I Am The Dog

      Спектакль шёл, а Руслан чувствовал себя словно привязанный к электрическому стулу. Актовый зал наполняла смесь напряжения и любопытства: на сцене разворачивались события классической пьесы, аудитория либо внимательно следила за каждым словом, либо откровенно скучала. Среди зрителей были важные гости, представители министерства, преподаватели и студенты, которых заставили прийти. Казалось, что любой сбой станет катастрофой, и это только усиливало мандраж.       Помещение постепенно заполнялся звуками, шорохами и гудением напряжения. Парень, сидя за звуковой панелью, чувствовал себя, как на минном поле, где любое неверное движение могло привести к взрыву. Привычный свет сцены резал глаза, и в голове, будто шуршали сотни мелких обрывков мыслей — ни одна из них не могла захватить его полностью, но каждая оставляла отпечаток. Время тянулось мучительно медленно.       Он сидел, опустив плечи, словно вся тяжесть дня давила на него сверху. Студент механически переключал звуковые дорожки, пытаясь не думать о том, что музыка, которую сейчас слышали зрители, принадлежала не ему, а Даниле Кашину.       После того как Лера вставила флешку Дани под видом ошибки, Тушенцов потерял остатки контроля над ситуацией. Его собственное чувство гордости и справедливости было раздавлено, но он ничего не мог с этим поделать. Зал перестал быть местом творчества, превратился в тюрьму, из которой хотелось сбежать. Он чувствовал, что вот-вот больше не выдержит.        Куда ведёт его эта странная жизнь — пыльные аудитории, долгие ночи за монтажом, вечные компромиссы между своими желаниями и правилами университета? Он словно смотрел фильм, но только не знал сценария. Малейший сбой — и он услышит упрёки. А потом — долгие недели, месяцы, годы… в этой же клетке, с этой же пустотой внутри. Но сбежать? Куда? В другой университет? Бросить всё? Что он будет делать там, где никто его не ждёт?       Илья, например, всегда знал, куда идет. Казалось, этот человек мог пройти через любые трудности, сохраняя своё беззаботное очарование. Ему нравилось всё — пьесы, книги, которые он жадно поглощал, как воздух. Нравились даже споры с преподавателями, в которых он отстаивал своё право на тонкость чувств и интеллектуальную свободу, несмотря на экономический курс.       Его друг всегда пытался вовлечь его в драматургию, рассказывал о глубине образов, о том, как искусство может пробуждать самые сильные эмоции. Руслан слушал его с интересом, но не мог разделить восторга. Для него всё это оставалось чем-то недосягаемым, непонятным, будто писатели тех времён обращались к иному виду людей, чьи эмоции и мысли были ему чужды. Однако, слушая Илью, он учился видеть спектакли по-другому. Не как сухие постановки, а как живое искусство, рождаемое эмоциями.       — Руслан, ты не понимаешь! — говорил он тогда, возбуждённо жестикулируя, — тут не сюжет важен. Тут важно, как герой дышит, как он смотрит, как его лицо раскрывает правду, даже если слова лгут. Это тонкая, почти незаметная магия.       Руслан лишь кивал, вглядываясь в ту магию через холодное стекло звукооператорской. Для него пьесы оставались чем-то чужим, почти священным, но недоступным. В них было нечто слишком сложное, тонкое — что-то, что он, возможно, никогда не поймет. Но, черт возьми, в них было нечто реальное, живое.       Тяжёлый вдох. Дрожь в руках. Нервный тик. Ему казалось, что тело само откажет. Ноги приросли к полу. Мысли кружились вихрем.       Актёры один за другим отыгрывали свои роли, стараясь держать эмоции в рамках, но в их голосах звучало чуть больше задора, чем требовал сценарий. На сцене в этот момент разворачивалась встреча героев — Арины Булановой в роли Любови Раневской и Кирилла Баранова в роли её брата Гаева. Диалоги звучали натянуто, хотя сами актёры старались вложить в них живые эмоции.       