Лавина

Чимин жмурится и кривит губы от боли, которая простреливает вдоль позвоночника и вибрирует в затылке. Голоса вокруг звучат приглушенно, но парню удаётся разобрать, как в момент его удара о деревянную стену террасы, в которую он влетел спиной, где-то рядом вскрикивает испуганная Минджон. Как, громко скрипнув садовым стулом, вскакивает с места Джин. Как ошарашенно выдыхает Хосок, из рук которого выскальзывает баскетбольный мяч, несколько раз звонко бьется об пол, прежде чем скатиться с крыльца. — Ты что творишь?! — где-то вблизи раздаётся недоуменный бас Намджуна, сопровождаемый звуком его тяжёлых быстрых шагов и скрипом деревянных половиц. Чимину нужно открыть глаза. Поднять внезапно отяжелевшие веки и, как бы ни было страшно, встретиться взглядом с Юнги. Быть может, там он увидит объяснение этой внезапной вспышке гнева с его стороны? За что? Почему Юнги подлетел к нему и без слов ударил в грудь, вложив в это действие столько силы и злости, что легкий, хрупкий Пак Чимин едва не рухнул, и лишь стена, оказавшаяся позади него, спасла от падения? Что он сделал, чтобы заслужить это? Чимин открывает глаза медленно, чувствуя, что сильнее, чем спина и голова, на которые пришёлся удар, болит сердце. Оно стремительно наполняется каким-то колюще-режущим страхом, потому что совершенно внезапно противником Чимина стал самый близкий в этом мире человек. Его хён. Его друг. Его старший, который с первого дня знакомства, по неведомым Чимину причинам, взял его под крыло. Тёплое крепкое братское крыло, о котором мальчик без нормальной семьи, заброшенный в чужой город, даже мечтать не смел. Хён, который заботился так настойчиво, что вызывал поначалу смятение у не привыкшего к такому беспричинному добру парня, а затем — бескрайнюю благодарность и искреннюю любовь. Хён, который защищал от тех, кто пытался задавить. Который еще неделю назад, сидя с младшим здесь же, на этой террасе собственного дома, делился сокровенным, что другим не смел открыть, и просил: «Только никому не трещи об этом, Чимин-и».  Почему это всё ломается так внезапно? Чимину кажется, что он стоит с прикрытыми глазами вечность, но в действительности проходит не более трёх секунд, и он их открывает. Фокусирует взгляд на Юнги, который здесь же, в метре от него, стоит и смотрит в ответ. Чимин жадно, отчаянно всматривается в лицо хёна, ищет там, ищет объяснение, но его нет! Юнги выглядит так, словно оглушён произошедшим не меньше. Его глаза распахнуты в ужасе, скулы напряжены, а губы поджаты. Вокруг них что-то происходит. Намджун подходит вплотную и, кажется, встаёт где-то между ними, чтобы не позволить Юнги снова ударить. Джин и Хосок медленно приближаются, чтобы быть рядом, а Минджон что-то испуганно бормочет, прижимая руки к груди. Где-то на периферии точно маячит Тэхен, который выскочил из дома на крик. Но Чимин не видит ничего из этого. Не воспринимает. Потому что смотрит только на Юнги, в его глаза, в которых не разобрать ни черта. Там и ужас, и страх, и вина смешались. А ещё — какое-то ядовитое отчаяние, от которого Чимина пробирает мерзким холодом. Которое он не понимает. И причиной которого не хочет быть. Не готов быть! Он распахивает губы, чтобы закричать: «Что происходит, Юнги?!» Но крик застревает где-то в горле, впиваясь в его стенки, пронзая их и заставляя молчать. Не может вырваться на свободу, сдавливаемый страхом, обидой и болезненным недоумением. Чимин хлопает губами, как рыба, выброшенная на берег умирать. Часто моргает, не понимая, почему глаза вдруг стали такими горячими. Дышит тяжело, словно на грудь свалился огромный валун с горы Тондэсан. Юнги сдаётся первым и отводит взгляд. Утыкается им куда-то в пустоту, как-то слишком яростно засовывает кулаки в карманы штанов, произносит резко, хрипло, не глядя ни на кого из присутствующих: — Чимин больше не с нами. Кого не устраивает — можете проваливать вместе с ним из моего дома, — затем медленно переводит взгляд куда-то под ноги Чимина и добавляет: — Уходи. Тебе здесь больше не рады. В этот момент, после этих отвратительных слов, после этого приговора, который разрезает воздух вокруг своей резкостью и сталью, Чимину кажется, что он проваливается куда-то вниз. Словно прямо здесь, на террасе дома Мин Юнги на окраине Кёнджу только что разверзлась его персональная пропасть, в которую он стремительно летит. Так быстро, что перехватывает дыхание, ветер закладывает уши, а сердце бьётся в истерике от страха перед предстоящим столкновением с землей. Чимин в ужасе. За что его гонят? За что отказываются от него сейчас, когда он