Лавина

— Почему мы едим здесь, а не дома? — Чимин наблюдает за тем, как Юнги переворачивает кусочки мяса на маленьком гриле в центре стола. Они сидят в маленьком, но уютном барбекю-ресторане за столиком на двоих, куда хён привез младшего после очередного урока вождения. И это первый раз, когда они ужинают вне дома. Чимину безумно нравится обстановка: они сидят в самом дальнем, уединенном углу зала под теплым светом низко висящей лампы, голоса посетителей звучат тихо, создавая монотонный комфортный фон, а добрая аджума, которая расставляет перед ними закуски и напитки, смотрит ласково, как на родных. Ему нравится забавный звук скворчания мяса и его потрясающий аромат. А ещё — до мурашек нравится смотреть, как уверенно орудуют красивые сильные руки Юнги, который подцепляет щипцами готовые кусочки и перекладывает их в тарелку перед Чимином. Как они же пододвигают к младшему закуски, открывают банку газировки и переливают её в стакан, который тоже ставится перед младшим. Невозможно сдержать улыбку, когда хён так заботится. — А что, тебе не нравится тут? — отвечает Юнги, выкладывая на гриль новую порцию говядины. — Очень нравится, хён, — Чимин наклоняется над столом, чтобы добавить вполголоса: — Мне с тобой везде нравится. Хватает палочки и скорее в рот мясо отправляет, чтобы спрятать своё смущение, которое усиливается, потому что Юнги в ответ на откровение младшего щурится хитро, улыбается чертовски довольно. — Захотелось куда-то сходить, — Юнги открывает вторую банку газировки, для себя, смотрит на младшего внимательно. — С тобой. Дома, конечно, кайф, но смена обстановки нужна. Тем более ты заслужил ужин в ресторане. Чимин с полным ртом мяса кидает вопросительный взгляд на старшего, желая пояснений, которые ему тут же дают: — Во-первых, ты за рулем уже почти освоился, Чимин-а. Хвалю. — Шутишь? Я педали сегодня перепутал. И... —Во-вторых, — перебивает Юнги, не давая младшему возможность для самокритики. — Тебя ж в команду для каких-то соревнований отобрали? Ты не рассказал толком. Юнги подносит к губам газировку, слегка запрокидывает голову, делая пару больших глотков, и Чимин непроизвольно засматривается на невозможно красивую шею старшего. Эти татуировки с ума его сводят. Интересно, можно будет когда-нибудь попросить их потрогать? К рисункам на шее он ещё не прикасался. А так хочется! Вдруг до мальчика доходит смысл только что сказанных Юнги слов. — Никакие это не соревнования, хён! — Чимин от волнения чуть не давится мясом, которое секунду назад отправил в рот, пока залипал на шею Юнги. Откашливается и тянется к газировке, чтобы запить. — Не соревнования это, а просто дружеская игра с другой школой. И я в шоке, что меня в команду поставили. И в ужасе вообще-то, — пылко делится чувствами младший, прокручивая между пальцев палочки для еды. — Да, я играть лучше стал. Немного. Допустим. Спасибо Чонгуку. Но чтоб прям с другой школой играть? Учитель явно переоценил мои возможности, Юнги. Я опозорюсь там! Последние слова Чимин произносит почти шёпотом, на Юнги смотрит в надежде найти поддержку. А тот лишь глазами хитрыми в ответ буравит пристально и снова из жестяной банки делает глоток, откинувшись на спинку стула. — Я так растерялся, когда моё имя назвали, что даже не сообразил отказаться, — Чимин палочками подхватывает новый кусочек, смотрит на него, задумавшись о предстоящей игре. — Ты же не будешь переживать об этом, Чимин-а? — успокаивающим, ласковым голосом произносит Юнги, берет лист салата, заворачивает в него большой кусочек мяса, опустив его перед этим в острый соус, добавляет немного риса. — Ты наверняка не так уж плох, раз тебя поставили в команду. — Да. Наверное. Чёрт, мне бы штрафной еще поотрабатывать — это моё слабое место! А зал под завязку занят на этой неделе, так бы с Чонгуком туда сходили, — сокрушается младший, продолжая гипнотизировать несчастный кусочек мяса между своих палочек. Волнуется перед игрой. Да, не соревнования. Да, никого не подведет, даже если сыграет хреново. Да, наверное, он даже не сыграет совсем уж хреново — всё-таки Чонгук его поднатаскал неплохо, подняв до стабильного середнячка по уровню школьной программы. Но Чимин такой, какой есть. Робкий и восприимчивый. Не хочет подвести ребят, всё равно выиграть всем хочется. Поэтому участию своему не особо рад, но и отказаться уже не получится — игра через четыре дня. — Не проблема, Чимин-а. Потренируем штрафной у меня, — отвечает Юнги, когда съедает закрученное в салат мясо. — Я тебе даже рулеткой замерю нужное расстояние до кольца. И технику броска я знаю не хуже твоего Чонгука. При упоминании чужого имени голос хёна на мгновение набирает стали. Или Чимину так только кажется? Подумать об этом некогда, ведь хочется поскорее ухватиться за доброе предложение друга. — Правда? Потренируемся вместе, хён? — Чимин кладёт на тарелку палочки вместе с несчастной говядиной, которая так и не попала к нему в рот, на Юнги смотрит с восторгом детским и волнением. — А сегодня успеем? Нет, сегодня уже домой скоро, — хмурится. — Завтра? Можем завтра, хён? — Можем, Чимин-а. Каждый вечер до игры можем. Не переживай. И хватит уже издеваться над мясом. Юнги под вопросительным взглядом Чимина повторяет всё то же, что только что делал для себя: заворачивает в латук кусочек мяса, который берет с горячего гриля, добавляет туда овощи и рис. Пока делает это, говорит, не глядя на младшего: — Я поесть тебя привел в ресторан, а ты до рта почти ничего не донёс. Ай-ай-ай, Чимин-а. Лопай давай, пока мясо горячее. На вот, — подносит аппетитный кусочек к младшему, а тот глазами хлопает от неожиданности — вот с рук его ещё не кормили! — Открывай, а-а-а, — подсказывает Юнги, показывает, словно ребенку маленькому, как рот надо открыть. Чимину хохотать хочется. А ещё — действительно скушать с рук хёна эту вкуснятину. Он наклоняется ближе и губы распахивает, позволяет Юнги это интимное действие, в котором видит какую-то особенную заботу. Кого еще старший сам кормит? Тэхена? А вот и нет! Ни разу такого не было! Не видел! А вот Чимин удостоился. Ему хён ласки, внимания и любви больше, чем другим, даёт. Так греет это, словно печка в груди. Приятно! Чимин забирает губами кусочек, случайно и совсем мимолётно к пальцам хёна прикасается. Ну и ладно, не будет смущаться, глупости какие! Нормально всё. Прожевывает с удовольствием огромным под взглядом внимательным чужих тёмных глаз, трепещет внутренне от особенности и теплоты момента, а потом просит смело: — Ещё сделай. И Юнги делает — снова для него мясо в салат заворачивает, вот только на Чимина почему-то глаз больше не поднимает и молчит. А потом и вовсе перед