Пансионат "Айвотер"

      Уилл сидел на толстом корне сосны, врастающем в острые скалы обрыва, и сосредоточенно вчитывался в текст электронного письма.       «Мистер О’Коннел, спешу сообщить, что ознакомился с Вашей работой и, к сожалению, вынужден счесть ее несостоятельной.       Макроэкономическая теория, которую Вы выдвигаете, не только не нова, но еще содержит в своей основе марксистский подход…»       — Какой же ты идиот, — цыкнул парень, пролистывая абзац, в котором назначенный ему куратор распинался о нереалистичности данного метода, а еще крайней пагубности одной лишь попытки его воплощения для любого демократического государства, в том числе Соединенных Штатов Америки.       Далее следовала излишне подробная историческая сводка, которая пересказывала экономические предпосылки краха Советского Союза, а также неудачный опыт других государств, пытавшихся переосмыслить так называемый золотой стандарт, но не отказаться от него как от пережитка прошлого. Что вообще к работе Уилла не имело никакого отношения.       Затем следовал целый манифест в пользу фидуциарных валют, который в конечном итоге сводился к очевидному:       «Как Ваш куратор, я бы посоветовал Вам пересмотреть свой подход к вопросу и выполнить проект заново. В противном случае я буду вынужден доложить ректору о Вашей неуспеваемости, что может обернуться неблагоприятными последствиями.       С уважением, профессор Ст.А. Лэнг».       Уилл погасил экран и, откинувшись на ствол дерева, устремил задумчивый взгляд к горизонту.       Чертового Ст.А. Лэнга он даже в глаза ни разу не видел, но уже искренне считал его безмозглым, зашоренным сибаритом, уютно пригревшимся на своей должности и дующим в общую дудку с мейнстримовой повесткой государства-банкрота. А еще готовым огульно обвинять каждого, кто раскритикует отказ от Бреттон-Вудской системы, в приверженности философии марксистов. С какой, собственно, кстати? Какая между одним и другим была связь вообще? Причем ведь в заключении своей работы Уилл отдельно проговорил, что совершенно не настаивает именно на золоте как на инструменте обеспечения денег, и варианты тут могут быть разные, соответствующие эпохе — главное, деньги обеспечить! Но тот кретин, видимо, заключения даже не читал…       Впрочем, может, и хорошо, что очно с профессором Лэнгом они знакомы не были, потому что парень наверняка бы вступил в полемику, разозлился и высказал идиоту все, что о нем думает — и вот тогда его песенка как студента Вортонской школы Университета Пенсильвании точно была бы спета.       И мама бы очень расстроилась. Ведь там и так сделали ему большую поблажку, позволив продолжить заочное обучение даже после окончания локдауна.       К сожалению, ковид бронхиальной астме Уилла на пользу не пошел, и в общей сложности парень проходил на занятия как нормальный человек всего один семестр. А дальше — вернулся в «Айвотер», к соснам и соленому воздуху, от которых так надеялся сбежать в предыдущие два года до поступления.       Но теперь уже ничего не поделать. После развившейся острой пневмонии, экстренной госпитализации, аппарата ИВЛ и всех вылезших побочек дорога в большой и опасный мир ему была закрыта. Ведь там царствовали физические нагрузки, вероятность переохлаждения, стрессы, аллергены, пыль, респираторные инфекции и, самое ужасное, парфюмерия и аэрозоли.       Зазвонил телефон, и Уилл, мельком взглянув на экран, протяжно вздохнул:       — Папку «спам» проверила?       — Откуда ты… — удивилась Эстер, но потом цыкнула. — Нет, сейчас гляну.       Уилл промолчал, ожидая, что вот сейчас она просмотрит кучу рекламных писем и коммерческих предложений, а потом все-таки скажет, что нашла.       — Господи, сколько же здесь рекламы… Ищи тебя среди всего этого. Когда ты уже корпоративную почту себе сделаешь?.. О, нашла!       Парень удовлетворенно кивнул:       — Не настолько мы крупная корпорация, чтобы делать себе отдельную почту. Кто тебе, кроме меня, вообще отчеты шлет?       — И ник еще дебильный такой… — задумчиво протянула Эстер. — Кухня. Кухня шлет отчеты.       — По заветренным сосискам? Не смеши меня.       Но, судя по голосу, та и не собиралась шутить:       — Из этих заветренных сосисок потом составляется списание, которое ты в том числе обрабатываешь. Я серьезно, Уилл, смени почту, не позорь нас. Тебе же счета шлют!       