Она сдержанно, но очень реалистично изображала рассеянность и печаль героини, притворяясь невозмутимой, пока Кирилл, игравший Гаева, развлекался, изображая глуповатого пожилого мужчину с таким комизмом, что сдерживать улыбку стало трудно даже в зале. Всё было идеально выстроено, словно кукольный театр, где каждая ниточка натянута в правильную сторону. Но внутри у Руслана всё трещало по швам.       Тушенцов, честно говоря, никогда не был поклонником классической литературы. Он мог ночами читать философские трактаты, изучать труды об архетипах или сатанизме, но пьесы Чехова и Толстого казались ему чем-то далеким. Впрочем, эту пьесу он знал. Коряков часто говорил о ней с таким энтузиазмом, что он, сам того не осознавая, многое запомнил.        Кашин, играющий Лопахина, блистал своей самоуверенностью, будто наслаждаясь каждым взглядом из зала. Руслану казалось, что его злобная улыбка направлена прямо на него. Его Лопахин выглядел так, будто сам Чехов писал под него. Он сжал кулаки под столом. Ему казалось, что от этой фальшивой, вылизанной до блеска идеальности Кашина сводит зубы. Он ненавидел, как тот умудрялся казаться таким… правильным.       Он чувствовал, как его тело постепенно сдаёт. Мышцы рук дрожали, шея непроизвольно дёргалась, а по спине стекали капли пота. Каждое слово, каждое движение на сцене только усиливало раздражение. Нервные мысли крутились в голове, как сорвавшаяся старая плёнка кассеты, и он пытался сосредоточиться на своей работе, но всё больше чувствовал себя заложником ситуации.       — Жениться вам нужно, друг мой, на нашей бы Варе, — голос Арины разносился по залу с ноткой грусти, соответствуя роли.       — Что ж, я не прочь, — с лёгким кивком добавил Данила, иронично смутившись.       Руслан скривился. Даня выглядел на сцене так уверенно, словно он родился, чтобы играть перед публикой. Его реплики звучали чётко, движения были выверены, а сам он будто наслаждался моментом, как ребёнок, которому досталась единственная конфета в магазине. Это раздражало его ещё больше.       — Мне предлагают место в банке, — театрально провозгласил Кирилл, посмотрев куда-то в потолок, будто там светилось небо. — Шесть тысяч в год, слыхала? — повернулся он к Раневской с видом человека, гениально придумавшего новый способ добывать деньги.       Арина лишь вздохнула, подперев щеку рукой:       — Где тебе… Сиди уж.       Тушенцов следил за сценой, но мысли мешали сосредоточиться. В голове звучала музыка Кашина, которая играла всю первую часть спектакля. Ему хотелось выбросить эту чертову флешку, но связанное с ней напряжение лишало его всякого покоя. Тики усилились, а мозг начала пульсировать, видимо, из-за поднятого давления.       И вдруг его пальцы дрогнули. Вместо щебетания птиц, которое должно было сопровождать следующую сцену, раздался звук дождя.       Зал застыл. Кто-то кашлянул, а один из зрителей случайно уронил телефон, что вызвало неловкое эхо. Актёры замерли на мгновение, переглянувшись, но Баранов быстро сориентировался:       — Похоже, собирается дождь, — сказал он, подняв взгляд к «небу» с комичной задумчивостью. — Пора бы вернуться в имение.       Это, на удивление, сработало. Зал вновь ожил, а зрители едва заметили сбой. Студенты продолжили импровизировать, мастерски заполняя паузу, но Руслан уже не видел и не слышал, что происходит. Он скатился на сиденье, прижавшись спиной к панели, пытаясь успокоить дыхание. Его дрожащие пальцы схватили край стола, а голову охватил туман из злости, стыда и бессилия.       — Чувак, тебе херово? — услышал он над собой голос Николая Железняка, который потряс его за плечо. Руслан поднял взгляд — Коля смотрел на него с тревогой.       — Всё нормально, — прохрипел Руслан, но голос выдал его с потрохами.       — Давай, я прикрою, — предложил Коля, присаживаясь за пульт. — Посиди где-нибудь, успокойся. У тебя реально какой-то нервяк. Я на звуке, а ты встань на свету, если легче будет.       Парень молча кивнул, вставая на ноги. Ему казалось, что весь зал смотрит ему в спину, но он не оглянулся, направившись к лестнице, ведущей ко второму этажу, где находился пункт управления светом.       Он вышел в коридор, но не успел сделать и шаг, как почувствовал острую боль в животе. Он опустился к стене, прижавшись к ней спиной. Рука нащупала синяк, оставленный Даней, и воспоминания только усилили его раздражение. Дверь за ним захлопнулась, а в коридоре послышались шаги.       — Русик, что стряслось? — голос принадлежал Арзу, его давней знакомой. Девушка подбежала к нему, внимательно осмотрела и убрала руку, когда тот попытался отмахнуться.       — Ничего страшного, — буркнул он, пытаясь улыбнуться, но получилась только жалкая гримаса.       — Дай посмотрю, — строго сказала она, быстро подняв его толстовку и увидев огромный фиолетовый синяк, удивленно охнула. — Кто это сделал?       — Никто, — отрезал Руслан.       — Не зли меня. Говори, — её голос стал жёстче.       Руслан не ответил, лишь закрыл глаза и хрипло выдохнул.       — Арзу, — тяжело вздохнул он, морщась от боли, — это не важно. Я обещал Коле на свету постоять.       — Тебе не кажется, что ничего постыдного нет, если я тебе помогу? — бросила она, пытаясь помочь ему встать. — Упрямый ты, как сто чертей. Ты в таком состоянии даже дышать нормально не можешь.       — Я справлюсь, — глухо ответил он. — Нужно держать лицо.       В этот момент из коридора вышла Мидлер. Её розовые волосы слегка светились в тусклом свете ламп, а на лице застыла лёгкая обеспокоенность.       — Вам помочь? — её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась доля притворства.       — Нет, спасибо, — быстро отрезал он, будто хотел избавиться от неё как можно скорее, как от назойливого комара.       — Я ведь не враг тебе... — добавила Лера, делая шаг ближе, но Руслан оборвал ее после пары слов:       — Мне плевать.       — Тушенцов, я просто хочу, чтобы Даню услышали. Его музыка заслуживает этого.       — Его музыка — тупая дрянь, — зло бросил парень, а Арзу фыркнула, пытаясь сдержать смех.       — Почему ты такой агрессивный? — спросила Мидлер, нахмурившись.       — Потому что мы токсичные ублюдки, — подключилась подруга, с усмешкой хлопнув Руслана по плечу. — Лучше обходи нас стороной, чтобы не заразиться этим гнилым ядом.       — Хорошо, — она вздохнула, её взгляд потух. — Но однажды ты поймёшь, что неправ.       — Да-да, передай своему гению, пососи его член, — съязвил Руслан, разворачиваясь.       — Завидно? Обрадую, но мы не...       — Вы не ебетесь? Он настолько плох или, быть может, ты? — парень рассмеялся в лицо. — Иди гуляй.       — Ну что ж, не буду вам мешать, — тихо произнесла девушка, скрывшись за дверью.       — Держи, пей, — его подруга протянула бутылку воды, ярко улыбнувшись. — Зато тебе легче стало, потому что на нее весь шквал агрессии вынес. На пользу!       Он кивнул и сделал глоток, чувствуя, как ледяная вода обжигает его горло.       Тушенцов с трудом поднялся на второй этаж, где находилась техническая ветка комнат. Он направлялся к месту, которое должен был занять вместо Николая Железняка, более известного в кругу друзей под прозвищем Юг. Свет от маленького окна падал на запылённый пол, освещая узкий коридор. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками спектакля снизу.       Открыв дверь в помещение, он увидел троих: Артур Кильчуков сидел, рассеянно постукивая пальцами по столу, а Серафим Сидорин, углубившийся в настройки микрофонов, почти не заметил прихода Руслана.       — Ну наконец-то, — облегчённо протянул Артур, заметив его. Улыбка вспыхнула на лице парня, как луч солнца сквозь серые тучи. — Я думал, мне придётся всё самому держать.       — Да я бы пришёл раньше, но... — начал было Тушенцов, но Артур махнул рукой, перебив его.       — Но тебя скрутило. Всё нормально, Юг сказал. Он увидел, как ты чуть не завалился на первом этаже, и побежал за тебя.       Руслан кивнул, чувствуя лёгкое смущение.       — Николай — он такой. Весельчак, который всем помогает.       — Вот только за эту доброту он платит моральным здоровьем, — хмыкнул Кильчуков, откидываясь на стуле. — Странный парень, но, чёрт возьми, настоящий. Живой. Даже прикопаться не к чему.       — Мы с ним познакомились, когда его кошка Лала забежала ко мне в комнату через балкон, — усмехнулся Руслан, припоминая. — Тогда мы жили по соседству.       — Лала популярнее, чем он сам, — отозвался парень. — Её знают все, от студентов до преподов.       Руслан улыбнулся, вспомнив этот эпизод, и машинально посмотрел на панель света.       — Глянь на этих голубков, — Артур показал в сторону окна. Внизу, в зрительном зале, Илья сидел с Ксенией. Они тихо разговаривали и смеялись, явно поглощённые только друг другом.       — Ну, Илюша молодец, — протянул Тушенцов. — Рад за него.       — Все рады, — фыркнул Кильчуков. — Но представь, если бы он ещё перешёл на творческий курс? Его талант куда больше подходит для этого.       — Родители бы не поняли, — покачал головой Руслан. — Ему и так нелегко под их давлением.       — А вот когда вырастет и поймёт, как они ему жизнь испортили, — мрачно заметил Серафим, не отрываясь от своей панели.       — Если вырастет. — Артур глянул вниз и добавил с лёгкой усмешкой: — Хотя кто знает. Может, я стану его менеджером в будущем после выпуска.       Разговор свернул на более напряжённую тему, когда Артур упомянул слухи о Владимире Иванове.       — Слышал, что про Вову поговаривают? — спросил он, мельком глянув на Руслана.       — О чём именно? — нахмурился тот.       — Говорят, он гей, — осторожно выдавил Кильчуков.       Руслан внутренне напрягся, стараясь сохранить невозмутимый вид.       — И кто это разносит?       — Уже не узнать. Но есть одно интересное... — Артур сделал драматическую паузу. — Кто-то бьёт всех, кто пытается публично предъявить Вове.       — В смысле бьёт? — Тушенцов сжал зубы сильнее.       — Физически. Причём так, что никто даже не думает жаловаться. Похоже, у Иванова есть защитник.       Руслан перевёл взгляд на Сидорина, который тоже подключился к разговору:       — Интересно, кто у него такой влиятельный и злой.       Но внутри у него всё кипело. Он знал, что за Вову заступился Владислав, и теперь все слухи лишь усиливались.       Артур переключился на обсуждение спектакля, и Руслан попытался сосредоточиться на работе. Свет падал ровно на сцену, где разыгрывалась кульминация.       Звуки пьесы и их мелодия смешивались с треском прожекторов. Тушенцов уже давно абстрагировался от суеты, увлечённый своими обязанностями.       — Ирочка моя просто звезда! — с гордостью произнёс Артур, не отводя глаз от сцены. Его девушка играла роль Ани, и Артур буквально светился от её игры. — Светить ей — одно удовольствие.       — А Наташа Бердникова в роли Вари... — протянул Серафим, разглядывая сцену. — Красотка, пиздец.       — Тише, парацетамол, — одёрнул его Артур, бросив краткий взгляд через плечо. — Её парень, Андрюха, тебе крышу снесёт.       — Это который богатенький с высоким голосом? — уточнил Сидорин, не отвлекаясь от работы.       — Он самый. Забирает её после универа на своей дорогой машине. А Вадя... тот только локти кусает, — покачал головой Кильчуков.       Тушенцов молчал, не встревая в разговор. Он пытался сосредоточиться на световом пульте. Прожектор выхватывал из темноты сцены фигуры актёров, подсвечивая их лица мягким золотым свечением. Это помогало создать ощущение живого действия, усиливая драматизм пьесы.       На сцене в этот момент разворачивались события с участием Игоря, который играл старика Фирса, и Кирилла, изображавшего рассеянного Леонида.       — Извольте надеть вам, а то сыро, — сказал Фирс, протягивая пальто Леониду.       — Как вы постарели, Фирс, — грустно ответила Арина в роли Любови Андреевны, наблюдая за ним.       — Живу давно, — тяжело вздохнул Игорь, добавляя в голос дряхлость. — Меня женить хотели, когда вашего отца ещё на свете не было. Да я отказался, остался при господах. Все радовались, да только чему, никто не знал...       Руслан перевёл прожектор на Даню, который вышел на сцену, небрежно бросив:       — Прежде очень хорошо было, хотя бы драли.       — А ещё бы! — вставил парень, надев шляпу. — Господа при мужиках, мужики при господах, а теперь всё враздробь, не поймёшь ничего.       Кирилл прожёг взглядом Игоря, добавляя в сцену напряжения.       — Помолчи, пес, — резко сказал Баранов, и Игорь ушёл за кулисы, бормоча что-то под нос.       Руслан смотрел на игру Данилы, стараясь убедить себя, что не впечатлён. Но с каждым словом, с каждым жестом Данилы, Руслан всё сильнее погружался в его персонажа. Это было... потрясающе?.       Важный момент наступил, когда Арина в роли Любови Андреевны встала в центре сцены, опираясь на декорацию. В её глазах застыл ужас и отчаяние.       — Ну что, вишнёвый сад продан? — дрожащим голосом спросила Арина, замирая в ожидании ответа.       — Продан, — спокойно ответил парень, сдерживая эмоции.       — Кто... купил? — еле слышно произнесла девушка, её голос дрогнул.       — Я купил, — проговорил Даня, поднимая голову и глядя прямо на неё.       Руслан, не отрываясь, следил за ним. Свет прожектора идеально подчёркивал каждую черту лица Кашина. Карикатурно правильный нос, светлые брови, тонкие губы, сжимающиеся в линии, и глаза, в которых, казалось, отражался целый мир.       — У меня в голове помутилось, говорить не могу, — продолжил Даня, шагнув вперёд. Его голос звучал уверенно, но едва уловимая дрожь в нём передавала внутренний конфликт героя.       — Мы пришли на торги, — взволнованно заговорил он, — сначала тот дал пятнадцать тысяч, другой тридцать... ну, я захватился за дело! Сорок, он сорок пять, я пятьдесят пять. Кончилось девяносто, и всё за мной!       Его речь оживала с каждым словом. Даня говорил так, будто сам только что вышел из торгов. Тушенцов сжал зубы. Как можно было так убедительно сыграть радость и одновременно горечь?       — Вишнёвый сад теперь мой! — громко и торжественно объявил Данила, сжимая кулаки. — Скажите мне, что я пьян, что это сон...       В зале раздался приглушённый шёпот. Парень почувствовал, как горло сжимает злость. Даня играл слишком хорошо.       На лице Булановой застыла бездна отчаяния. Она плакала — настоящее, неподдельное горе.              — Я купил, — шёпотом повторил Кашин, его голос внезапно ослабел.       Руслан невольно задержал дыхание. Он ненавидел каждое движение Дани, его превосходство, его уверенность. Но это было искусство, неоспоримое и безукоризненное.       