Лавина

— Ого, — Чимин выдыхает удивление тихо, себе под нос, и вряд ли Юнги, который идёт впереди, это слышит. Когда тот сказал, что заберет «к себе домой», Чимин был уверен, что это будет квартира в одной из многоэтажек, которыми усеян этот район города. Но спустя две улицы и десять минут пути они сворачивают в какой-то нетипичный для Кёнджу квартал — словно нежилой почти, отрезанный, тихий. Слишком много зелени и слишком мало жилых построек. В самом конце незнакомой улицы машина паркуется возле одноэтажного деревянного дома, при взгляде на который Чимину хочется присвистнуть, но для этого он сейчас слишком скован. На самом деле, ничего сверхъестественного, и кто-то, кто не Чимин, быть может, назвал бы дом Юнги обычным. Но Чимину нравится. Очень нравится. Деревянная постройка тонет в окружающей её зелени. Невысокий оливковый забор. Просторный двор. Дорожка к крыльцу из крупного камня. Уличный фонарь над входом, тёплый свет которого отражается в окнах. Рядом гараж, на стене которого Чимин каким-то чудом в этом полумраке замечает баскетбольное кольцо. Но самое главное — большая терраса, обнимающая дом с трёх сторон. Когда они пересекают её, следуя к входной двери, любопытный Чимин слегка замедляется, чтобы разглядеть чугунный очаг в середине, незатейливую садовую мебель из ротанга, какие-то смятые пледы на стульях, одинокую чашку на столе. — Наконец-то, Юнги! — входная дверь вдруг распахивается, из неё вываливается лохматый парень, едва ли старше Чимина хотя бы на пару лет. Он одет по-домашнему просто, и весь он сам какой-то домашний, уютный, босиком. А ещё – с огромной такой улыбкой на лице, обращённой сейчас к Юнги. Впрочем, проходит всего пара секунд, и парень замечает за спиной хозяина притихшего Чимина, и улыбка начинает сползать с лица, уступая место немому вопросу. — А ну в дом, Тэ. Не мёрзни, — хрипит ему Юнги, кивая на босые ноги, а обернувшись на Чимина, бросает: — Отомри. Они заходят в дом, где Чимин, скинув обувь, робко усаживается на диван после команды Юнги, поданной уверенным голосом: «Проходи и падай». Мельком оглядывает обстановку, находит её уютной, без лишнего хлама. Всё аккуратно. Минималистично. Комфортно. Гостиная соединена с кухней. На стене висят огромные часы в виде совы. На этом, кажется, всё. Фоток нет, картин нет, ковров, ваз и всякой иной дребедени, которой люди любят заваливать свои дома, тоже не наблюдается. — Так и кто же это у нас? — задаёт резонный вопрос лохматый с растерянной улыбкой, натянутой на лицо явно лишь для соблюдения приличий. — Это Чимин, он побудет здесь немного, — Юнги переводит взгляд с одного парня на другого. — А это Тэхен. И он здесь тоже временно. — Хён! — лохматый, что представили Тэхеном, вскрикивает недовольно и следует за Юнги, который уже двинулся в сторону кухни. — Нет ничего более постоянного, чем временное! Чимин потирает собственные костяшки, слегка ёрзает на диване, чувствует себя не в своей тарелке в чужом доме, не может пока расслабиться, хотя опасности эти двое для него явно не представляют. — Ты не ел опять? — Чимин поворачивается на приглушенный голос, видит, как Юнги, что задал этот вопрос своему тонсену, протягивает руку к волосам парня, ерошит их быстрым, коротким движением. — Рамён завари. Чимину тоже. Они стоят у кухонного стола, Тэхен наклоняется, что-то говорит Юнги тихо — Чимин напрягает слух, но расслышать не может. Затем раздается смех этого лохматого, такой глубокий, бархатный словно. Спустя минут десять перед Чимином ставят чашку с горячей лапшой, от которой пахнет аппетитно и пар поднимается завораживающий. Пока он неуверенно кивает головой в благодарности Юнги и Тэхену, второй уже начинает громко всасывать в себя лапшу, а потом сразу махать ладонью около рта и шипеть «горячо-о». Чимин переводит взгляд на Юнги и замечает, что тот смотрит на Тэхена с улыбкой, забавляется с младшего. Чимин невольно засматривается на профиль татуированного — у него красивое лицо, хочется рассмотреть его при нормальном освещении. Уже через секунду взгляд приходится резко увести в сторону, потому что Юнги поворачивается на него. Чимин чувствует себя пойманным на чём-то постыдном, хотя, казалось бы, он просто посмотрел. Разве это преступление? — Откуда ты? — внезапный вопрос Юнги заставляет снова обернуться на мужчину. — Понятно, что не местный. Давно в Кёнджу? — Эм... да, не местный, — Чимин кивает, облизывает