Парень расплылся в плутовской улыбке:       — Если я сменю почту, Эстер, счета перестанут до меня доходить. Очевидно же.       Озадаченное молчание женщины длилось всего пару секунд:       — Ой, иди в жопу, короче… — и бросила трубку.       Парень выразительно вздохнул, погасил телефон и убрал его обратно в карман джинсов:       — И тебе хорошего дня.       Бухгалтерию пансионата Уилл вел чуть больше двух лет — с тех самых пор, как вернулся в «Айвотер» и понял, что больше сидеть на шее матери не имеет никакого морального права. И будь он хоть дважды студентом университета из «Лиги Плюща» — но на удаленке, да еще и без всякой перспективы добраться не то что до Уолл-Стрит, но даже до финотдела самой захудалой конторки в Портленде, — парню все же стоило спуститься с небес на землю и начать работать там, где есть. Даже несмотря на то, что работа эта была не более чем досадной растратой его умственного потенциала.       Но хозяйка пансионата, Лилиана Флоранс, была не против, чтобы ее бухгалтерию вел студент, и даже наоборот, считала подобное стечение обстоятельств весьма удачным. Ну, хоть кому-то все нравилось.       Чувствуя, как от долгого сидения на кривом корне, у него затекла не только спина, но и задница, Уилл решил вернуться поближе к пансионату. Завтрак для гостей должен был уже закончиться, а значит, самое время было наведаться к маме на кухню. Ничего, кроме случайно обретенного сока, у парня в желудке сегодня еще не бывало. Да и того оказалось смехотворное количество.       Неспешно шагая по почти незаметной, протоптанной в траве им одним тропинке, Уилл вспомнил забавную девчонку и ее перепуганный взгляд, когда сходу запихав в рот добрую половину булки, она вдруг поняла, что элегантно и женственно прожевать все это не получится. И потом нелепо краснела, отворачивалась и закрывала рот руками, чтобы он не дай бог не догадался, в чем дело. Почему-то это было так смешно, что в тот момент у него даже вся досада на девчонку прошла.       А ведь досадовать было на что. После пары недель беготни и шпионажа Уилл таки выяснил, чьих рук дело было заклеенное отверстие выдачи в автомате. И вот уже восемь дней как парень пытался натравить гостей на придурка Дилана Фостера, который делал это, кажется, даже не ради наживы, а просто потому, что считал свои детские выходки веселыми. Но ведь особенно въедливые гости оставляли отзывы, причем не только на сайте пансионата, откуда их можно было удалить, но и на разных агрегаторах гостиниц и отелей. Хотя тому-то что, правда? Приехал — уехал, и к черту репутацию места, с которым не придется связывать всю свою жизнь.       И Эстер тоже молодец, спуталась с проходимцем и смотрит на его выходки сквозь пальцы. Дурдом.       Неторопливо обойдя пансионат вкруг, Уилл взлетел по ступенькам невысокого крыльца, через которое обычно шла приемка продуктов на кухню, и зашел внутрь.       — Мам, ты тут? — крикнул парень из небольшого закутка, где обычно переодевался персонал, а потом сменил свои кеды на общественные сланцы.       — Да!       Ходить по кухне в уличной обуви и одежде было категорически запрещено, так что парень еще и белый халат на плечи накинул — и только потом вошел в святая святых своей матери.       — Тогда корми меня. Я ужасно голодный, — он наклонился к невысокой худенькой женщине и поцеловал ее в макушку.       Та, не оборачиваясь, как-то почти раздраженно дернула плечом, и только в этот момент парень заметил, что она бинтует ладонь. Брови его тут же съехались к носу:       — Вражеская пуля?       — Угу, — цыкнула та сама на себя. — За горячую сковороду схватилась. Как дура.       Парень еще какое-то время понаблюдал, как мать пытается одной левой рукой зафиксировать бинт, но потом развернул ее к себе и перехватил окончательно растрепавшийся край.       — Давай помогу, — и, поднеся к лицу ее руку, надорвал бинт зубами. — А где у тебя халдеи все?       — Отпустила, — вздохнула та, наблюдая, как он бережно завязывает кончики повязки вокруг ее запястья. — Я там булочек тебе оставила и сосисок. Кофе сварить?       — Я сам, отдыхай.       Закончив с бинтом, парень пододвинул матери стул и ушел к кофеварке. Женщина с нескрываемым облегчением, и даже характерным выдохом усталости, села и обвела кухню таким взглядом, будто, оставшись с только одной здоровой рукой, не имела ни малейшего представления, что теперь со всем этим делать. И пусть работники оставили ей намытую посуду и чистые поверхности, финальные штрихи всегда наводила сама шеф-повар. А потом заполняла документацию.       