мальчиком на тарелку готовое кладёт вместо того, чтобы с рук вновь дать, как Чимину того до безумия хочется. Младший взгляд вопросительный мечет на Юнги, понять пытается, что не так, ведь чувствует, что настроение Юнги изменилось слишком резко. Но старший в ответ даже не смотрит. А потом и вовсе поднимается, чтобы, всё так же не глядя на младшего, уйти, бросив: — Ешь пока, я сейчас. Юнги возвращается быстро и как ни в чём не бывало продолжает разговор о баскетболе, о соревнованиях, а потом и здоровьем бабушки интересуется. Чимин снова расслабляется, ест с аппетитом и удовольствием, греется в заботе своего хёна, который обо всем расспрашивает, слушает внимательно, смотрит пронзительно, не один раз вопрос задаёт, сыт ли Чимин и не надо ли что-то ещё заказать. Чимин счастливым себя чувствует наедине с Юнги, наслаждается каждой минутой вместе и всё кажется мало. Беспокойство внутреннее чувствует всякий раз, когда хён на часы смотрит — боится мальчик, что вот сейчас старший скажет, что домой пора. А Чимин не хочет, чтобы вечер заканчивался. Прав Юнги: смена обстановки нужна. Потому что ужин мальчику кажется волшебным и каким-то особенным. Потому что они не дома. Потому что сидят напротив друг друга и взглядами беспрестанно встречаются. Потому что лампа эта странная над головой забавной кажется. И аджума подходит и улыбается, когда напитки обновляет. И потому что Юнги в этот момент только Чимину принадлежит — никого нет, кто внимание старшего мог бы украсть. Всё оно для мальчика, и его так много — сердце им переполнено. А в момент, когда Юнги звонок Тэхена сбрасывает, а Чимин видит, что это именно он звонит, потому что телефон старшего между ними на столе лежит, сердце и вовсе по швам трещит — настолько там много всего, не помещается. Уйти из ресторана всё же приходится, и Чимин просит Юнги когда-нибудь сюда вернуться. Мысленно добавляет: «Вдвоём». Вслух не говорит, конечно же. К огромной радости мальчика, хён обещает, что придут сюда отмечать победу их баскетбольной команды. Уже у подъезда Чимина договариваются о завтрашней встрече — у старшего во дворе будут штрафной бросок отрабатывать и в баскетбол играть. Выходить из машины так не хочется! Домой не хочется! Отпускать Юнги не хочется! Сидеть здесь разговаривать или молчать хочется! Но и задерживать старшего нехорошо — он и без того весь вечер на Чимина потратил. Сначала два часа на старом аэродроме учил, как за рулем не убиться, потом в ресторан водил. Отпустить надо. Но такой жадный до Юнги младший, что сейчас судорожно думает, как бы побольше тепла себя заграбастать, чтобы до завтрашней встречи хватило. Ничего другого в голову не приходит, поэтому просит вполголоса, наклонившись чуть ближе к водителю, когда чувствует, что прощаться пора: — Хён, обними меня. — Что? Чимин не понимает удивленного взгляда старшего. Разве что-то странное попросил? Повторяет чуть менее уверенно: — Я... скучать буду. Обними. Пожалуйста. Пальчиками по подлокотнику водит, а взглядом мягким — по лицу хёна. Ждёт, когда тот привлечёт к себе в объятия властным движением, как обычно это делает. Юнги медлит почему-то, заставляя Чимина усомниться в уместности своей просьбы. Может, не стоило? Отклониться назад хочет — не успевает, потому что хён всё же протягивает руки к младшему. Вот только привычной уверенности в его действиях нет — медленно, аккуратно привлекает к себе Чимина. Сомневается? Мальчик утыкается лицом в плечо, одной рукой за предплечье Юнги держится. Тепло вбирает. Запах вдыхает.И Юнги кажется тоже самое делает — Чимин слышит, как сверху раздается затяжной вдох. — Почему от твоих волос абрикосами пахнет? — низкий голос Юнги лучше любой музыки для младшего — зажмуриться хочется, когда он так близко звучит. — У меня шампунь новый. Вкусно? — Наверное, — тянет Юнги задумчиво, носом в волосы мальчика ненадолго зарываясь. А Чимина вдруг током прошибает. Потому что, кутаясь в родные объятия, внезапно странное тянущее чувство внизу живота ощущает. А ещё — неожиданное пульсирующее желание придвинуться к хёну ближе, прижаться сильнее, чтобы воздуха между ними не осталось, чтобы приклеиться к старшему. Мальчик в растерянности медленно поднимает голову, взглядом утыкается в увитую татуировками шею. И снова — как там, в ресторане, чуть ранее — чувствует вспышку горячего желания прикоснуться к ней. Вот только в этот раз — и это странно до невозможности и волнительно до ускорившегося сердцебиения — в этот раз Чимину хочется это сделать вовсе не пальчиками. Губами. *** — Может, в другой раз, хён? — Чимин нервно перебирает пальцами лямки своего рюкзака, сидя на пассажирском в машине Юнги. — Нет. Сегодня. — А вдруг она... — Чимин, прекращай, — Юнги глушит автомобиль, поворачивается на взволнованного младшего. — Я дал тебе достаточно времени, ты уже десять раз откладывал. Идём знакомиться с бабушкой. Сейчас. Выходи из машины. — Ну Юнги... — канючит Чимин, которому хочется прирасти к сидению намертво и вообще никуда не идти. А уж тем более — не идти к себе домой. С Юнги. Но выбора совершенно не остаётся, когда хён, обойдя Genesis, распахивает пассажирскую дверь, говорит своё твёрдое «Выходи, Чимин» и сверлит его взглядом. — Чего ты боишься, а? — спрашивает, блокируя автомобиль, когда младший оказывается перед ним с опущенными плечами. — Я должен увидеть, как ты живешь. Должен узнать твою бабушку. А она должна узнать меня. — А вдруг у неё... начнётся. Или она испугается, а, Юнги? — Если у неё «начнётся», если она испугается, если ты испугаешься, если хоть что-то пойдет не так, — проговаривает неспешно, глядя в напуганные глаза тонсена. — Я буду рядом с тобой. Разве тебя это не успокаивает? Чимин вздыхает и разворачивается в сторону подъезда. Хён прав, конечно. Рядом с Юнги не нужно бояться. А познакомить с бабушкой всё равно придётся. Старший просит об этом с того самого вечера, как Чимин ему о болезни рассказал. Хочет в лицо бабушку знать, какая обстановка дома хочет увидеть своими глазами, контролировать ситуацию. Чимина контролировать в какой-то мере. Заботится. Не может в стороне стоять. Раньше, пока не знал, что именно в семье творится, Юнги позволял держать себя на расстоянии от происходящего, а теперь все границы стирает. Чимину не по себе от предстоящей встречи двух его родных людей. Он ведь никого в квартиру не приводил еще. А как тут приведешь, когда дома больной деменцией живёт? И людей пугать не хочется, и бабушке лишние волнения приносить нет желания — ведь любое из них может спровоцировать проявление самых мерзких симптомов. Когда ключ в двери проворачивает, мысленно молясь, чтобы прямо сейчас бабушка была стабильна, чувствует, как