наконец-то почувствовал, что он не один? Почему так неожиданно, так беспричинно он стал неугодным? Или причина была, но глупый, слепой Чимин её не увидел? «Скажи, что я сделал, и я всё исправлю!» — в отчаянии хочет закричать Чимин в спину Юнги, который, так больше ни разу и не взглянув на него, уже сбегает по ступенькам и устремляется в сторону озера. Чимин, кажется, даже натурально хрипит, пытаясь вырвать из сжавшейся от паники глотки эти слова, но они по-прежнему застревают. Юнги скрывается за кустами отцветающей вишни, а всё, что может Чимин, — это беззвучно перебирать губами «хён...» и чувствовать, что мир вокруг него начинает размываться от застилающих глаза слёз. — Эй, ты в порядке? — из ступора его выводит голос Намджуна и лёгкое прикосновение к плечу. Чимин смотрит на друга непонимающе, потом на автомате кивает головой, хотя в действительности он гораздо больше, чем не в порядке. Он промаргивается, чтобы смахнуть слезы, хлюпает носом и снова мечет затравленный взгляд туда, куда сбежал Юнги. Чимину хочется рвануть за ним, догнать, влепить пощёчину или броситься на шею. Потребовать объяснений произошедшему или умолять не прогонять его. Он делает несколько неуверенных шагов, спускается по лестнице и смотрит-смотрит в сторону берега, где скрылся его хён, его друг, его душа. Но вопреки внутреннему порыву, разворачивает носки своих кед в противоположную от озера сторону и, не прощаясь, не реагируя на обеспокоенные оклики ребят, устремляется к калитке, чтобы сбежать из этого места, в котором последние три месяца ему было бесконечно тепло, а сегодня вдруг стало невообразимо холодно. Но даже самый страшный, арктический холод не способен хотя бы на градус остудить горящее сейчас в адской агонии сердце бедного Пак Чимина. *** Чимин задирает голову вверх, видит, что над ним собираются тучи, грозясь залить всю округу дождём максимум через полчаса. Он стоит перед калиткой, за которой знакомый до боли двор, терраса и дом Мин Юнги, в который он ещё недавно заваливался без стука и приглашения. Чимин давно перестал даже на мгновение замирать перед этой несчастной калиткой, распахивал её легко и смело, зная, что здесь его всегда ждут. Зная, что здесь не упрекнут за ранний визит, когда ещё даже солнце не встало, или, напротив, за вторжение глубокой ночью, когда Чимину просто больше некуда было бежать. Как же странно, и больно, и чуждо чувствовать, что сейчас он не в силах даже прикоснуться к ней. Он так и стоит перед глупой калиткой, которая вдруг ощущается для Чимина как непреодолимая стена между ним и домом Юнги, в который ему запретили возвращаться. Прошло два дня с тех пор, как Юнги прогнал его, а Чимин окунулся в терзания жгучей болью и обидой на хёна, которые пришли на смену шоку и готовности умолять. Сбежав домой, Чимин заперся в своей спальне, которую сначала судорожно пересекал по периметру, посылая проклятия Мин Юнги, смахивая слёзы, теребя края мятой футболки, а затем превратил в склеп, где лежал, уткнувшись в подушку следующие двенадцать часов. В какой-то момент Чимин ощутил решимость оставить всё, как есть, послать этого дурацкого Юнги к чёртовой матери и никогда не возвращаться, как тот того и пожелал. Не смотреть в его сторону. Забыть. Вычеркнуть! Но решимость эта за последние двое суток подверглась тяжёлому испытанию жгучей тоской в груди. Тоской по той дружбе, которая была между ними. По заботе старшего, выраженной не словами, а действиями. Возможно, не всегда заметными для остальных, но такими важными для Чимина. Будь то звонки хёна с вопросом, полным искреннего беспокойства: «Дома нормально всё, мелкий?». Или абрикосы, которые Юнги таскал младшему постоянно с того самого дня, как Чимин обмолвился, что любит их. Или маленький ключ от входной двери, который хён оставлял специально для него под пепельницей на террасе, чтобы младший мог зайти в дом Юнги в любое время дня и ночи, если в квартире Чимина вновь становилось небезопасно. Или словесная поддержка, порой немного смятая и какая-то грубая, неограненная вежливостью, но всегда честная и действенная, которую мог ему дать только Юнги. Чимин тосковал по хёну. И тоска эта лишь нарастала с каждым часом, разрушая изнутри, лишая любых сил, желаний, стремлений. Убивая всё внутри Чимина. Его мысли замкнулись на одном лишь рвении — увидеть Юнги, поговорить, расспросить обо всём, вцепиться в него руками, если придётся, но во что бы то ни стало вернуть любовь своего хёна. Привести этот маятник волнения, который истерично раскачивается в груди, в состояние покоя. Поэтому сейчас он здесь. На