Уилл тем временем засыпал в машину кофе, налил воды и ударил по кнопке, а потом отправился делать себе из сбереженных ингредиентов хот-доги.       — Хоть овощей себе положи. Там в холодильнике, — предложила женщина спустя время, наблюдая, как щедро сын поливает взрезанные булочки горчицей. Но тот лишь брезгливо поморщил нос, чем вызвал у женщины раздосадованный вздох. — Уилл, ну что ты как маленький? Овощи есть полезно.       Ноль реакции.       — К тебе обращаюсь.       Тишина.       — Уильям!       — О, даже так? — фыркнул парень, поднимая на мать смеющийся взгляд. — Уильям? — а потом покачал головой. — Мам, я живу в экологически чистом месте, пью исключительно фильтрованную воду, ем только те продукты, на которых написано «без ГМО», ношу одежду, постиранную специальными гелями, и пользуюсь гипоаллергенными средствами гигиены. Я не как маленький. Я буквально человек-младенец. Мне не положено любить овощи.       Все это он говорил так, будто иронизировал, или даже искренне веселился над собственным положением, хотя в душе люто ненавидел каждый из перечисленных пунктов. Но маме об этом слышать было ни к чему — она слишком многим пожертвовала, чтобы продлить ему жизнь. Даже несмотря на то, что жизнь эта была больше похожа на заключение в камере строгого режима, нежели санаторий.       Но какое он имел право жаловаться?       Женщина тем временем лишь раздраженно отмахнулась от него:       — Делай, что хочешь, — и поднялась со стула, чтобы начать прибираться.       Ответа ей снова не последовало. Потому что тот бы ее тоже лишь расстроил — и больше ни к чему не привел.       Какое-то время, пока Уилл ел свои хот-доги, а его мать одной рукой раскладывала посуду из сушилки по своим местам, царила гнетущая тишина. Парень подозревал, что и делами-то она начала заниматься только затем, чтобы как-то отвлечься от этой неловкой паузы, которая наступала между ними всегда, когда парень отзывался о своем заточении без должного восторга. Он никогда ни в чем не обвинял мать, но той было достаточно даже простого сарказма, чтобы преисполниться иррациональным чувством вины и вместе с ним — обидой за то, что принесенных ею жертв не ценят. Уилл честно не хотел, чтобы она воспринимала его слова именно так, но поздний пубертат парня и старшие классы задали такого жару в отношениях между матерью и сыном, что кровоточило до сих пор.       Сейчас Уиллу был двадцать один год, в «Айвотере» он жил с шестнадцати, то есть — если не считать один семестр в университете, — уже пять лет. И последние два года он старался не обсуждать с матерью тему друзей, развлечений и личной жизни. Потому что не было у него, по большому счету, ни того, ни другого, ни третьего.       Друзья — исключительно виртуальные, развлечения — тоже преимущественно в интернете, а личная жизнь… Откуда бы ей было взяться?       Нет, конечно, парень несколько раз заводил интрижки с отдыхающими в пансионате девушками, а однажды даже искренне был влюблен, но отношения длиной в десять дней — именно таким был самый распространенный срок пребывания гостей — Уиллу не нравились. Человеком он был очень неторопливым и вдумчивым, да и прожигающим штаны либидо, слава богу, обременен не был. Так что пока он девушку рассматривал, узнавал, искренне наслаждаясь самим процессом, как своеобразной прелюдией — ей уже пора было уезжать. Если получилось ее таки довести до кровати и раздеть — повезло, а нет так нет. Все равно потом, разъехавшись по домам, сливались что те, что другие. Кто-то молча, кто-то благодарил его за замечательный отдых и увлекательный курортный роман — а потом все, счастливо оставаться.       И Уилл оставался. Какие у него еще были варианты?       — Как, кстати, успехи в поимке автоматного воришки? — голос матери вернул парня в реальность, и тот обнаружил себя замершим над последним недопитым глотком кофе.       — Да никак, — скривился парень и осушил кружку, а потом поднялся с места и пошел мыть за собой посуду. — Была одна девчонка, которая уже даже телефон достала, чтобы последовать моему совету и позвонить непосредственно в компанию, но… — он пожал плечами.       — Но что?       — Сорвалась рыбка.       