на плечо ладонь Юнги опускается. Такая сильная, теплая. Поддерживающая. У Чимина двоякие чувства. Вроде и не хочется никому грязь своей жизни показывать, спрятать бы её да прикрыть чем-то. Не потому что так проще. Так привычней что ли — забиться в ракушку и рыдать там. А с другой стороны — именно дома, в квартире, что с бабушкой делит, Чимин чувствует себя всё еще там, в своей старой, одинокой жизни, в которой не было у него никого. В которой не было Юнги. Ведь со старшим чувствует себя счастливым, способным радоваться мелочам, будь то пакет абрикосов или рука хёна в его волосах. Чувствует себя живым. Нормальным. Но когда домой вечером возвращается, когда дверь этой квартиры, пропитанной болезнью и унынием, за собой захлопывает, отрезает его словно от жизни, что полюбил, в которой место у него рядом с хёном. Так может теперь, впустив Юнги сюда, по эту сторону двери, сможет избавить себя от одиночества полностью? Может, так лучше будет? Правильнее для него? — Бабушка? — Чимин прикрывает дверь аккуратно, когда они в квартире оказываются, рюкзак к стене ставит, обувь стягивает, прижимая носок к пятке кроссовка. — Бабушка, я не один. Бабушка в прихожую выплывает почти сразу. И Чимин по лицу её бегает взглядом, пытаясь сразу понять её состояние, настроение. Невысокого роста маленькая худенькая женщина с темными волосами с редкой сединой смотрит на внука, взгляд переводит на мужчину с ним рядом. Лицо её спокойно — на нём ни вопроса, ни хмурости не возникает. Она поднимает руки, вытирает их о фартук, который Чимин сначала и не приметил, делает пару шагов ближе, снова останавливается. Смотрит на Юнги, рассматривает. Чимин теряется — не знает, что сделать нужно. Бабушка услышала его? Поняла его слова? — Добрый день, госпожа. Меня зовут Мин Юнги, — рядом шелестит спокойный голос хёна, который так вовремя разрезает эту напряженную тишину. Старший легко кланяется в знак приветствия. — Друг вашего внука. — Да-да, бабушка, — отмирает Чимин. — Это мой друг, он... он в гости. Да, — на Юнги поворачивается, взгляд его ловит ответный — и такой теплый, боже, что даже дышать легче становится. — Моя бабушка, госпожа Пак Хёён. Мальчик переводит взгляд на старушку и сердце ухает в пятки, потому что лицо её, только что беспристрастное, искажается. Только не болезнью или страхом, как переживал младший. Она плачет. В уголках глаз стремительно набирается влага, которая блестит и норовит покатиться по щекам мокрыми дорожками. Подбородок едва заметно подрагивает, а губы сжимаются — в попытке сдержать рвущиеся наружу чувства. — Ба? — Чимин делает несколько шагов навстречу — первый неуверенный, следующие — быстрые. — Бабушка, ты чего, а? — Вам нехорошо, госпожа? — Юнги тоже подходит к расстроившейся старушке, которая одной рукой быстро смахивает слезы, а второй машет в сторону парней. — Извините, — бормочет Хёён, а Чимин аккуратно, боязливо рукой её плеча касается. — Извините. — Я тебя расстроил? — взволнованно спрашивает мальчик. — Нам уйти? — Нет-нет, — старушка поднимает глаза на Чимина, коротко хлопает его по руке, что на плече её лежит. Мальчик отпускает. — Если я Вас напугал, я могу уйти, — вкрадчиво произносит Юнги, бессовестно разглядывая старушку. — Мы не хотели Вас потревожить. — Не напугали, — женщина вздыхает, берет себя в руки, успокаивается. — Просто... — она переводит взгляд на внука, грустный такой, что Чимину выдержать его сложно — глаза опускает мальчик. — Просто Чимин не водит друзей домой. Неожиданные слова заставляют мальчика снова посмотреть на старушку. Не понимает, почему заплакала она? —Не хочет водить сюда,— медленно выдыхает слова Хёён. — Кто б захотел? Здесь же я. Чимин брови поднимает в удивлении — так ясно не часто бабушка выражается. А о переживаниях своих и вовсе давно говорить уже перестала, потеряв ко всему интерес. — Не водит, да. Не может привести. Не хотела я такого для внука, но вот оно как всё вышло. А тут вдруг ты. И в гости, — задумчиво тянет бабушка и снова на Юнги взгляд обращает, и у Чимина сводит в желудке, потому что женщина вдруг голову вбок наклоняет, тень удивления на лицо её набегает. — А сколько тебе лет? — Мне двадцать пять, — Юнги отвечает сразу. — Я хотел познакомиться с Вами, потому что Чимин часто проводит время со мной. Думаю, Вам следует знать меня в лицо. Чимин переводит взгляд на Юнги — не вовремя восхищается его красивым профилем, чёткой, привлекательной линией челюсти, по которой хочется провести подушечкой пальца, ресницами черными, как ночь, которые сейчас медленно опускаются и поднимаются вновь. Ему нравится уверенность хёна, с которой он держится сейчас и всегда, с которой он смотрит на бабушку, с которой слова произносит. Он спокоен и тверд, и это настолько упоительно для хрупкого Пак Чимина, который таких черт характера еще обрести не успел, что нагревается грудная клетка от восхищения и трепета перед Юнги. — Проходите, да. Гости-гости. Гости, — женщина вдруг начинает оглядываться по сторонам, словно ищет что-то, словно в мгновение потеряла всякий интерес к парням, стоящим перед ней. Чимин дыхание задерживает — думает, что сейчас произойти может что-то плохое. Следит за каждым движением бабушки и одновременно с этим неосознанно, в интуитивных попытках найти опору и поддержку хватает стоящего рядом Юнги за запястье, пальцами в него впивается. Но через мгновение чувствует, как хён руку свою аккуратно, но настойчиво освобождает. Чимин озадачиться, почему так, не успевает — ведь уже спустя еще мгновение нечто прекрасное ощущает — тепло чужой ладони, которая его собственную обхватывает. Юнги взял его за руку. И в этот момент — это лучшее, что хён мог бы сделать, чтобы успокоить Чимина. Самый прекрасный хён. Бабушка больше внимания на них не обращает, недолго оглядывается по сторонам, а потом в гостиную медленно уходит. Чимин скашивает взгляд вниз — не может не сделать этого — на переплетенные руки смотрит мимолетно. Боже, как красиво. Тепло. Волнительно. Чимин бы хотел ладошку свою в руке хёна весь вечер держать, но нужно пойти посмотреть, что бабушка делает. Как чувствует себя. Всё ли в порядке. Неловкостью окатывает, когда аккуратно руку свою тянет, чтобы освободить. Интересно, этот момент повторится когда-нибудь? Вот бы да! Шепчет «я сейчас», в гостиную уходит — бабушка у телевизора сидит. Кажется, и забыла уже, что в доме не одна. Когда к Юнги возвращается, тот сразу встречает вопросом: — Кухня где? — А? — Она в фартуке вышла. Проверить надо — может, готовила? Юнги прав оказывается — духовка включена, и бабушка уже позабыла о ней, возможно. А в духовке — Чимин глаза распахивает, когда наклоняется, чтобы