сухие губы. — Мы переехали две недели назад из Сеула. — Кто «мы»? — вопрос Юнги звучит прямо, уверенно, без робости, которая была бы, наверное, уместна, когда столь личный вопрос задаётся тому, кого знаешь меньше часа. Чимин на мгновение теряется от слишком откровенного вопроса, совершенно не готовый делиться чем-то личным. — Мы — это моя семья, — выдыхает вполголоса и сразу хватается за палочки, тянется к своей лапше, чтобы поскорее занять рот едой — словно это защитит его от новых вопросов татуированного. Втягивает её громко, уткнувшись глазами в тарелку. Но чувствует — и от того робеет, закрывает ладошкой рот, пережёвывая рамён — что Юнги так и не отвёл от него взгляда. Спустя минут пятнадцать робость и растерянность рассеиваются, за что благодарить следует Тэхена, который, проглотив свой нехитрый ужин, начинает болтать без остановки, рассказывать о себе. Так Чимин узнает, что лохматый живёт у Юнги в те периоды, когда ссорится дома с матерью. Старший великодушно предоставляет ему единственную в этом доме комнату для гостей и случается это не реже раза в месяц, потому что мать у Тэхена очень строгая и придирчивая («мегера» — равнодушно вставляет Юнги). Тэхену восемнадцать, он оканчивает старшую школу в этом году, живёт в трёх автобусных остановках от Юнги, а познакомился с ним пару лет назад через своего брата Намджуна, который работает вместе с Юнги в автомастерской. — В автомастерской? — аккуратно переспрашивает Чимин, удивленно подняв брови.  — А что не так с автомастерской? — Юнги сидит, откинувшись в кресле, широко расставив ноги, татуированной рукой подпирает голову. — Я автомеханик. Звучит словно с вызовом или так только кажется Чимину, но, в любом случае, он спешит заверить, что ничего дурного не имел в виду. Мотает головой, улыбается миролюбиво, трёт ладошки о ткань штанов. Говорить о том, что причина его удивления в дорогой тачке и собственном доме, не решается. Но разве автомеханикам это по карману? — Да, они машинки лечат, как говорит мой брат, — влезает неугомонный Тэхен, за что Чимин его мысленно благодарит. Вообще этот парень легко располагает к себе, и Чимин сам не замечает, как, расслабившись под влиянием беспробудной болтовни лохматого, сытый, обмякший на диване, начинает смеяться над какой-то забавной шуткой. Заливаясь, поворачивает голову на Юнги, ловит взгляд его, пронзительный, сосредоточенный на себе, осекается и смущается от этого. Юнги вопросительно поднимает бровь, уловив смятение, в которое вогнал взглядом парня. Чимин спешно отворачивается, слыша, как неровно гудит собственное сердце. И думает о том, как ему повезло, что с ними сейчас Тэхен, потому что наедине с татуированным он наверняка сошёл бы с ума от неловкости. Проходит около двух часов или чуть меньше. Тэхен уже зевает во весь рот, хотя всё еще пытается поддерживать разговор. Но Чимин чувствует себя виноватым, потому что вынуждает бедного парня развлекать себя, хотя тот явно уже мечтает скорее коснуться головой подушки. — Я... — Чимин неловко поднимается, дергает края футболки вниз. — Мне пора уже. Спасибо вам за... — поворачивается на Юнги, который  подперев голову кулаком, внимательно на него смотрит, но подняться следом не спешит. — Спасибо, что выручил, Юнги. И за компанию этим вечером спасибо вам обоим. Под неразборчивые прощания, которые бормочет Тэхен, Чимин, потупив взгляд, не решаясь его снова поднять на Юнги, боясь, что это будет выглядеть вопросительно, как требование отвезти домой, как было обещано там, на остановке, делает робкие шаги в сторону выхода. Не успевает дойти до дверей — слышит обращение Юнги к своему тонсену вполголоса: «Я его отвезу, ты ложись». Оставшись наедине, в полумраке салона, лишившись буфера в виде Тэхена, Чимин судорожно перебирает в мыслях темы для разговора, но там пусто. Он смотрит вперед, на дорогу, старается не вздыхать громко, решает ехать в тишине, просто пережить её десять-пятнадцать минут, а после — сбежать в свой подъезд и, наверное, больше никогда не увидеть этого человека, который по неведомым причинам пожалел его сегодня и не оставил пропадать на холодной остановке. Юнги почему-то тоже молчит, лишь в начале пути спросив адрес. Он включает негромко музыку, и Чимин мысленно удивляется выбору композиции — теперь из магнитолы льется не рок, а знакомые Чимину мотивы композиций Рюити Сакамото. Чимин знает, потому что тоже его слушает, любит. Они