееся розовыми и золотыми оттенками, а под ним — лес, утопающий в мягкой дымке. Чуть поодаль виднелись их спутники. Одни свернулись калачиком и спали, другие ели из принесенных пакетов, негромко переговариваясь.       — Мы пришли, — сказал Даня, хлопнув Руслана по плечу.        Антон, сидя на бревне и держа в руках бутерброд с колбасой, хмуро глядел на Даню и Руслана. Его недовольство было заметным.       — И где вас черти носили всю ночь? — спросил он, откусывая бутерброд и сдвигая брови.       Денис, сидящий рядом, подхватил настроение друга, но тон его был гораздо легче. Он глянул на Руслана, который, не отрывая взгляда, смотрел на бутерброд.       — Ты это… мечтай о своем, — усмехнулся Коломиец, медленно прожевывая очередной кусок. — Но бутерброд — он мой. Только мой!       Тушенцов, выведенный из задумчивости, отмахнулся:       — Очень смешно. Просто приятно смотреть, как человек ест.       — Ну-ну, — ухмыльнулся Денис, передразнив его, и дал обоим сендвичи.       Данила стоял в стороне, разглядывая ребят, и, улыбнувшись про себя, спокойно ответил:       — Мы заблудились. Решили пройтись, а потом потеряли тропу. Вот и всё.       Владимир, лежа на боку и лениво разглядывая небо, буркнул:       — Ха, проветрились. А мне это больше на какую-то брачную ночь похоже.        Вадим и Валерий, только что проснувшиеся, с удивлением уставились на подошедших.       — Ого, вот это кто вернулся! — заявил Вадя, подтягиваясь. — Мальчики, которые выжили!       — Не мальчики, а герои, — добавил Валерий, зевая. — Жаль, медалей не завезли.       — И грамоты за олимпиаду медвежонок, — подхватил Казаков.       Тушенцов закатил глаза:       — Спасибо, конечно. Но если вы закончили, может, собираемся?       Остальные, посмеиваясь, начали собирать вещи. Кашин молча взял не только свой рюкзак, но и Русланов. Тот заметил это, когда они уже шли вниз по тропе.       — Это вообще-то мой рюкзак! — возмутился он. — Кто тебе разрешал?       — А кто сказал, что я спрашивал? — Данила обернулся и улыбнулся.       Он хмыкнул, махнув рукой.       — Ладно уж. Откуда ты вообще знаешь, что это мой?       — Знал, — ответил Даня спокойно и двинулся дальше, словно это не требовало объяснений. — Ты видимо его со школьных времен не меняешь.       Общежитие встретило их привычной суетой: кто-то гремел на кухне, кто-то тянулся с полотенцем к душевой, а из дальнего угла доносилась музыка. Ребята вошли в холл и, оглянувшись друг на друга, выдохнули.       — Что ж, день обещает быть насыщенным, — проговорил Денис, стряхивая с плеча рюкзак. — Кто-нибудь успел выспаться? Мне еще до завтрашнего учебного дня надо доспать.       — Конечно, — отозвался Вова, потягиваясь. — Мне на всех комаров было похуй.       — А кто-то, наоборот, ночи напролет гуляет, — заметил Татыржа с легкой улыбкой, кивнув в сторону Руслана и Дани.       Руслан лишь вздохнул, отбрасывая волосы назад:       — У всех свои приключения.       Данила, усмехнувшись, хлопнул его по плечу:       — Всё, пошли. Тебе в душ пора, а то от тебя уже лесом пахнет.       Юноша влетел в свою комнату, словно за ним гнался сам ветер, и первым делом потянулся к пакету с необходимыми вещами для душа. Ноги дрожали от усталости, а мысли, как комары, жужжали вокруг воспоминаний о ночи.        Холодный душ стал для него спасением. Вода стекала по телу ледяными струями, смывая усталость, страх и остатки вины. Он вышел из душевой, вытерся, оделся и снова отправился в свою комнату, не закрыв за собой дверь.       Сквозняк, пробежавший по комнате от открытого окна, оживил затхлый воздух и немного освежил его мысли.       Прошло полчаса. Тушенцов полулежал на кровати, глядя в потолок, когда из коридора до него донеслись обрывки разговора.       — Даня, где ты пропадал? — голос Мидлер был требовательным, почти сердитым.       — Не сейчас, Лер, — ответил Данила спокойно, но сухо.       — Ответь мне!       — Я сейчас занят.       — Всё ясно с тобой, — с досадой отозвалась она, и шаги ее стихли вдали.       Руслан поднялся на локтях, когда услышал легкий стук в дверь. Она приоткрылась сама, пропуская фигуру Дани с рюкзаком в руках.       — Ты забыл, — проговорил он, ставя рюкзак у стены.       — Спасибо, — отозвался студент.       Кашин огляделся, чуть приподняв брови.       — Ничего себе у тебя комната. Прикольно.       Он шагнул ближе, с интересом разглядывая книги на полках, разбросанные постеры, висящие неровно, будто пойманные ветром. Другой закатил глаза, но не стал комментировать.       — Ты только смотри, ничего не трогай, — бросил он, улыбнувшись краем губ.       Данила, не обращая внимания, продолжал изучать окружающее, пока не заметил сидящего Руслана и его ноги. Взгляд его вдруг стал серьезным, а руки вытянулись из рюкзака с каким-то пакетом.       — Это что? — он нахмурился, когда Даня сел перед ним и достал перекись, ватные диски и пластыри.       — Дай посмотреть.       — Не понял, ты что делаешь?       Спутник не стал отвечать. Он взял одну из ног парня, внимательно осматривая ссадины и синяки, оставленные ночной паникой. Намочив ватку перекисью, он осторожно коснулся раны. Руслан резко дернулся.       — Ай, ты что, издеваешься?       — Тише, не дергайся, — спокойно ответил Кашин, продолжая обрабатывать рану.       Он подул на место, где перекись заставила кожу покалывать, и заклеил пластырем. Тушенцов шикнул, но уже не сопротивлялся.       — Ну что за детский сад?       — Ага, конечно, — хмыкнул тот. — Пока ты сам справился, твои ноги уже гноем обросли. Пришлось бы резать.       Закончив с одной ногой, Данила перешел ко второй. Руслан вздохнул, наблюдая за его спокойным, сосредоточенным лицом. Когда все было обработано, он достал из пакета баночку с мазью и передал ему.       — Это зачем?       — У тебя выше бедра огромный синяк, — объяснил Кашин.       Руслан замер, покраснев.       — Ты что, разглядывал?! — его голос поднялся на октаву.       Знакомый поднял уголки губ, глядя на него чуть насмешливо.       — Не мог налюбоваться, — протараторил он, закатив глаза.       Тушенцов растерянно замолчал, чувствуя, как щеки разгорелись от смущения.       — Дурак, — пробормотал он, отворачиваясь.       Данила рассмеялся, но его смех был мягким. Он легонько провел рукой по покрытым пластырями ногам Руслана и тихо произнес:       — Отдыхай. Не напрягайся.       Руслан, не поднимая глаз, кивнул. Кашин поднялся, собрал свои вещи и направился к выходу. На пороге он обернулся и добавил:       — И окно закрой, а то продует.