посмотреть, что на противне. Керан-ппан. Пересыхает в горле мгновенно. А вот в глазах наоборот — влажно становится. — Бабушка уже несколько лет его не готовила. Чёрт, — Чимин прижимает пальцы к глазам, чтобы не выпустить подступающие слёзы, и у него получается их остановить. — Так странно. Чего это она? Юнги не отвечает, вместо слов ненужных — по спине ладонью гладит несколько раз. — Хочешь попробовать? У бабушки очень вкусный керан-ппан, — спустя минуту Чимин говорит уже спокойно. — Ага, — Юнги опирается о подоконник поясницей, кухню оглядывает, рассматривает чужое жилище. Место, в котором его младший каждый день время проводит, в котором жить вынужден. — Не готово только пока, — Чимин наклоняется снова, чтобы убедиться, что булочки еще не зарумянились. — Чай? — Лучше покажи мне свою комнату пока. У Чимина, кажется, краснеют щёки — по-крайней мере, они нагреваются моментально. Пустить Юнги в свою комнату — волнительно. Но он не против совсем. Юнги и так уже далеко забрался — в жизнь Чимина, в квартиру Чимина. В сердце. Старший спальню мальчика очень внимательно оглядывает и напрягается слишком очевидно. С голых стен и безжизненных полочек, на которых кроме учебников нет ничего, взгляд на прижавшегося к дверному косяку Чимина переводит. — Грустное зрелище, — выносит Юнги свой вердикт, взглядом сверлит, руки в карманы брюк прячет. Чимин понимает его. Так комната подростка не должна выглядеть. Тут словно не живет никто, все чисто и пусто. Нет личных вещей, плакатов, фигурок каких-нибудь супергеройских, журналов или комиксов. Ничего нет. Исключение — письменный стол. На нём блокноты и ручки цветные валяются, и пара стикеров с капибарой, на которых напоминания о заданиях школьных записаны, прикреплены к столешнице. Чимину сложно объяснить, почему не обживает свою комнату. Почему холодной и безжизненной её оставляет, хотя почти три месяца тут живёт. Наверное, просто неосознанно боится жизнь вести обычную, когда за стеной — бабушка больная. Словно нельзя обычным быть. Нормальным. Заинтересованным. Счастливым быть нельзя, когда рядом с тобой тот, кто уже счастлив не будет. Это за пределами квартиры Чимин теперь глотает жадно радость, эмоции вбирает в себя, сколько уместить получается, улыбается, смеется. Живёт. А здесь не может таким быть. Здесь напряжен всегда, страхом скован, а ещё — муками совести окутан. Не может даже комнату «своей» сделать, потому что чувствует, что это нечестно по отношению к бабушке — жить так, словно не происходит ничего. Когда он там, с Юнги, далеко от этих стен, стихает совесть. Но по возвращению домой накатывает, сковывает, жизнь вытягивает из него. — А это что такое, а? — усмехается Юнги вскоре, взгляд бросая удивленный на младшего, когда подходит к письменному столу и отрывает от него один из стикеров. Чимин не сразу догадывается, в чём дело, и лишь когда Юнги перед ним стикером машет, понимает и вспоминает то, что из головы вылетело. Вчера на этом стикере в задумчивости одно имя выводил. Да так и оставил на столе, не выбросил бумажку! И теперь хён смеётся глазами над ним, потому что это нелепо действительно. Стыдно-то как! — Чёрт, отдай! — Чимин с места срывается и рукой тянется за стикером с выведенным на нём «Юнги», но хён руку назад и вверх отводит, не отдаёт несчастный позорный листочек. — Это так по-девчачьи, Чимин-а, — смеётся уже в открытую, потешается с удовольствием, а у Чимина щеки краснеют. Это надо же было забыть про дурацкий листочек. — Ничего подобного! — младший дотянутся пытается, но безрезультатно, в процессе с грудью хёна пару раз сталкивается, отчего ещё глупее себя чувствует. — Дай выброшу! — Неа, — Юнги шаг назад делает и в карман брюк заталкивает стикер. — На память заберу. Чимин глаза закатывает — ерунду такую и на память, вот глупости. Но больше отобрать попыток не предпринимает, на кровать позади себя плюхается. Юнги падает на стул, снова комнату оглядывает, и веселье окончательно исчезает. — Эта комната тебе не подходит, Чимин. — Знаю. Хён руку на столешнице протягивает, пальцами легко постукивает по её поверхности. Мальчик ждёт, что хён спросит, почему таким унынием спальня пропитана, но тот ожидание это не оправдывает. Может, сам всё понял, а может, не считает это важным. Вместо вопроса, слышать который Чимин не хочет, произносит спустя минуту без тени сомнения в голосе, словно не мгновение назад это решил: — Гостевая комната в моём доме — она твоя. — Что? — Ты ночуешь там нечасто, но всё равно можешь сделать с ней, что хочешь. Я куплю тебе стол. Можешь убить стены плакатами твоего любимого марвела. Притащить любой хлам, который будет тебя радовать. Или... или развесить по периметру стикеры с моим именем. — Юнги! — вскидывается на последнее мальчик, ловит чужой смешок — старший не удержался от подкола, и это так забавно, что Чимин тоже прыскает. — Я серьезно, Чимин. Твоя комната. Сделай там так, как здесь не можешь. Я хочу этого. Ладно? — Ладно, — мальчик кивает головой, пальчиками ткань пледа перебирает. — Ты невероятный хён, знаешь это? — А то. Невероятный хён. Есть ли границы у его доброты и заботы? Есть ли предел его проницательности — ведь не спросил даже ничего, сам, кажется, понял — что здесь Чимин не может быть свободен. Комнату гостевую ему отдал. Это так странно. Но Чимин ни за что не откажется! Да, ночует он там пока не очень часто, зато с каким удовольствием! Там и кровать словно мягче, и воздух чище, и одеяло теплее. А всё потому, что рядом с Юнги. В его доме. Под его крышей. Под его крылом. Чем заслужил Чимин встречу с таким человеком? Не важно. Важно, что ни за что не отпустит. Не отдаст никому своего, что судьба ему подарила в награду за годы одиночества ненавистного. Они смотрят друг другу в глаза и, кажется, оба без слов понимают, как ценно для Чимина то, что только что Юнги сделал. Второй дом ему предложил. И он уже сейчас ему роднее, чем первый. Взгляды друг от друга отводят только, когда дверь без стука распахивается и госпожа Хёён за порог переступает, смотрит на Юнги, затем на внука, и к последнему обращается: — А чего ж ты не сказал, что у тебя гости? *** Юнги останавливается на перекрестке, бросив взгляд на красный свет светофора. Вспоминает вдруг о спрятанном клочке бумаги, который час назад забрал из комнаты Чимина, засовывает руку в карман и, достав стикер с начерканным на нём собственным именем, вперивается в него взглядом. Глупо, но эта дурацкая бумажка кажется ценной, потому что, глядя на неё, Юнги может представить, как младший вчера в задумчивости вырисовывал на ней эти маленькие буковки, склонившись над столом под светом настольной лампы. Чимин думал о