окраине города, перед одноэтажным коттеджем за оливковым забором. Перед домом, который стал родным. И который оказалось так больно потерять в один вечер. Чимин так и не решается войти во двор, как без раздумий сделал бы это ещё два дня назад. Он так и стоит перед калиткой, гипнотизирует её в ожидании, когда Юнги вернётся домой. То, что старшего сейчас нет, Чимин понимает по отсутствию его машины на подъездной дорожке. Юнги свой чёрный Genesis редко загоняет в гараж, бросая его прямо перед домом. На часах почти восемь вечера — старший должен скоро появиться, если не уехал из города. Чимин замирает, когда спустя двадцать долгих минут слышит звук подъезжающего автомобиля, урчание мотора, шорох шин по гравию. Не может обернуться, когда слышит, как машина останавливается, а мотор глушится. Всё так же стоит, уставившись стеклянным взглядом на калитку, в которой прожигает дыру, когда за спиной раздаются шаги. Медленные, словно неуверенные и в тишине вечера оглушительно громкие шаги Юнги. Чимин волнуется. Скрепляет пальцы в замок в надежде остановить тремор рук. Моргает часто-часто, набирает больше воздуха в грудь. Повернуться страшно, но нужно. Шаги за спиной стихают, Юнги молчит. Всё, о чём может думать Чимин за секунду до того, как, всё же набравшись смелости, обернуться на притихшего за спиной хёна, — то, что он хочет чудо. Каждой клеточкой своего дрожащего от волнения тела. Простое маленькое чудо — чтобы сегодня весь этот кошмар закончился. Увидеть сожаление или улыбку на лице Юнги, услышать от него любую глупость, вроде «вспылил, давай забудем», уткнуться в родное плечо, ощутить, как большая рука успокаивающе похлопает по спине. Почувствовать, что всё снова хорошо. Хорошо между ними. Хорошо в жизни Чимина. Но чуда не случается. Он оборачивается медленно, словно давая Вселенной шанс услышать и исполнить его мысленную мольбу. Юнги стоит в паре метров от него, натянув на голову капюшон чёрной толстовки, из-за ворота которой выглядывают узоры татуировок. Его руки в карманах карго, плечи опущены — и вся поза могла бы заявлять о расслабленности хёна, если бы не выражение его лица. Замученное. Там нет сожаления. Там нет раскаяния. Даже злости, с которой Юнги два дня назад набросился на Чимина, там нет. Усталость. Обречённость. Безнадежность. Юнги смотрит в глаза младшего, моргает медленно, поджимает губы. Молчит, но и не уходит. Чимин сглатывает ком в горле, сухой и мерзкий, засовывает дрожащие руки в карманы ветровки, начинает говорить, стараясь придать голосу уверенности, но он всё равно предательски дрожит: — Хён, я не собираюсь проситься назад. Скажи только: почему? Что я сделал? Юнги смотрит исподлобья, едва заметно ведёт челюстью, смотрит, по-прежнему молчит. Почему он молчит?! — Ты выгнал меня, твоё право, — храбрится Чимин, нервно сжимая кулаки в карманах так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней. — Но я хочу знать, почему. Веришь нет, я всю голову сломал, но не понимаю, чем я обидел тебя, хён. Скажи мне. Чимину хочется сорваться на крик или вмазать по этой застывшей физиономии Юнги. Ему так неспокойно и так страшно, а хён просто молчит, словно ему всё равно. Словно между ними не было ничего, что больно потерять. Это несправедливо! И от этой несправедливости внутри бурлит лишь сильнее, крутит так мерзко, что невозможно терпеть. И Чимин уже готов закричать на хёна за его молчание, но тот наконец размыкает губы, чтобы произнести, и то, каким холодным и усталым голосом он это делает, отбирает у Чимина последнюю надежду на счастливый исход этой встречи: — Просто оставь это, Чимин. Иди живи своей жизнью и не лезь ко мне. Каждое слово врезается в сердце и разбивает его. Отказывается. Юнги всё-таки отказывается от него. Как же больно. Почему настолько больно? — Охрененный совет, спасибо, — Чимина накрывает злость и обида, он повышает голос, выдергивает из карманов руки, жестикулирует неконтролируемо. — Я тебя братом считал, а ты меня послал без причины! Юнги отворачивается, смотрит куда-то в пустоту, недовольно сжимает губы в полоску. Но опять молчит. Бесчувственный! Почему это происходит? За что? Хотя бы узнать, за что? Может, тогда будет легче отпустить? — И куда мне идти «жить своей жизнью», а? — обиженно, озлобленно продолжает Чимин. — Ты же знаешь, у меня нет ни хрена! Только ты, хён! Чимин видит, как Юнги болезненно морщится, на мгновение прикрывает глаза, начинает дышать тяжелее, по-прежнему отвернувшись от младшего. — Ты обещал быть со мной! — Чимин выкрикивает эти слова громко, отчаянно, пытаясь пробиться через холод