Мать сочувственно поджала губы и погладила сына по плечу. А, немного подумав, предложила:       — Может, все-таки сам?       — Нет уж, — усмехнулся парень, стряхивая капли с тарелки и кружки и придавая голосу больше пафоса. — Не вижу никакой чести в том, чтобы лично устраивать разборки из-за пары шоколадок.       — Ох, вы поглядите-ка на него! — важно прыснула женщина, а потом с характерным хлопком стеганула парня вафельным полотенцем по джинсам в районе зада. — Чести в этом не видит Его благородие! Ишь какой! Поел, попил, светлый лик свой не заляпал? Тогда марш с моей кухни, сюрикен. Мне работать надо.        Уилл, уже двинувшийся в сторону выхода, вдруг изумленно вскинул брови и повернулся.       — Мам.       — Что? — нахмурилась женщина, с нехорошим предчувствием глядя, как у того на губах расцветает издевательская улыбка.       — Сюзерен. Не сюрикен.       Пару мгновений она только хлопала глазами, а потом оскорбленно вздернула подбородок и снова замахнулась на него полотенцем:       — Да хоть слизерин!       — Ну, это уже вообще порнография какая-то, — смеялся Уилл, уворачиваясь и шмыгая в закуток к своим кедам. — Постыдилась бы, женщина. В твоем-то возрасте!       — Кыш отсюда. Умник, — бурчала мать, недовольно качая головой, но при этом скрывая улыбку.       Высокомерие и бахвальство собственным интеллектом со стороны сына всегда вызывали в ней смешанные чувства. С одной стороны, женщина гордилась своим умненьким мальчиком, который не испытывал никаких трудностей, чтобы поставить любого человека на место. С другой — именно это она и считала основной причиной, почему у того нет ни друзей, ни девушки.       Проводив все еще посмеивающегося сына взглядом, женщина вернулась к работе:       — Несносный, несносный мальчишка, — вздыхала она, придвигая к себе бланки списания продукции. — И кому только такое счастье достанется…       Уилл меж тем снова описал пансионат в полукруг и зашел с главного входа. Обычно к этому времени Эстер уже разгребала завалы электронных писем, просматривала обыкновенную почту, которую приносили ей на ресепшен с поста охраны, и готовила отдельную стопочку, предназначенную непосредственно Уиллу. Чего там только не было: от счет-фактур и уведомлений из налоговой до коммерческих предложений по закупке более дешевой консервированной фасоли.       В холле пансионата было прохладно и, что самое приятное, пусто. Видимо, большинство гостей ушли на пляж или разбрелись по каким-нибудь культурно-развлекательным программам типа лепки из глины или прогулки на горных велосипедах. Так что престарелый колониальный стиль здешнего интерьера выглядел еще более сонным и засиженным мухами. Все эти ковры, картины в рамках, диваны, подушки, столики и, черт возьми, лепнина на фризе и консолях полвека назад остывшего камина — толкали Уилла на невольные ассоциации с отелем «Оверлук» из фильма «Сияние».       — Пришел? — спросила очевидное Эстер, одной рукой принимая из принтера свежие распечатки, второй листая записную книжку и еще зажимая трубку телефона между плечом и ухом.       Парень отвечать на ее глупый вопрос, конечно же, не стал. Просто сунул руки в карманы и привалился боком к стойке регистрации, ожидая, когда женщина отдаст его стопку, на девяносто процентов состоящую из бесполезной макулатуры, и он с чистой совестью вернется домой, сядет за комп и посмотрит какой-нибудь сериал. А поработает, как всегда, ближе к ночи.       — Да, мистер Николз? Это Эстер с ресепшена. Я нашла запасной ключ для вас, да, — она выслушала короткий радостный спич, отголоски которого долетели даже до Уилла, и обворожительно улыбнулась. — Сейчас принесем, хорошо. Никуда не уходите, — в трубке звонко рассмеялись: не иначе, Эстер только что подколола гостя, который застрял в своем номере.       Она положила трубку, достала из-под стойки стопку бумаг и выложила их перед Уиллом, сверху пришлепнув каким-то ключом с деревянным брелоком и выбитом на нем номере 4E, какие у пансионата не были в ходу уже лет двадцать.       — Это еще что такое? — скептически изогнул бровь парень.       — Уилл, очень тебя прошу, отнеси это мистеру Николзу на четвертый этаж. Он там каким-то неведомым образом в унитаз ключ смыл — надо открыть человека, — и, расправив перед собой распечатки, принялась звонить куда-то еще. — Как друга тебя прошу.       Парень с сомнением посмотрел на ключ:       — А почему клоуна своего не попросишь?       — Уилл! — взмолилась Эстер, слушая в трубке гудки. — Во-первых, Дилан не мой, а во-вторых, он на прогулке сейчас, гостей сопровождает, так что… Алло! Здравствуйте. Это из пансионата «Айвотер» вас беспокоят… Да, я управляющая, Эстер Грин. Вы нам утром на электронку прислали инструкции…       Наблюдая, как женщина стремительно теряет интерес и к ключу, и к Уиллу, полностью переключаясь на новый насущный вопрос, парень обреченно вздохнул и сгреб выданные ему бумаги, сложил их пополам, засунул в задний карман джинсов и забрал ключ. Но перед тем, как направиться к лифтам, снова ее окликнул:       — Эй, Эстер, — та подняла на него нахмуренный взгляд. — Мы не друзья.       — Иди уже, — прошептала женщина одними губами и отвернулась.       И он ушел. В гордом одиночестве поднялся на четвертый этаж и ступил на длинную дорожку веселенького ковролина в приглушенно-красных тонах. В коридоре стояла гробовая тишина, если не считать шума прибоя и пения птиц, заливающихся внутрь через распахнутые окна. Еще из номера 4Е доносилась какая-то возня, и где-то вдалеке скрипнула половица.       Уилл обернулся.       В противоположном конце коридора, где когда-то был номер 4А, а теперь находился проем под уходящую вверх винтовую лестницу — парень готов был поклясться — скользнула неясная тень и тут же исчезла в этом самом проеме.       — Кого там нелегкая принесла? — цыкнул Уилл, наскоро отпирая дверь несчастного мистера Николза, и, обменявшись с ним формальными любезностями, быстрым шагом устремился в противоположный конец коридора.       В башню Ларисы Флоранс, единственную из всех строений пансионата, расположенную на условном пятом этаже, гости наведывались крайне редко, и все-таки подобное случалось. О полукриминальном деле, покрытом толстым слоем пыли и плесени, знали немногие, так что некоторые из любопытствующих были не более, чем просто случайно забредшими гостями, которые сунулись на лестницу в припадке скуки или праздного шатания. В любом случае, даже если этот гость из таких, стоило его отвадить.       По возможности бесшумно поднявшись по невысокой винтовой лестнице, Уилл различил возле двери Ларисы Флоранс девичью фигуру, которая, кажется, ковыряла ногтем сварочный шов по периметру двери. А приглядевшись внимательнее, парень узнал в этой девушке страстную любительницу булок из автоматов.       — Не с места, руки вверх, — с вялой улыбкой проговорил он, приваливаясь плечом к опорному столбу винтовой лестницы и с некоторым удовольствием наблюдая, как девушка сначала деревенеет, как перепуганный опоссум, но потом отмирает, распрямляется и медленно поворачивается к нему. — Все, что вы скажете, будет искажено и использовано против вас.       — Опять ты, — прошептала девушка с такой обреченностью, будто покорялась неизбежному.       Уилл решил проигнорировать этот эмоциональный выпад и сложил руки в карманы:       — Чего делаешь здесь?       Глаза девушки тут же забегали, словно простой, но вполне предсказуемый вопрос поставил ее в тупик. Было видно, как она судорожно соображает и буквально на ходу пытается выдумать максимально правдоподобную причину, по которой могла бы оказаться на вершине лестницы, ведущей к одной-единственной запертой двери. И Уилл уже был готов предложить ей пару подходящих отмазок про туалет или лунатизм, как вдруг брови девушки решительно съехались к переносице:       — Это спальня Ларисы Флоранс, которая пропала в 1983 году, не так ли? — выпалила она скороговоркой, как в омут с головой бросилась. Еще и нахмурилась так сурово, будто это он, Уилл, был застигнут врасплох и оказался на допросе.       На внезапную перемену в настроении девушки тот, правда, отреагировал одними лишь дернувшимися в удивлении бровями:       — Возможно, — подумав, все же ответил он.       Неужели любительница тру-крайма? Редкий гость в этих краях. Значит, тем более нужно было ее отвадить.       — Я знаю, что это она, — настаивала та, продолжая удерживать на лице решительное выражение.       Уиллу это даже показалось забавным: с ее-то этими огромными голубыми глазищами, тонким, чуть вздернутым носом и довольно большим ртом суровая насупленность выглядела просто уморительно.       — Правда, что дверь не открывается? — тем временем не унималась девушка.       — В практическом или теоретическом аспекте? — уточнил он, с трудом подавляя на губах ухмылку, а в ответ получил выразительно возведенные к потолку глаза:       — Ты понял, о чем я.       — Зачем тебе это?       — Хочу понять, можно ли попасть в башню, если дверь заварена и нет ключа, — а потом, подумав, спросила уже с меньшей уверенностью: — Его ведь… правда нет?       — Насколько мне известно, нет.       Девушка подозрительно сощурилась:       — То есть ты не знаешь наверняка?       Парень пожал плечами:       — Наверняка я знаю только то, что, насколько мне известно, ключа не существует в той форме, которую принято считать ключом, когда мы имеем его в виду. Такая формулировка тебя больше устроит?       Девушка недоуменно моргнула:       — Н-наверное…       — В таком случае, — печально вздохнул Уилл, — не завидую людям, которым приходится с тобой общаться, — а потом хлопнул себя по коленке и произнес бодрее: — Ладно, если ты уже оценила качество сварки, можем уходить.       Он даже повернулся и начал спускаться по ступенькам, надеясь, что девушка последует его примеру, однако шагов так и не услышал.       — Ну чего тебе еще? — пытливо уставился на нее парень, оборачиваясь.       — А ты не знаешь, можно ли как-то иначе попасть в башню?       Этот вопрос она задала уже не неуверенно. Наоборот, ее цепкий, серьезный и крайне подозрительный взгляд блуждал по лицу Уилла с таким вниманием, что у того аж дыхание на миг сбилось.       Будто она знала, что он знает, и теперь намеревалась прочесть ложь по его микромимике. Неужели что-то в его предыдущих ответах показалось ей подозрительным?       Парню потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с непонятно откуда взявшимся волнением и заговорить спокойно:       — Через крышу, например? Или окно. Альпинистским снаряжением умеешь пользоваться?       Девушка продолжала стоять на месте и рассматривала его так, будто сама в этот момент не дышала. Окутанная полумраком и застывшим воздухом, выглядела она как на кадре какого-нибудь мистического триллера, на котором та самая «файнал герл» на одну короткую секунду замирает — в предвкушении и тревожном волнении — перед тем, как открыть дверь и впервые встретиться с главной тайной своей сюжетной линии.       — Нет, — покачала она головой, поджимая полные губы, и принялась тоже спускаться по лестнице. — Не умею.       Они расстались в лифте. Девушка вышла на третьем этаже, а Уилл поехал дальше. До самой последней секунды между ними сохранялось какое-то странное напряжение, и парню все время казалось, что вот сейчас она спросит что-то еще. Но этого не произошло.       Это же чувство недосказанности не отпускало его до тех самых пор, пока он не вернулся домой и не открыл ноутбук.       «Приветствую, warlock!» — высветилось на экране всего на мгновение, а потом Уилл ввел пароль и вошел в систему.             

~

      «Как вам такая идея?»       — Говно…       «Как вам такая идея?»       — Тоже хрень…       «Как вам такая идея?»       — О, а вот это ничего, — Стейси набросила на фрейм эффект с анимированными сердечками и растянула его на всю фразу, в которой спрашивала мнение подписчиков о новом небольшом конкурсе. Сердечки эти, разумеется, ненавязчиво подталкивали их к желательному для девушки ответу.       Полчаса назад она записала видео, в котором предлагала своим самым ярым поклонникам стать спонсорами ее завтраков, обедов и ужинов. Нет, конечно, выразилась она не так пошло — просто объявила о возобновлении когда-то уже опробованного типа стримов, где Стейси ела перед камерой и мило общалась с чатом. Но на этот раз она предложила самим подписчикам определять, что именно она будет есть. Для этого девушка обещала выложить меню пансионата, которое скачала с сайта, и, просмотрев его, подписчики смогли бы проголосовать донатом с припиской о названии выбранного блюда. И самый щедрый донатер таким образом определил бы, что именно Стейси будет есть на стриме. За его счет, разумеется.       В успехе своей задумки девушка не сомневалась ни грамма. Ведь тот тип блога, который она вела, подразумевал практически полное погружение в ее жизнь — даже камеру она старалась выставлять так, чтобы добиться у зрителя ощущения присутствия. И да, людей, плотно сидевших на этой траве, было предостаточно. Если судить по некоторым комментариям, встречались даже такие, кто считал ее абстрактное «you» в беседе с аудиторией обращением исключительно личным.       