нём? Кроме ласки для собственного эго, эта бумажка несет в себе и опасность, потому что прямо сейчас Юнги позволяет себе на мгновение — одно жалкое, бессмысленное мгновение, но даже оно может стать губительным — позволяет себе допустить мысль, что Чимин, быть может, тоже испытывает к нему что-то немного большее? И, быть может, так же, как и Юнги, отчаянно прячет это от всех? Ведь обычно именно влюбленные расписывают всё вокруг важным именем, пока предаются мечтаниями о... о всяком. Разве нет? Нет, чёрт, нет! Юнги засовывает стикер обратно в карман, стиснув от напряжения зубы. Очень глупо даже помышлять о таком, потому что... Да просто потому, что нет! Да, Чимин привязан к нему очень сильно, но лишь потому, что Юнги из одиночества его вытащил. Ценит его, любит, но как старшего, как друга и только — об этом мальчик и сам сто раз уже говорил, тупой ты хён! Поэтому в том, что Чимин думал о Юнги и калякал имя на глупой бумажке, нет ровным счетом ничего странного. Ничего особенного. Ничего интимного. Ничего запретного. Загорается зеленый, и Юнги агрессивно жмёт на газ, потому что нервничает дико. Мысли свои всё сложнее контролировать с каждой новой встречей. Фантазии затыкать всё сложнее. Желания давить. Чувства убивать! А ведь в этом цель Юнги и состоит сейчас. Убить эту пакость, которая душит его каждый день, мешает дружбе нормальной с Чимином, которая им обоим очень нужна. Тяжело бороться. Бесит одергивать себя постоянно, тормозить порывы свои ублюдские и чувствовать то, что чувствовать просто нельзя. Как сегодня, когда в прихожей за руку взял Чимина, так очевидно запаниковавшего из-за бабушки. У Юнги в этот момент сжалось всё внутри в один маленький несчастный комок, который болтался в груди, вызывая волны волнения. От трепета заполыхал Юнги! От нежности к мальчику, которого за руку вечность хотелось держать, а еще лучше — вдавить пацана в себя в ту же секунду. Да так, чтобы вообще больше никогда не отклеился! Страшно. Противно. Нет, ложь. Ни капли не противно. Лишь страшно-страшно-страшно проиграть. Сдаться страшно. А ведь уже начинает позволять себе губительные, ядовитые мысли: «А что, если...» «А что, если не сопротивляться?» «А что, если произнести вслух?» «А что, если он тоже?» Нет, ни за что! Ни за что и никогда. Юнги сильный, он справится, и не такие задачки решать приходилось. Сейчас переболеть лишь немного, пик наваждения пережить и дальше рассосётся всё. Непременно. А допустить мысль, что отношения какие-то плотские с таким же, как он, с мужчиной будет иметь — вот уж выкусите! Не будет такого. От себя ж мерзко станет. И другим от Юнги мерзко станет. Да и жизнь вся схлопнется к чертовой матери. Всё изменится, в ад покатится, в котором никакая любовь уже значения иметь не будет. Юнги выезжает на свою улицу, сжимая руль крепкой хваткой, гневается на себя за мысли. За то, что снова, как и каждый гребаный день, тонет в них. За то, что отказаться от Чимина не в силах, оставить его не в силах. Но и рядом быть всё тяжелее. Болезненно. Приближаясь к дому за оливковым забором, замечает на подъездной дорожке мотоцикл, а через секунду и водителя узнает — Минджон стоит, опираясь ягодицами на своего железного коня. Юнги паркуется рядом, из машины выходит, взглядом обводит двор и террасу — но никого, кроме неожиданной гостьи, тут нет. Девушка между тем улыбается немного скованно, но приветливо, от мотоцикла отлипает, и шаг навстречу делает. — Привет, Юнги-а. — Минджон? — мужчина вопросительно брови поднимает. — Привет. Ты чего здесь? Где Хосок? — Я одна, — после заминки выдыхает девушка и нервно волосы поправляет, продолжая улыбку неуверенную давить. — Как дела? У Юнги в башке свой бардак, и возиться с девчонкой, которая очевидно смущается сейчас до дрожащих пальчиков, что снова и снова волосы без всякой надобности поправляют, поэтому хочет сразу к сути перейти: — Что случилось, Минджон? Юнги руки в карманы брюк прячет, глядя на гостью. В правом на злосчастный стикер напарывается, чему придаёт слишком много значения — пальцами его обхватывает. — Мой верный друг как-то странно шумит на скоростях выше ста двадцати,— девушка ненадолго оборачивается на свой мотоцикл, потом снова заинтересованный, горящий взгляд на Юнги переводит. — Может, ты глянешь? Я хотела завтра к вам в сервис заехать, но... просто рядом оказалась. Решила, вдруг ты дома, зачем откладывать. Извини, что в нерабочее время. Минджон руки поднимает в сдающемся жесте, смеется весело, но наигранно, щеками краснеет и совершенно точно — у Юнги даже на секунду нет в этом сомнения — лжёт. Мужчина смотрит на нее пристально, на капот Genesis, что позади припаркован, приземляется, ноги широко расставив, руки скрещивает на груди. — Так что? — девушка растягивает губы в улыбке, ресницами хлопает, голову склоняет чуть на бок. — Или лучше в сервис подъехать завтра, да? — Да, лучше в сервис, — Юнги вздыхает чуть слышно, прежде чем продолжить. — И не в наш. Мы мотоциклами не занимаемся. Это во-первых. А во-вторых, — взгляд устало отводит в сторону, затем лениво на собеседницу нежеланную вновь поворачивается. — А во-вторых, тебе со мной ничего не светит, Минджон. Девушка губу закусывает, тускнеет на глазах и пальцы заламывает. — Я такая очевидная, да? — произносит смущённо. — Да, я заметил твой интерес. Это было не сложно. Юнги говорит, глядя в глаза, смятение чужое его нисколько не трогает, как и не трогает чужая смелость, которую девчонка, наверняка, долго соскребала, прежде чем решиться и припереться к нему вечером под глупым выдуманным предлогом. Прежде чем сделать храбрый шаг к объекту своих воздыханий. — Слушай, Минджон, — Юнги трёт переносицу. — Я прямо буду говорить, чтобы всё разъяснить сразу. Надеюсь, не обижу тебя. По крайней мере, я этого не хочу. Я понимаю, что никаких проблем с мотоциклом у тебя нет. И пришла ты в надежде найти какие-то точки соприкосновения. Сблизиться со мной. Вот только тут без шансов. Девушка делает шаг назад, опирается ягодицами о мотоцикл позади себя. — Так категорично? — улыбается растерянно. — Хо-сок, — по слогам уверенно проговаривает Юнги. — Главная, но не единственная причина. Но тебе и её должно хватить. Хосок — мой друг, а ты не глупая девочка — понимаешь, что он с самого начала имеет на тебя виды. Минджон опускает взгляд на свою обувь, прячет глаза. — Я Хосока так не кину. Мой друг запал на тебя — а значит, всё, я на тебя не смотрю. Так что прекращай это. Забудь. — Дело лишь в этом? Если бы не Хосок, ты бы... — бросает полный робкой надежды взгляд из-под густых ресниц. — Нет, — отрезает Юнги. — Я же сказал, это главная, но не единственная причина. Без обид, ты