и лёд до человека, который ещё два дня назад был самым надёжным и близким другом. А потом добавляет полушёпотом, надрывно: — Почему бросаешь? — Да какая разница, почему? — лёд всё-таки трескается, Юнги резко поворачивается на Чимина, подаётся вперед, раздражённо хрипит почти ему в лицо. — Я тебя не хочу видеть, понял меня? Что тебе ещё надо? — Да что я сделал-то, хён? — голос младшего срывается, слёзы подкатывают неожиданно, но Чимин их сдерживает, что есть силы. Не хочет плакать перед Юнги. Ни за что! Старший, достав руки из карманов, прикрывает ими глаза, трёт устало, вздыхает даже, кажется. Словно ему тяжело вести этот диалог, словно не хочет ни слышать ничего, ни отвечать. Чимин смотрит на ладони хёна, хмурится — обе плотно перевязаны бинтами. Но подумать о том, где Юнги мог так пораниться за последние два дня, не успевает, потому что хён отнимает руки от лица, произносит тихо: — Просто иди домой. Юнги делает шаг в сторону, чтобы обойти младшего и закончить разговор. Чимин чувствует панику. Волнение, которое билось внутри младшего с первой минуты, теперь резко удушливой волной подкатывает к горлу. Становится трудно дышать от страха. И это всё? Это конец? — Ну и пошёл ты, Юнги! — слова вырываются сами, это крик бессилия, которое овладевает Чимином при взгляде на уходящего хёна. — Предатель, вот ты кто! Не хочешь меня видеть? Ладно. Но остальные парни будут сами решать! Удивительно, но старшего останавливает этот словесный поток отчаяния. Он резко подходит вплотную, смотрит зло, вся его усталость испаряется, перед Чимином — пораженное гневом лицо Юнги. — Остальные? Так тебя остальные волнуют? Зачем тогда ко мне припёрся, а? Иди к «остальным» тогда и разговаривай с ними об этом. Юнги оказывается так близко, что Чимин ощущает на лице его горячее разъярённое дыхание. Он теряется от чужого гнева, от взгляда недоброго, от претензии. Конечно же, он ценит остальных ребят. Они подружились, пусть и не со всеми отношения были безоблачными поначалу. Но никто из них не значит для него столько, сколько значит Юнги. И тот это знает! Не может не знать... — Хён... — растерянно шепчет Чимин. И вдруг неожиданная догадка поражает его. И почему она ни разу не пришла ему в голову за эти два дня? Он смотрит в прищуренные глаза Юнги и произносит неуверенно: — Это из-за Минджон? — Что? — звучит непонимающе от Юнги. — Та девчонка, о которой ты рассказывал? В которую ты влюбился. Это Минджон что ли, хён? Вот оно. Причина, которая всё объясняет. Всю злость Юнги, его внезапную вспышку, его отвратительные слова. Глупый Чимин! Почему он раньше не соотнёс то, что знает о тайной любви хёна к какой-то неизвестной девушке, с Минджон, которая именно в тот дурацкий вечер решила виснуть на Чимине больше чем обычно?  — Ты что придумал там себе? — недовольно хрипит Юнги, вырывая младшего из его раздумий. — Хён, если ты влюблён в Минджон, я даже не посмотрю на неё больше, – быстро, возбужденно говорит Чимин с ощущением победителя, который поймал «то самое», решил задачу Римана, не меньше. — Да я и так на нее не смотрел вообще-то. И она на меня тоже никаких видов не имеет, поэтому... — Крышей поехал? — Юнги обрывает резко, почти рычит, хватает Чимина за ветровку на груди, сжимает ткань, дёргает на себя. Младший пугается, таращит глаза, не хочет верить им. Не хочет видеть, что Юнги снова злится на него на столько сильно, что сейчас встряхнул за грудки. — Думаешь, я из-за девки друга бы послал? – злость Юнги, которой Чимин судорожно пытается найти объяснение, мысленно перебирая те слова, что сказал ранее, сочится в тоне старшего, в его горящем гневом взгляде, в стиснутых до белых костяшек пальцев на чиминовой груди, в его тяжёлом дыхании. – В Минджон я не влюблён. Дело ни в ком-то другом. А только в тебе и во мне, уяснил? — Нет, я не понимаю... — всё, что может Чимин сейчас, это шептать отрицание и качать головой, потому что только что Юнги своим грубым жестом вытряхнул из младшего жалкие остатки уверенности. Чимин чувствует, как подрагивают от обиды губы, как в груди горит, как пальцы безжизненно опущенных вниз рук нервно дрожат. Ему кажется, не держи его сейчас Юнги за ткань ветровки, он бы рухнул на землю. Обессиленный этими бессмысленными попытками понять хёна. Разобраться во всём. И вернуть. Вернуть дорогого сердцу человека. Вдруг происходит что-то, чего Чимин не понимает. Взгляд Юнги как-то странно мажет по его лицу, блуждает словно. Хён сглатывает гулко, распахивает губы, тяжело выдыхает. Младшему кажется, что на мгновение пальцы Юнги на ветровке сжимаются ещё