И именно эти люди когда-то подкинули Стейси идею о смене формата блога с простого лайфстайла на образ «я твоя девушка», что в конечном итоге и принесло ей ту популярность, которую она имела на данный момент. Триста тысяч подписчиков с разных уголков планеты — некоторых сообщений в чате Стейси не понимала даже примерно, потому что те были написаны арабской вязью, иероглифами и еще черте знает какими символами.       — Так, ладно, — вздохнула она, досматривая смонтированный прямо в приложении на телефоне ролик. — Опубликовать.       Рассказывать в этом видео о причинах объявления конкурса Стейси не стала, решив приберечь тему семейных передряг для стримов. Скопом весь контент выдавать было нельзя — точно не в этом богом забытом месте, где, казалось, не происходило вообще ничего. Может, поэтому администрация пансионата не решалась поменять обивку на своих диванах в холле, расцветка которой вышла из моды сто лет назад? Боялись произвести слишком мощный фурор?       Под постом побежали первые лайки и отзывы, преимущественно поддерживающие ее затею. Кто бы сомневался, собственно.       Усевшись на кровати поудобнее, Стейси принялась отвечать на комментарии, в которых содержались вопросы по существу: во сколько по вашингтонскому времени будут проходить стримы, есть ли у девушки пищевые аллергии или своеобразный стоп-лист по продуктам и так далее, и тому подобное.       Столь трогательная забота каждый раз, как по волшебству, успокаивала мятежную душу девушки. Будто в такие моменты триста тысяч наблюдателей за ее крохотной жизнью вдруг сливались в какого-то одного неясного, но обволакивающе большого и теплого человека. Этот человек, не имевший лица и имени, неизменно приходил на помощь даже в самые тяжелые минуты и оставался до конца. Очень нежно, по-отечески бережно брал ее болеющее сердце в свои ладони и грел его до тех пор, пока щемящее чувство тоски и одиночества не стекало с него на пол вытаявшим льдом.       Он любил ее. Внимательно вглядывался и угадывал печаль в ее глазах, даже если в тот момент Стейси улыбалась и шутила. Потому что он знал ее наизусть. Как никто другой на всем белом свете.       Дверь в номер открылась, когда девушка только-только разместила пост с фотографиями меню, подробно описала свой стоп-лист, а также напомнила о неизменном способе перечисления донатов.       — Ты здесь, — обронила Нола рассеянно, всего чуточку не дотянув интонацию до вопроса. Кажется, присутствие в номере сестры ее нисколько не обрадовало.       — Где мне еще быть, — вторила ей та, мельком проследив, как тяжело девушка плюхается на свою кровать и устремляет взгляд к потолку.       Выглядела Нола расстроенно, даже как будто тревожно — и Стейси четко для себя решила ни о чем сестру не спрашивать. Потому что это ее мечущееся, громко думающее, вечно чем-то обеспокоенное состояние было вполне в порядке вещей, и если интересоваться, что у Нолы случилось на этот раз, можно не только бездарно потратить время, но еще и себе настроение испортить. Нет уж, спасение утопающего — дело рук самого утопающего.       — Как у тебя получается так легко общаться и цеплять парней? — неожиданно спросила Нола у потолка. — Я имею в виду, ты же даже не всегда с ними приветлива, а они все равно… Что один, что второй… который утром у лифтов был… Как его…       — Потому что парни все до одного законченные лукисты? — равнодушно пожала плечами Стейси, тоже не вспомнив, как звали того парня, который позвал ее покататься завтра на лошадях. — А что, ты с кем-то познакомилась?       Но Нола не ответила. Молча жевала губы, по-прежнему буравила взглядом потолок, а потом вдруг мотнула головой и вскочила с кровати:       — Нет. Ни с кем я не познакомилась. Ты с родителями так и не виделась сегодня? — последнюю свою фразу она сказала уже почти будничным своим тоном и принялась что-то откапывать в рюкзачке.       — Слава богу, нет.       Нола вздохнула, в своей типичной обреченной манере старшей сестры:       — Зачем это все, Сиси? К чему твой бойкот? Мне сегодня пришлось завтракать булкой из автомата, чтоб никого не подводить. Помирись с отцом, нам еще полтора месяца здесь жить!       Стейси терпеть не могла, когда Нола становилась такой — подчеркнуто благоразумной, взрослой и постоянно жертвующей во имя мира и добра. А по факту у нее просто характера не было, чтобы отстаивать собственные интересы. Но окружающие, конечно же, видели ситуацию иначе.       