красотка и все дела, Минджон, но повторюсь: у тебя шансов нет. — А у кого есть? У Чимина? — слова эти вырываются слишком резко и быстро изо рта Минджон, которая, едва произносит их, сразу же в ужасе округляет глаза, соскакивает с мотоцикла и начинает виновато бормотать, бегая взглядом по земле. — Прости! Я не знаю, зачем я... Глупость сморозила, извини, Юнги! Чёрт, — руку запускает в распущенные волосы. Зачесывает их назад. — Забудь, пожалуйста, я ляпнула просто. А у Юнги сердце не бьется — замерло от испуга, что кто-то вслух произнёс то, что он в могиле чувств своих хоронит усердно, закапывает там каждый день и песочком присыпает. Почему Минджон это сказала? Она пальцем в небо ткнула? Бред! Если бы она девчонку какую-то назвала — можно было бы просто мимо ушей пропустить. Но она на парня указала. Буквально геем Юнги назвала только что. Намекнула на возможность этого! На возможность интереса к мальчику. Такое наугад не ляпнешь. Чёрт бы побрал эту пронырливую девку! У Юнги пальцы холодеют, а мысли беснуются в черепной коробке. Что она знает? Что-то заметила? Что? Нужно прекратить так Чимина обхаживать на глазах у всех, иначе будет беда, да такая, что всех накроет огромной такой лавиной звиздеца. Юнги в первую очередь. — Тебе пора, — сквозь зубы выдыхает Юнги, стараясь не выдать волнения. Зло калитку распахивает и в дом уходит, чтобы до глубокой ночи ворочаться в кровати от бессонницы, причина которой не только в том, что ляпнула эта дура Минджон, но и в том, что Юнги впервые за долгие дни и недели заставил себя не звонить Чимину перед сном. *** Тренировки с Чимином перед баскетбольной игрой проходят весело. А ещё до тошноты волнительно. Так волнительно, что натурально скручивает всё внутри, и Юнги думает, что его вывернет. Не от Чимина, конечно. От себя. От реакций своих безобразных на мальчика в спортивных шортах и майке. Сраное лето и сраная жара. Чимин очень старается и пыхтит, потеет и волосы влажные слишком медленным движением назад зачесывает. Так и хочется подзатыльника дать. Или в губы впиться. Но Юнги держится, потому что выбора у него особо и нет. Старается близко не вставать, рядом не дышать, без надобности не смотреть. В последний раз он так заводился, когда два года назад был влюблен в одну симпатичную кралю, с которой познакомился, когда она привезла в их сервис свою тачку на ремонт. Так там девушка была, и скрывать свои желания и позывы Юнги было не нужно. Открыто о них заявлял и в два счета соблазнил красотку, а потом ещё несколько месяцев трахал её в своем доме, пока обоюдный интерес не угас. Или угас только интерес со стороны Юнги? Там не понятно было — девка была гордая и сопротивляться решению о расставании не стала. Мирно разбежались. Сейчас же приходится в себе естественные реакции тела и желание близости давить, а это то ещё испытание для взрослого и здорового мужчины, у которого к тому же последние три-четыре месяца никого в постели не было. Поэтому Юнги тошно от себя. От того, что его мелко колотит, когда Чимин майку задирает, оголяя плоский живот, чтобы пот с лица ей вытереть. Или когда нагибается, поднимая мяч, и штаны ягодицы обтягивают. А еще колотит, когда, попав в кольцо, мальчик смеется от счастья, и смех этот колокольчиком в груди Юнги переливается. Очень хорошо. И от этого очень плохо. Но отказать в тренировке Чимину четвёртый день подряд не может, потому что, во-первых, младшему это нужно, чтобы успокоиться перед игрой. Он понадеялся на хёна и обломать его никак нельзя. А во-вторых, хоть и тошно Юнги от себя, но мазохистское удовольствие от созерцания Чимина он всё-таки получает. Слепит его чужая красота и сексуальность. Так сладко. Губы такие сладкие, когда буквой «О» открываются при удачном броске. Взгляды благодарные и счастливые тоже сладостью в груди Юнги отзываются — впитывает их в себя старший, хоть и знает, что каждый из них как выстрел в его сердце — добивает. А еще сладким до невозможного кажется это протяжное, тяжелое «хён», когда вымотанный тренировкой Чимин выпускает это слово из миленького ротика, глядя прямо в глаза Юнги. Противоречия внутри всё в кашу превращают. Как терпеть, когда тебе одновременно и любоваться хочется, и отвернуться? Обнять и прогнать? Ближе быть и на расстоянии держать? Каждую секунду в глаза смотреть и не смотреть в них больше никогда? Убийственно сложно. Вечер накануне игры выпадает на четверг, поэтому последнюю тренировку прерывают друзья, которые, по традиции, приходят провести время в родном кругу на уютной террасе хёна. Юнги даже им рад — пусть отвлекают его от мальчика, иначе мозги к концу вечера вытекут, как и глаза. Рад им всем, кроме Чонгука, который, увидев, что парни в баскетбол играют, подлетает к Чимину и быстрым движением рук забирает у него мяч. — О, Чимин-а, давай немного потреним, пока мясо жарят? Я чё-т соскучился даже по нашим тренировкам. А у Юнги челюсть сводит от наглости засранца, потому что тренируется Чимин с ним, с хёном своим, и эта мелкая обезьяна влезает туда, куда его не звали. Соскучился он, посмотрите. Вот урод. — Мяч отдал, — Юнги делает несколько шагов к Чонгуку, взглядом давит. — Попробуй отбери! — смеется Гук, не замечая настроения хёна или не принимая его всерьез. Парень бросает мяч о бетонное покрытие, тот отскакивает ему в руки. Начинает вести, но не успевает сделать и двух шагов, как Юнги совершенно не по правилам игры преграждает ему дорогу, впивается руками в мяч и толкает его в грудь Чонгука так, что тот отшатывается назад. — Эй! — возмущенное от Чонгука долетает до террасы, откуда сразу выглядывает Намджун, и взгляд его серьезный, наблюдательный, пойманный Юнги, заставляет старшего сбавить обороты. — Мы уже закончили, и Чимин устал, — чеканит Юнги. — Вали на террасу, сиди там. — Ты задрал уже, хён, — Чонгук щурит глаза, и, кажется, хочет добавить что-то ещё, но разворачивается и уходит к парням, по пути хлопнув Чимина по плечу. — Идём в душ,— Юнги прижимает мяч к боку одной рукой, переводя взгляд на Чимина. — Я первый. Уже через двадцать минут сидит в своем любимом кресле на террасе, слушая незатейливый трёп ребят. Тэхен усаживается рядом, аккуратно интересуется делами, и Юнги ловит себя на мысли, что так и не перезвонил ему в тот раз, когда сбросил звонок, сидя в ресторане с Чимином. Отвлекаться от приятного общества тогда не хотелось, а потом и вовсе из головы вылетело, что Тэ набирал. Юнги подхватывает разговор с младшим, который как-то по-щенячьи на него смотрит. Чёрт. В последнее время Тэхен дистанцию держал, аккуратен был в общении, не названивал и без приглашения не приходил. И Юнги понимает, почему. После той глупой ссоры, после