едут быстро, даже, кажется, слишком – возможно, Юнги хочет поскорее избавиться от нового знакомого, который сегодня отнял у него несколько часов жизни? Чимин мысленно пытается успокоить себя тем, что татуированный сам решил проявить участие. Сам подошёл, сам предложил. Чимин не виноват. Но всё равно чертовски не по себе. — Запиши мой номер, — совершенно неожиданно звучит низкий голос Юнги, когда машина плавно останавливается возле знакомого подъезда. Он не глушит мотор, держит руку на руле, смотрит в глаза, повернув голову на пассажира. Чимин удивлён, и удивление это, наверное, отражается ярко и броско на его лице, потому что татуированный добавляет почти сразу: — Если снова будут проблемы дома, позвонишь. Не ошивайся по ночам на остановках. Ты не в Сеуле. Чимин выдыхает тихонечко, выпускает воздух между губ, волнуется. Не может не спросить: — Зачем тебе это? Потому что действительно не понятно! Не понятно, зачем на остановке заговорил? Почему в дом свой потащил? Почему пожалел, почему пригрел, почему кормил? Почему номер свой даёт и помощь предлагает совершенно незнакомому человеку? Какому-то ущербному подростку, встретившемуся ему на пути.                                                                        — Меньше вопросов, Чимин. Я это не люблю, — отрезает Юнги. — Просто запиши номер. Захочешь — воспользуешься. Нет — дело твоё. Чимин поджимает губы от резкости ответа, но телефон всё же достаёт и под диктовку вводит цифры, сохраняет номер и уходит, скомкано пробормотав «Спасибо» и «Пока». Он поднимается на лифте на шестой этаж, сжимает в руках мобильник, который горит в ладонях от того, что там номер вбит человека, который так неожиданно появился, так неожиданно выручил, встряхнул маленький, скукоженный мир Чимина добрым участием, которого к парню обычно никто не проявляет. Сейчас, когда морок встречи рассеялся, когда глаза слепит мигающая лампа лифта, когда вокруг всё знакомое, обычное, пресное, встреча с Юнги на окраине Кёнджу кажется Чимину какой-то сюрреалистичной. Быть может, жизнь других людей и полна необычных встреч и событий, но у Чимина она вся шаблонная. Серая, скучная, безвкусная, как авокадо. Пробравшись в свою комнату на носочках, как вор, чтобы не разбудить второго жителя квартиры, Чимин быстро сбрасывает с себя одежду, ныряет под одеяло, чтобы затаиться там до утра, снимает мобильник с блокировки и смотрит на новые цифры в списке контактов, подписанные «Юнги».  И думает, что вряд ли когда-нибудь осмелится набрать этот номер. *** Воздух выбивает из лёгких — Чимин готов поклясться, что чувствует именно это, когда на следующее утро, выйдя из подъезда с намерением не опоздать к первому уроку, он вздрагивает от разорвавшего утреннюю тишину автомобильного гудка, а обернувшись в поисках источника звука, видит знакомую машину, в салоне которой ему довелось сидеть только вчера. Юнги. У его подъезда. Сидит в своём броском автомобиле и ждёт, когда Чимин перестанет хлопать глазами от удивления и впиваться от него же в лямки тяжелого рюкзака пальцами, и подойдёт. Несколько долгих секунд Чимин озадаченно смотрит на Юнги, который также смотрит в ответ сквозь лобовое стекло. И взгляд этого человека, которого Чимин не рассчитывал больше увидеть вообще когда-либо, а увидел спустя каких-то семь часов, гипнотизирует — парень не в состоянии отвести свой. Вырывает из ступора усмешка Юнги — довольная и искренняя. Чимин отмирает, дергается в сторону машины, но резко останавливается и бросает взгляд вверх — на окна шестого этажа, чтобы убедиться, что не увидит в них родного лица. Там никого нет, и Чимин идёт к машине, по-прежнему впиваясь пальцами в лямки рюкзака, словно это спасательный круг и отпустить его равносильно смерти. Он аккуратно открывает дверь, попадает в уже знакомый салон, но сейчас при свете дня в нём не так таинственно и интимно, как вчера. Скорее, просто уютно, успокаивающе, потому что чисто, потому что панель блестит на солнце, потому что приятный хвойный запах сразу попадает в нос. Чимин садится вполоборота, кладёт на колени рюкзак с книгами, смотрит на Юнги. Тот молчит, склонив голову чуть набок, мажет взглядом по лицу, разглядывает, словно ищет там что-то. Или надеется там не найти? — Ты чего здесь? — вопрошает Чимин и сразу же сокрушается внутренне — нужно было хотя бы поздороваться, спешит добавить: — Привет. — Привет. Решил проверить, как ты