С самого детства Стейси ставили в пример сестру и говорили на нее равняться. Посмотри, как Нола сидит, посмотри, как Нола кушает, посмотри, как Нола учится. А еще какая у нее чистота в комнате, как прилично она одевается, красится, говорит и ведет себя. Нола не кричит, не бегает по дому, ничего не ломает, не клянчит денег, не просит подарков, не связывается с сомнительными компаниями…       Порой Стейси хотелось предложить родителям пойти и потыкать в Нолу палкой, а то вдруг она мертвая вообще.       Девушка была глубоко убеждена, что все познается только в сравнении. И родители вечно недовольны Стейси исключительно потому, что у них была несравненная, до зубовного скрежета идеальная Нола. Ведь у тех одноклассниц девушки, кто был единственным ребенком в семье, подобных проблем не наблюдалось — их обожали просто за то, что они есть. Ее же… Мать была по большей части просто холодна, а вот отец как будто и вовсе младшую дочь ненавидел. И как девушка ни старалась заслужить внимание и любовь со стороны родителей, все было без толку.       Что, Стейси? Получила хороший балл за контрольную? Ну, а вот Нола получила высший.       И так во всем. Единственное, где она сорвала джекпот — это внешность. Старшая сестра на фоне Стейси не просто терялась, а буквально растворялась в небытии. К сожалению, родителей эта ее победа не впечатляла совсем, а отцу и вовсе давала лишних поводов задеть младшую дочь, несправедливо обвиняя ее в стереотипной тупости, легкомысленности, ветрености и самовлюбленности.       Отца Стейси не любила. Он был безжалостен к ней. И сложно было сказать, что из этого являлось причиной, а что следствием.       Но наверняка девушка знала одно: если бы она сегодня спустилась к завтраку, он до конца дня злорадствовал бы на тему, как это Ее Величество соизволило спуститься к ним, презренным смердам, и вкусить плебейских яств. А потом он бы придумал что-нибудь еще, затем еще — все обиднее и обиднее, пока не довел бы Стейси до слез и только тогда с коронной фразой «поплачь, поплачь, пожалей себя» отпраздновал бы победу.       И никто — ни мать, ни сестра — не вступились бы за нее. Разбежались бы, как обычно, каждая по своим углам или, на худой конец, уткнули бы носы в телефоны — и все стерпели. Их ведь это не касалось, так? Да и кому охота ради какой-то там зарвавшейся пигалицы портить перед отцом репутацию хорошей жены или дочери.       — На обед пойдешь? — спросила Нола, складывая в кейс наушники, в которых провалялась на кровати последний час.       Стейси в этот самый момент сидела перед маленьким круглым зеркалом и приводила себя в порядок.       Один из ее постоянных донатеров с ником ReinDeer_xo скинул целую тысячу долларов буквально в последний момент, когда девушка уже собиралась заказывать ростбиф с овощами-гриль — пожелание донатера за сотню баксов, — но тот моментально вылетел из топа. И теперь ей предстояло съесть томатный суп из морепродуктов, стаканчик с нарезанными фруктами и выпить молока. Удовольствие сомнительное, конечно, особенно с молоком. Но, в целом, она могла бы сделать только глоток из уважения, а потом отшутиться.       — Стейси? — позвала ее снова сестра.       — Нет, я буду обедать в номере, — важно сообщила та.       — А зачем красишься тогда?       Девушка сначала довела выразительную стрелку и только потом ответила:       — У меня стрим, и я должна выглядеть красиво для своих подписчиков.       Нола непонимающе моргнула:       — Ты будешь… есть, пока на тебя смотрят люди?       — Они за это заплатили, — пожала плечами Стейси, приступая ко второму глазу.       Ее сестра какое-то время молчала, видимо, переваривая услышанное и наскоро определяясь со своим мнением по этому поводу, а потом аккуратно заметила:       — Это немного… ненормально, Сиси, ты же понимаешь?       Та показательно вздохнула:       — А по-моему, ненормально есть в обществе людей, которые не хотят тебя видеть за своим столом. Так что останусь с теми, кто мне рад. С теми, кто меня любит.       Нола еще какое-то время мялась, разглядывая лицо сестры в отражении зеркала, но спорить не стала — и просто ушла.       Стейси горько усмехнулась и сглотнула колючий ком в горле: конечно же, Нола ушла, конечно, не стала спорить. С чем? Все по фактам.