извинений обоюдных и примирения Тэ, вероятно, решил не давить, капризы свои попридержать, чтобы отношения с хёном наладить постепенно. И Юнги даже чувствует легкий укол сожаления, что утратил прежнюю заинтересованность в Тэхене, что давно о жизни его не справлялся, ограничиваясь поверхностными разговорами в общем гаме четвергов. Поэтому сейчас, ведомый не столько искренним желанием, сколько чувством долга перед тонсеном, старается поддержать разговор, про учебу спрашивает и про мать. А Тэхен расцветает так явственно от беседы, улыбается во весь рот, рукой к предплечью хена иногда прикасается. Дверь позади хлопает — из дома Чимин выходит, приняв душ. Юнги оборачивается лишь на мгновение, а потом снова всё внимание возвращает собеседнику. Краем глаза замечает, что Чимин рядом с Тэ ненадолго останавливается, смотрит озадаченно — ведь место рядом с Юнги в последнее время только он занимал. Но ничего не говорит мальчик, уступить место не просит, да и с чего бы? Они же не женатая парочка, чтобы всегда бок-о-бок сидеть. Младший падает на диван рядом с Хосоком, который тут же его в разговор втягивает. Намджун и Джин жарят мясо. Чонгук шпинат из салата вытаскивает под шумок, и в телефоне что-то усердно ищет, чтобы Хосоку показать. Тэхен рядом увлеченно болтать продолжает. Минджон нет. — А где Минджон? — спрашивает Юнги, только что заметив отсутствие девушки, которая в последнее время четверги не пропускала. Мужчина думает, что, наверное, девчонка теперь сюда не явится никогда. После того, как получила отказ, не захочет у Юнги дома тусоваться. — Она приедет попозже, — опровергает догадки Юнги Хосок. — Так что мясо всё не жрем! — добавляет чуть громче, оглядывая всех. — Оставим Минджон порцию. Девчонка действительно вскоре приезжает. Держится как обычно и даже не стремается на Юнги смотреть. Словно не было никакого разговора и никакого отказа. И Хосок тоже явно по-прежнему не в курсе влюбленности своей подружки — потому что ведёт себя, как обычно — обхаживает её, в глаза заглядывает, флиртует, как может. А Минджон принимает всё. Юнги не хочет думать о том, что девка вроде как дурит Хосока. Ведь не заинтересована в нём, как в бойфренде, но знаки внимания принимает охотно, точки не расставляет и открыто не отказывает. Чуть позже Минджон подлавливает хозяина террасы на кухне, когда тот за апельсинами в шоколаде для Тэхена идёт. Скомкано спрашивает, не против ли Юнги, что она продолжит приходить на общие встречи с ребятами, не будет ли это проблемой для него. Услышав одобрение, благодарит и зачем-то смотрит слишком долго и пристально, словно всё еще на что-то рассчитывает. Что ж. Значит, дура. Присутствие Минджон напоминает Юнги о том, как она предположение о симпатии к Чимину кинула. От этого он снова напрягается и старается на мальчика лишний раз не смотреть и знаков внимания при всех ему не оказывать. Тот, кажется, замечает это. И дуется. И скрыть, что дуется, пытается изо всех сил, улыбаясь натянуто и всё чаще невпопад ребятам отвечая. Прости, Чимин. Зато Тэхен, кажется, на седьмом небе, потому что весь вечер с Юнги общается, заботой и вниманием старшего наслаждается и думает, что всё на круги прежние возвращается. Апельсины любимые лопает и болтает без остановки. Но спустить его с небес на землю всё же приходится, как ни жаль. Потому что позже, Тэхен, когда помогает посуду грязную загрузить в посудомойку, спрашивает у Юнги, который тем же самым занят: — Хён, я тут подумал, — сгибом локтя челку с лица назад убирает. — Можно я останусь сегодня? Так давно не ночевал у тебя. Можно? Поболтаем, как раньше, перед сном. Обещаю, утром не заставлю печь мне блинчики! Смотреть на это радостное, но взволнованное выражение лица неприятно. Поэтому Юнги отворачивается, хватает со стола оставшиеся стаканы, складывает их в машину. — Не получится, Тэхен-а. Гостевую Чимину отдал. Совсем. — Это как? — за спиной раздается непонимающее от младшего. — А вот так. Отдал и всё. Чтобы у него своя комната была, как у нормального подростка. Так что он там на свой вкус всё делает. И ночевать только он там будет. — Шутишь, хён? Это же моя комната! Тут уже Юнги не может не обернуться. Смотрит на Тэхена, брови приподнимает в непонимании. — Это с чего бы она твоя? — С того, что я там всегда ночевал, — ноздри от злости раздуваются у младшего, глаза сверкают неодобрением. — И что? Она гостевая, и ты ночевал там, как мой гость. — А Чимин у нас не гость, значит? — выплевывает с обидой. — Потрясающе, хён! Входная дверь хлопает, заставляя обоих парней обернуться и увидеть вошедшего Чимина, который подходит медленно и как-то скованно спрашивает: — Мы когда домой, Юнги? Мне пора. — А ты разве уже не дома? Располагайся! — язвит Тэхен, мимо Чимина проходит, толкнув его плечом и выплюнув злое: — Придурок! Чимин теряется и даже не находится с ответом, переводит озадаченный взгляд на Юнги, который в этот момент думает, что придурок здесь только он. *** В пятницу Юнги идёт на баскетбольный матч двух школ, потому что его об этом очень просит Чимин. На работе берет выходной с обеда, потому что помнит обещанный мальчику обед в том самом барбекю-ресторане в случае победы. Впрочем, при проигрыше подбадривающая трапеза тоже лишней не будет. Так что в автомастерскую сегодня уже точно не вернется. На игру идёт и Тэхен, которого позвал Чонгук — он тоже играет. Несмотря на вчерашнюю неприятную сцену на кухне, Тэ не отказывается, когда старший звонит с предложением забрать его и ехать вместе. Правда, разговор по пути клеится не особо, но Юнги видит, как тонсен старается навести мосты с хёном и сгладить углы. Сердце-предатель трепещет слишком сильно, когда Чимин, увидев Юнги, бросается ему на шею, уже переодетый в спортивную форму, и благодарит за то, что старший пришёл поддержать. Мальчик косится на Тэхена, но тот отворачивается, так что младшие даже не здороваются друг с другом. Наблюдать за игрой школоты было бы скучно, если бы среди этой школоты не бегал тот, кто дорог сердцу. Юнги следит внимательно за перемещениями Чимина, за его действиями, за его реакциями и выражением лица. Чимин на площадке чувствует себя не до конца уверенно и раскованно, это заметно. Но в целом справляется неплохо, и у Юнги, черт бы побрал это дурацкое сердце в десятый раз за день, в груди очень тепло от гордости и радости за мальчика. А потом случается это. Игрок команды-противника забирает у Чимина мяч с нарушением правил — отталкивает его руки. Получает фол, назначают штрафной бросок. Юнги напрягается всем телом, потому что видит, что то же самое происходит с Чимином, когда тот идёт к линии броска. Поддержать младшего возможности