сильнее, агрессивно, нетерпеливо сминают её. И возможно — только возможно, Чимин не уверен — Юнги порывается что-то сказать, на призрачные миллиметры наклоняется ближе, и уже почти выпускает какие-то слова изо рта, но в последний миг их глотает. А потом всё резко заканчивается. Хватка на груди исчезает, Юнги делает шаг назад, тупит взгляд, нервно, быстро, рвано засовывает в карманы руки, которые только что мучили Чимина. — Лучше бы я вообще не подходил к тебе на той остановке. Эти слова Юнги произносит тихо, но уверенно, куда-то в сторону, больше не глядя на младшего. Срывается с места, как и тогда, два дня назад, отворяет калитку и сбегает в дом стремительно, не оборачиваясь и не зная, что последняя фраза действует на Чимина сильнее, чем всё сказанное до этого. Чем весь гнев старшего. Чем удар в грудь два дня назад. Эти слова, сказанные вполголоса, для Чимина настолько громкие, настолько тяжёлые и разрушительные, что пригвождают его к месту. Он не может двинуться, не может посмотреть Юнги вслед, не может уйти. Он стоит, уставившись в темноту спустившегося на город вечера. Чувствуя кожей, как дождь прикасается к ней первыми мелкими каплями. Трогая холодной рукой то горячее, горящее огнём место на груди, где только что сжимались пальцы хёна. «Лучше бы я вообще не подходил к тебе на той остановке». Юнги жалеет обо всём. О каждом дне их знакомства, которые для Чимина как золото. Драгоценные и важные воспоминания — на них дышать страшно! Для Юнги же они хлам ненужный, от которого избавиться хочется. И сам Чимин тоже хлам для него. Он мокнет под дождём ещё минут десять, приросший к земле неподвижной статуей. Пытается принять случившееся, найти ему место на одной из полок своей души, поместить туда, но оно не влазит, грузное, страшное, косое до омерзения. Когда отмирает, стирает рукавом ветровки капли дождя с лица, бросает взгляд на окна коттеджного домика. Мысленно ругает себя за наивность и глупость, потому что уже бредит, видит то, чего нет — ему мерещится Юнги, притаившийся за занавеской в окне, в котором так и не загорелся свет. Уходя, с трудом передвигает ноги, налитые свинцом, тяжёлые. На отворотке, что метрах в тридцати от дома хёна, оборачивается — не может не обернуться, ведь, кажется, там, прямо под оливковым забором, оставил своё сердце валяться в грязи. Смотрит на дом, мысленно прокручивает в голове последние слова хёна и думает о том, что потерял Юнги навсегда. И причины, почему это произошло, уже не кажутся ему столь важными. *** 3 месяца назад Чимин так спешит, что спотыкается о бордюр и едва не летит лицом на серый асфальт. Чертыхается себе под нос, нервно оборачивается, хотя знает, что за его спиной никого нет, и продолжает путь, который не имеет цели. Ему просто нужно было сбежать из дома. Это снова произошло, и Чимин, напуганный, растерянный, просто ушёл. Возможно, ему нужно быть сильнее, учиться справляться иначе, не трусливым побегом. Но что вообще он может сделать? Ему семнадцать, ему страшно. И пугает не только то, что происходит с ними в настоящем. Но и будущее. Как долго это будет продолжаться? И чем закончится? Чимин останавливается только тогда, когда отдаляется от своего дома на пару кварталов, не меньше. Дышит тяжело от быстрой ходьбы и волнения. Оглядывается вокруг и понимает, что не узнаёт местность. Впрочем, удивляться этому не приходится — они переехали в Кёнджу меньше двух недель назад. Чимин ничего здесь не знает, кроме дороги до школы и до ближайшего супермаркета. Он нервно крутится на пятках, чтобы зацепиться взглядом хоть за что-то, видит остановку рядом с невзрачным круглосуточным магазином. Шагает в её сторону, попутно доставая из кармана телефон — убеждается, что зарядки достаточно, а значит, когда он будет готов возвращаться домой, сможет посмотреть обратную дорогу на карте. Взгляд цепляется за цифры часов на экране. 22:18 Чимин садится на облезлую скамейку остановки, крутит в руках мобильник. Водит ладонью по груди, пытаясь успокоить сердцебиение. Втягивает носом воздух и медленно выдыхает, выравнивая дыхание. Внутри скручивает от переживаний, от сомнений и страха. Что ему делать? Парень открывает список контактов, свет от экрана разрезает темноту, слепит, Чимин убавляет яркость. Он листает забитые в книжку номера и доходит до Пак Соджуна. В который за последние полгода раз он смотрит на этот контакт, даже заносит над ним палец, но так и не решается позвонить? Потому что страшится до дрожи того, что последует за этим. Его отправят в детский дом? Как скоро? Что за жизнь его там ждёт? Надолго? Ему бы