Студент продолжал светить на него, ненавидя и восхищаясь одновременно. Он понимал, что ненависть была направлена теперь не на самого Данилу, а на персонажа, которого он воплощал. Это был настоящий талант.       Но вместе с тем внутри него росло раздражение. Каждый раз, глядя на второкурсника, он вспоминал отпечатки на своём животе, но... этот талант... он вытеснял все обиды.       На сцене Даня продолжал действовать в роли Лопахина, уверенного в своей правоте, но с ноткой скрытой тоски, которую могли уловить только самые внимательные. Тушенцов буквально прожигал его взглядом, не осознавая, что сам стал зрителем, а не оператором света.       Как же он хорош...       Данила двигался по сцене плавно и уверенно, как будто бы каждая реплика, каждый жест были частью его собственной души. Руслан это чувствовал. Это было до неприличия завораживающе. Рыжие волосы и голубые глаза, сливающиеся с хищной, властной пластикой, — все это заставляло Руслана не просто смотреть, а впитывать.       Он поймал себя сотый раз на мысли:       Да он идеальный Лопахин. Чертовски идеально подобранный актер.       Но в этот же миг внутри него поднялась волна возмущения. Парень буквально сжал кулаки, в голове раздавалась тихая ругань.       Какого черта я думаю об этом? Этот человек избил меня два часа назад, а я здесь любуюсь его актерской игрой и, чёрт возьми, его внешностью. Ты совсем сошёл с ума, Тушенцов? Приходи в себя!       Но как бы он ни пытался, взгляды сами возвращались к Кашину. Его широкие плечи, обтянутые идеально сидящим чёрным костюмом, острые линии скул, которые подчеркивал свет, подаваемый с определенного угла... Всё это било по сознанию Руслана, заставляя злость и восхищение бороться внутри.       Он красивый, да. Чёрт его побери, красивый.       Руслан стиснул зубы. Он знал его всего неделю с копейками. Знал, что Даня в его вкусе: солнечный мальчик с легкой небрежностью в осанке, длинными руками и, главное, с этой проклятой уверенностью, которая всегда сводила Руслана с ума.       Но характер все испортил. Он ублюдок. Высокомерный, самоуверенный... Идиот.       На секунду он отвел взгляд от сцены, чтобы восстановить дыхание. Но перед глазами всё равно стоял образ Данилы.       А если бы он не был таким? Если бы...       Эта мысль заставила его ощутить ещё больший ком в горле. Ему стало тяжело от того, что он даже в глубине души позволил себе эту фантазию. Но тут же голос разума вернул его в реальность:       Ты совсем? Он тебя избил, Тушенцов. Прошла вся боль? Помнишь отпечаток его руки? И вот ты сидишь здесь, светишь на него, как будто ничего не произошло. А внутри что? Синдром жертвы? Тебе нравится, как он тебя очаровывает, даже не пытаясь? Ты хочешь забыть всё и простить?              Юноша почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. В нём кипел коктейль из злости, гордости и... чего-то, что он не хотел называть.       Но правда была в том, что он не мог оторвать взгляд от него. Каждое движение того на сцене, каждая интонация и даже его умение выглядеть так, будто он полностью потерян в этой роли, — всё это било прямо по больному месту.       Я никогда ему этого не скажу. Ни за что. Не скажу, что он прекрасный актёр. Что он невероятно талантлив. Что он красив... Что он мне нравится.       В этот момент Кашин повернул голову, и их взгляды пересеклись. Руслан не успел отвести глаз. Он почувствовал, как его дыхание сбилось. Данила слегка прищурился, будто что-то прочитал на лице Руслана, а затем снова погрузился в свою игру. Он стиснул зубы, переключая свет.       — Твою мать, — прошептал он. — Я никогда этого не признаю.