нет, а очень хочется. Хочется сказать, что у него получится — ведь Юнги тренировался с ним последние четыре дня, и у младшего действительно есть успехи. До конца матча остается четыре минуты, команда Чимина впереди, но совсем не намного. Так что еще одно очко сейчас было бы им очень на руку. Юнги следит за тем, как Чимин пару раз поднимает и отпускает плечи, как в стойку встаёт, как мяч крутит в руках, собираясь с духом. Все следят за ним и — Юнги уверен — Чимин волнуется сейчас из-за этого очень сильно. Несколько секунд ожидания. Бросок. Попадание. Команда Чимина радостно вскрикивает, поддержка на трибуне тоже. Юнги улыбку сдержать не может, она расползается по лицу, потому что... потому что это его мальчик! Который волновался, который готовился и который сейчас чувствует, наверняка, огромную радость от своего успеха! И Юнги уже готов разделить с Чимином эту радость, потому что видит, что тот оборачивается и ищет глазами человека, с которым хочет обменяться взглядами в момент такой важной для него личной победы. И Юнги тоже этого хочет! Хочет с трибун посмотреть в глаза Чимина, передать ему взглядом и улыбкой ободряющей, что он им гордится и что не сомневался в нём ни минуты! Вот только спустя мгновение понимает, что взглядом Чимин ищет не его. Чонгука. На него смотрит, ему улыбается счастливо и большие пальцы вверх над головой поднимает. И Чонгук в ответ делает тоже самое. Позже, гораздо позже, после долгих месяцев размышлений в четырех стенах Юнги поймет, что именно этот момент стал решающим. Что именно в эту отвратительную секунду, когда за одно лишь мгновение радость сменилась на боль, а раздражение — на настоящую ненависть, именно тогда, сидя на трибуне школьного спортзала, он решил, что должен раз и навсегда избавиться от Чонгука. *** — Ты видел, ты видел, хён?! Я попал! Спустя несколько минут после объявления победы команды Чимина мальчик стоит на краю площадки, перед Юнги, которого всё еще скручивает от злости и боли. Настолько сильно, что даже радость мальчика теперь раздражает. — Ага, видел, Чимин-а. Видел, как ты этому ублюдку улыбался. — Ты молодец, Чимин-а. Свернуть бы тебе шею прямо сейчас. — Я не сомневался в тебе. И ты не сомневайся, что Чонгуку твоему крышка. Хочется уже увести Чимина отсюда, но к мальчику со спины вдруг подлетают Чонгук и еще какой-то пацан из их команды. Возбужденные победой, радостные, с красными рожами. Оба клешни Чимину на плечи забрасывают. — Мы решили отметить в Хванидане! — басит второй, имени которого Юнги не знает и знать не хочет впринципе. — Сейчас переодеваемся и погнали! — Я сожру самую большую порцию лапши! — поддерживает Чонгук. Юнги на Чимина смотрит. Тот знает, что старший в ресторан его собирался вести — они перед игрой это обговорили. Мальчик смотрит на Юнги растерянно, потом на одноклассников взгляд переводит: — Я... Я не знаю. Мы с хёном уже договорились. Сомневается. Сомневается сучёныш! Хочет с одноклассниками идти и кинуть Юнги. Понять, наверное, можно. Они взбудоражены все. Пребывают на одной волне победы. Они одноклассники. Команда. Сплоченная общим триумфом. А Чимину такое раньше и присниться не могло. Он же серая мышь в школе. Кроме Чонгука и не дружит ни с кем. А сегодня его с собой тащат, зазывают вместе провести время вне школы, покушать лапши и поболтать. Хороший день для Чимина. И хорошая возможность сблизиться с ребятами хоть немного. Вот только это всё умом Юнги понимает, а сердце ревниво требует отобрать своё у толпы. — Так хён с нами может пойти! — бодро подкидывает решение Чонгук. — Пошли, хён. Тэ уже согласился! Юнги взглядом презрительным смиряет Чонгука, ответом не удостаивает. Не будет даже пытаться демонов своих сейчас сдержать — не может просто. Поэтому поворачивается на Чимина, видит, как тот выжидательно, с надеждой смотрит на него — хочет, чтобы Юнги согласился. Или чтобы просто с одноклассниками отпустил. Но не бывать этому. — Жду тебя в машине, — произносит Юнги твёрдо и, не дожидаясь ответа и успев уловить тень разочарования в глазах Чимина, разворачивается и уходит. Спустя десять минут на воздухе и одну выкуренную сигарету думать становится легче. Юнги сидит в Genesis на парковке, смотрит сквозь лобовое стекло на школу, и понимает, что херню делает. Нормальный хён порадовался бы за младшего. Сам бы подопнул его в сторону одноклассников и пожелал бы хорошо погулять. Потому что это правильно. Потому что для Чимина это лучше. Потому что мальчик явно этого хочет — на волне общей эйфории побыть с ровесниками. Своим себя почувствовать среди тех, кто своим его до этого дня считать не хотел. Юнги маринует эту мысль в голове, настраивает себя на правильное решение. Думает о том, что сейчас Чимин придёт, и старший скажет, чтобы тот шёл с одноклассниками в Хванидан. Засунет ревность себе в глотку и проглотит её вместе с горечью этого дня. Потому что не имеет на Чимина таких прав. И не будет иметь. И главное — не должен по природе своей иметь таких прав на другого парня! Дистанцию здоровую надо держать. Другом быть, а не ревнивым ублюдком. Вот только настрой весь идёт к черту, когда Чимин, подойдя к машине спустя десять минут, в неё не садится. У двери жмется и аккуратно по стеклу костяшками пальцев стучит. У Юнги заморозки в груди такие, что там сердце — в лёд! Не садится в машину Чимин! Не хочет с ним ехать! На других променял хёна и время с ним! Сука! Юнги опускает стекло нажатием кнопки. Чимин наклоняется, впившись руками в лямку рюкзака на плече, улыбается виновато. — Хён, ты точно не хочешь со всеми пойти? Они так зовут. И тебя зовут тоже, Юнги. Смотрит пацан с надеждой. Чешется у него все, как пойти с этой шайкой малолеток хочет. Дорвался до внимания чужого, и хён теперь по боку, так что ли? Чимин видит недовольство на лице Юнги, поэтому спешит добавить: — Нет, если ты не хочешь, то я тоже не пойду, хён. Без тебя не пойду. Нет у Юнги сил противиться. Всё, закончились только что. Не справляется с собой. Душит его изнутри ревность, обида, злоба на весь мир, на чувства свои отвратительные, которых быть не должно, и на Чимина, который, оказалось, и других людей видит. Не только на Юнги зациклен, не только он нужен. Потому вопреки здравому смыслу, который вопит сейчас во всю глотку, связки срывая: «Отпусти его!», Юнги отворачивается от Чимина, заводит машину и сухо произносит: — Садись в машину. *** 15 декабря 2024 года Всё происходило слишком быстро. Я погибал уже тогда, но не понимал этого. Мне казалось, что я сражаюсь. Но это была агония перед смертью. И если бы я склонил голову, в ней сгорел бы лишь я один. Но я выбрал спалить этим огнём весь окружающий меня мир.