продержаться до... чёрт, он даже не знает, сколько ему нужно продержаться! До какого времени? На что ориентироваться? У него ни денег, ни работы. Впереди еще год старшей школы, и ни одного взрослого человека, который мог бы ему сказать: «Чимин, я рядом. И я помогу тебе». Пак Соджун может помочь только с одной проблемой. Но её решение влечёт за собой десяток новых вопросов. Влечёт за собой хаос, с которым Чимин не готов справляться в одиночку. Разве это справедливо? Разве это нормально? Что он в свои семнадцать лет не может в целом мире ни в ком найти поддержку? Разве у подростка в этом возрасте не должен быть хотя бы один взрослый, которому можно довериться? Который заберёт на себя часть этого непосильного для Пак Чимина груза? Или хотя бы просто подскажет советом — действенным, мудрым — как ему с этим грузом справляться? Чимин чувствует себя выброшенным в беспощадное открытое море посреди ночи, а вокруг — ни одного маяка. И он просто барахтается в этой темной воде, замерзая и стремительно теряя силы, не решаясь выбрать сторону, в которую плыть, потому что понятия не имеет, что он там найдёт. Ему нужен маяк. Он сможет, он справится, он выплывет! Научится быть взрослым. Только кто-нибудь, пожалуйста, ради бога, подскажите, в какой стороне берег?  Чимин блокирует телефон, убирает его в карман джинсов. Чувствует, как неприятно холодит кожу вечерний ветер — глупо, выскочил в одной футболке. Складывает руки на груди, втягивает шею в плечи в попытке согреться. Кусает пересохшие губы, уставившись на свои старые кеды. Как долго ему придётся сидеть здесь и мёрзнуть? В прошлый раз он шатался почти до двух часов ночи, прежде чем решился вернуться домой. Из мыслей его вырывает звук приближающегося автомобиля, резкий и гулкий, который в ночной тишине окраины города звучит неожиданно. Чимин поднимает голову, чтобы увидеть, как к остановке на скорости подъезжает машина, тормозит прямо напротив него.  Чимин напрягается, пугливо вжимается спиной в перегородку, когда водительская дверь распахивается, выпуская на улицу какой-то знакомый мотив — кажется, что-то из старых песен Evanescence. Чимин опускает глаза, наблюдает исподлобья, аккуратно, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание и, не дай бог, не нарваться на какого-нибудь местного отморозка. Водитель вполне на такого тянет — парень, точно старше Чимина лет на пять-семь, с черными волосами и выбритыми висками, усеян татуировками, которые сразу притягивают к себе взгляд. Черные узоры, которые в полумраке и на таком расстоянии разглядеть невозможно, полностью увивают руки, заползая на костяшки, выглядывают из-за ворота футболки, обнимая шею. Выглядит немного пугающе в этой ситуации, когда одинокий мальчик поздно вечером торчит в незнакомом районе чужого города. Чимин резко опускает глаза, поймав мимолетный, скользящий, незаинтересованный взгляд мужчины, когда тот проходит мимо него. В его поле зрения остаются лишь чёрные джоггеры и такие же кроссовки, но и они через пару мгновений исчезают. Чимину не нужно оборачиваться, чтобы по звуку хлопнувшей двери понять, что незнакомец зашёл в круглосуточный. Ему бы, может, подняться и прямо сейчас уйти, но взгляд приковывает к себе машина, припаркованная перед ним. Красивая, чёрная, блестящая под светом фонарей, видно, что дорогая и ухоженная. Чимин не разбирается, но и без больших познаний понятно, что денег стоит приличных — такие авто всегда выделяются на дороге. И сейчас Чимин блуждает по ней взглядом просто потому, что красиво. Хлопок двери за спиной — парнишка снова весь подбирается, съёживается, словно это способно сделать его невидимым. Но это не так, потому что татуированный, проходя мимо с бутылкой минералки и двумя пачками рамёна, снова бросает на притихшего на остановке парня короткий взгляд. Обходит автомобиль, распахивает водительскую дверь, но почему-то не садится, а, кажется, что-то ищет в салоне. Всё это Чимин видит, робко подглядывая из-под густых ресниц. И он сам не понимает, почему ему вообще интересно наблюдать за нехитрыми действиями незнакомца, но отвести глаз он не может. Татуированный вдруг выпрямляется, разворачивается и идёт прямо на Чимина. И походка его такая же, как и весь его внешний вид — напористая, уверенная, степенная. Мужская. Чимин вопросительно хмурит брови — почему незнакомец шагает в его сторону? Но уже в следующее мгновение натыкается взглядом на смятые пакеты и стаканчики из-под кофе в его руках. Мусор, который он выгреб из машины. Мужчина подходит к урне на остановке. Чимин улавливает терпкий запах мужского парфюма. Густой, тяжелый. Приятный — удивительно, что парень это подмечает, потому что обычно не обращает внимание на подобные вещи. Он неосознанно скользит по скамье чуть в сторону, отдаляясь, отворачивается, чтобы не пялиться. Слышит шуршание скинутого в мусорку хлама. И, кажется, вот сейчас всё должно закончиться. Это странное мимолётное соприкосновение миров двух незнакомых, совершенно чужих друг другу людей, чьи жизненные пути просто пересеклись в одной физической точке на несколько минут. Сколько таких людей каждый день мы встречаем? Которые попадают в наше поле зрения, оказываются рядом и сразу же исчезают, не оставив даже следа, даже робкого отпечатка на нашей жизни. Не привносят в неё ничего и ничего из неё не забирают. Просто мимо проходящие люди, чья реальность до и после этой мимолётной ничего не значащей встречи идёт с нашей абсолютно параллельно. Десяток? И, казалось бы, эта встреча на облезлой остановке где-то на окраине Кёнджу должна была войти в этот десяток. Но всё меняется бесповоротно, а реальности двух людей неожиданно и надолго сплетаются в одну (но это Чимин сможет осознать лишь позднее) в тот момент, когда татуированный вдруг произносит: — Парень, ты не лучшее выбрал место, чтобы отсидеться. Голос, низкий, хриплый, глубокий, заставляет Чимина вздрогнуть. Он вскидывает на мужчину удивлённый взгляд и встречает ответный. Татуированный смотрит на него внимательно, пронзительно и — это вызывает мурашки по телу — заинтересованно. И это так странно, потому что ещё мгновение назад парню казалось, что незнакомец смотрел сквозь него, когда бросал мимолетные, пустые взгляды в его сторону. — Что? — переспрашивает Чимин, глядя в глаза, не позволяя себе скользнуть взглядом по фигуре и татуированным рукам, хотя хочется безумно. Замечает, что вблизи этот человек не такой уж и жуткий, а выскальзывающие из-под ворота футболки язычки тату-узоров вызывают скорее интерес и желание разглядеть каждый, чем опасения. Бледное лицо, контрастирующее с чёрными как смоль волосами, кажется даже красивым, хотя, несомненно, не лишено какой-то мужской суровости черт. — Это единственная круглосутка на два квартала, — поясняет мужчина, кивая в сторону магазина. — Скоро сюда местный бомонд алкашей стянется. Они каждый вечер здесь. Докопаются до тебя, парень. — Аа... — Чимин наивно хлопает глазами, неловко кивает головой, зажимает ладони между коленей. — Понял. Спасибо, я... Я скоро уйду. Он отводит взгляд, утыкается им в асфальт, ждёт, что сейчас татуированный прыгнет в свою крутую тачку и уедет, но тот по-прежнему нависает над ним и — парень чувствует это кожей — разглядывает его. — Есть три варианта, — уверенный низкий голос раздаётся спустя томительную минуту тишины, в течение которой Чимин боялся даже пошевелиться под тяжестью чужого взгляда. Парень поднимает голову, натыкается на прищур чужих глаз, которые смотрят пристально. — Первый — остаёшься здесь, дожидаешься местных маргиналов, огребаешь от них с вероятностью сто процентов. Второй — могу подкинуть тебя до дома, где ты будешь топтаться у подъезда и промерзать до костей ещё пару часов, потому что домой тебе по каким-то причинам сейчас явно нельзя. Третий... Мужчина отчего-то замолкает, смотрит как-то странно, в задумчивости поджимает губы, словно не уверен в разумности третьего варианта. Чимин заинтересованно глядит прямо на него, ждёт, хлопает ресницами. — Третий, — наконец-то татуированный продолжает. — Могу забрать тебя к себе домой. Живу через две улицы. Ночлег не предлагаю, но перекантоваться пару-тройку часов можешь. Потом отвезу домой. Глаза Чимина удивлённо распахиваются, а сердечный ритм учащается от такого странного и, наверное, опасного предложения. Наверное — потому что Чимин, вопреки здравому смыслу и элементарному чувству самосохранения, не ощущает страха или тревоги, не хочет сорваться и бежать без оглядки. Обеспокоенность есть. Удивление есть. Подозрительность есть. Но страх, настоящий, поедающий, глубокий, так и не просыпается. Быть может, виной тому обволакивающий, убаюкивающий спокойствием и уверенностью голос татуированного? Или его взгляд — в нём нет опасности, лишь какая-то сосредоточенность, собранность, вдумчивость. А быть может, всё ещё проще — и Чимин просто устал? Устал бежать, бояться, трястись, выдохся за этот неспокойный вечер, и сейчас его утомленный мозг просто не может выдать правильную реакцию на приглашение домой от незнакомого человека? — А вдруг ты маньяк? — спрашивает Чимин, решительно задрав подбородок. Татуированный слабо улыбается, едва заметно поднимает уголки губ вверх. И это выглядит... завораживающе? — Даже если я маньяк, ты явно не смазливая девка. Тебе не о чем переживать. Чимин в ответ лишь неопределенно хмыкает и теперь, немного осмелев, всё же пробегается взглядом по фигуре татуированного. Крепкая шея, на которой блестит тонкая цепочка, выпирающие сквозь футболку грудные мышцы, сильные руки в узорах, среди которых бросается в глаза рисунок резного ключика на правой, металлические крупные наручные часы, а рядом — простая черная нитка с парой каких-то тёмных бусин, нанизанных на неё. — Давай, пацан, поднимайся, — татуированный, не дождавшись ответа, поторапливает. — Не стоит подростку торчать тут в такое время. Это небезопасно. Словно в подтверждение его слов где-то в отдалении раздаются мужские, пьяные вскрики и звон разбившегося стекла. Чимин смотрит опасливо в темноту, затем на незнакомца и поднимается со скамейки. Мужчина молча кивает головой в сторону своей машины. Идёт к ней, распахивает водительскую дверь, исчезает в салоне. Через пару мгновений раздаётся звук заведенного двигателя. Чимин мнётся, переступая с ноги на ногу еще некоторое время, но очередной мужской мерзкий крик, который раздаётся уже ближе, лишает парня последних сомнений, и он преодолевает расстояние до машины в несколько больших шагов, аккуратно открывает дверь и ныряет внутрь. В машине полумрак, который разрезает лишь блеклый свет от приборной панели и экрана автомагнитолы. Пахнет кожей салона, чистотой, и немного, кажется, чем-то хвойным. А ещё отчетливо слышны нотки того самого парфюма водителя, аромат которого Чимин словил ещё на остановке. Парень неуверенно тянется к ремню безопасности, чтобы пристегнуться, чувствует, как утопает в кресле — его спинка откинута глубоко. Видимо, пассажир этой машины любит развалиться и вытянуть ноги. Незнакомец расслабленно держит одну руку на руле, второй опирается о дверцу локтем, подпирает голову, смотрит искоса, но внимательно за действиями Чимина, пока тот, пристегнувшись, нерешительно опускается спиной на сидение, укладывает неспокойные руки на коленях. Выражение лица татуированного в темноте разглядеть сложно, но Чимину почему-то кажется, что он видит там тень усмешки.   Весь этот полумрак, запахи, глухой звук мотора, приятно звучащий в тишине, тёмная фигура водителя, который сидит вальяжно, чувствует себя максимально комфортно, чего точно не скажешь о Чимине — вся атмосфера в салоне так безумно отлична от холода и серости улицы. Она какая-то размеренная, гипнотизирующая... интимная.  Чимин чувствует себя странно. Вся эта ситуация странная, выходящая за рамки той бесцветности и обыденности жизни, в которой он варится каждый день. В груди нагревается от лёгкого волнения, в животе — крутит от него же. — Да расслабься, — татуированный наконец обращает свой взгляд на дорогу, выкручивает руль, машина плавно трогается с места. — Просто предоставлю тебе временное убежище. От чего бы ты там ни прятался. А если Тэхен ещё не заснул, то, может, тебе будет даже немного весело. — Угум, — Чимин впивается взглядом в дорожное полотно, которое исчезает под капотом всё быстрее по мере того, как машина набирает скорость. Обдумывает последние слова татуированного — значит, в его доме есть ещё один мужчина. Это хорошо или плохо? Это должно добавить ему спокойствия или, напротив, насторожить? Поразмышлять над этим как следует парень не успевает — рядом снова раздаётся глубокий голос водителя: — Как тебя зовут? — смотрит в боковое зеркало, перестраивается. — Чимин, — отвечает сразу, вглядывается в профиль татуированного, цепляется взглядом за серьги-колечки в ухе, переводит его на лицо, видит, как мужчина одобрительно кивает головой и проговаривает задумчиво, медленно: — Чимин. Звучит немного странно, словно тот пробует его имя на вкус, оценивает, примеряет. Чтобы отогнать от себя наваждение, Чимин произносит громко и, на сколько сейчас способен, уверенно: — А как твоё имя? Снова короткий взгляд, точно глаза в глаза, прицельно, и за ним ответ: — Юнги. *** 10 ноября 2024 года Мог ли я ещё тогда, в нашу первую встречу, понять истинные причины своего интереса к тебе? Сейчас мне думается, что я должен был увидеть их сразу. Ведь я не защитник сирых и угнетенных. Не подбираю подростков и не тащу их в свой дом. Почему же я не понял всего в тот же вечер? Я забрал тебя не потому, что пожалел. А потому, что уже тогда, на той остановке, я увидел в тебе что-то... что-то, что мне захотелось присвоить себе. Быть может, это была твоя красота. Или невинность, с которой ты смотрел на меня.