тут, — Юнги наклоняется чуть вперед, сквозь лобовое стекло бросает взгляд на дом, куда-то на окна верхних этажей. — Ты же меня не посвятил, от чего именно вчера прятался. Это упрёк? Или у Чимина уже крыша едет? А если всё же упрёк, то почему? Ведь Юнги не спрашивал о причинах, которые привели Чимина на ту остановку. Да если бы и спросил, разве имел право ожидать ответа после пары часов знакомства? — Какая у тебя школа? — мужчина тянется куда-то на заднее сидение, оказываясь невероятно близко от Чимина. Так близко, что можно разглядеть маленький бледный шрам на виске, проследить за движением губ, почувствовать запах чужой кожи. Боже, слишком близко. — Геянджи, — рассеянно отвечает Чимин, наблюдая за тем, как Юнги выныривает обратно с двумя стаканами на подставке и крафтовым пакетом. Парень прослеживает путь стаканчика, который сначала оказывается на подлокотнике между сидениями, потом в руках Юнги, а потом —  ...прямо перед лицом Чимина? — Это чай. Кофе не стал брать. Малышам нельзя. Чимин переводит взгляд с оранжевого стакана на Юнги, хлопает глазами, чувствует смятение, которого за последние сутки у парня уже явный передоз. И всё по вине одного татуированного мужчины. — Что такое? Не пьёшь чай? Надо было молочка кипячёного взять? — усмехается. — А? — растеряно переспрашивает Чимин, всё же протягивает руки и берёт напиток, обхватывает тёплый стакан ладонями. — Геянджи, значит, — сделав глоток из своего стакана, Юнги заводит мотор, трогается, пока Чимин поднимает упавшую челюсть, загипнотизированный плавными движениями татуированной руки Юнги, выкручивающей руль. — Ты... ты в школу меня отвезёшь? — недоверчиво спрашивает Чимин, как только ему удаётся оторвать язык от нёба. —  Бинго! — Юнги уже откровенно забавляется, неприкрыто улыбается, и глаза... его глаза, обращённые на Чимина на пару секунд, тоже смеются. — Ты отличник, наверное? Такой умный. Чимин хмурится, сжимает пальцами стакан. Над ним смеются? В груди становится вдруг горячо, как-то липко, странно. — Хватит стебаться, — он вскидывает подбородок, звучит недовольно. — Что происходит? — Ты рассердился что ли? — Юнги перестаёт улыбаться, но голос по-прежнему звучит бодро, снова поворачивается, чтобы увидеть выражение лица младшего. —  Я ж шучу просто. Забей. Держи вот лучше, — подхватывает пальцами крафтовый пакет с подлокотника, кладёт его поверх рюкзака, что на коленях Чимина лежит. — Доза сахара с утра. И пей чай, пока едем. Чимин касается пальцами пакета, он едва слышно, приятно хрустит. Упирается в него взглядом, пытается мысли свои собрать в кучу, а ещё понять — чем он вызвал интерес у этого человека? Почему приехал с утра, чай притащил, не спрашивая согласия и желания в школу повёз? Ведь вчера разошлись без планов продолжать общение — Юнги просто сказал, что можно позвонить в случае проблем. Да и какое общение между ними может быть? У них разница лет в семь, если не больше. Юнги взрослый человек, личность определившаяся по жизни, окруженный друзьями, судя по вчерашним рассказам Тэхена, а Чимин — одинокий сопляк на перепутье, у которого ничего интересного за душой нет, чем можно было бы привлечь к себе такого человека, как Юнги. Чимин всё же подносит к губам стакан, делает маленький аккуратный глоток — ягодный сладкий чай мягко опускается по горлу. Вкусно и тепло. Кидает робкий взгляд на водителя — узнать бы, что в его голове происходит? — Не робей давай, открывай, — Юнги замечает скованность Чимина, кивает в сторону пакета, сиротливо стоящего на коленях. — Дольки апельсина в шоколаде там. К чаю. Не знал, что брать. Тэ такое обожает. Может и тебе закатится. — Спасибо, — бормочет парень, но открывать не спешит, лишь немного сжимает пакет руками — от волнения. И смотрит. Смотрит на профиль Юнги. Увидеть там что-то пытается. Понять мотивы человека, ведь они должны быть? — Дыру во мне решил сделать, Чимин?  — Юнги не даёт возможности закопаться в мыслях. — Что не так? — Я не понимаю... Юнги хмыкает — не переспрашивает, правильно улавливает вопрос мальчика. Веселье с лица исчезает. И Чимину вдруг не по себе становится — испортил настроение человеку? — Мозги на уроке напрягать будешь, Чимин. Сейчас расслабь, — отвечает Юнги, а сам, вопреки своему же совету, над чем-то крепко задумывается, трёт пальцами подбородок, поджимает губы. Спустя пару минут подъезжают к школе, Чимин успевает сделать ещё несколько глотков тёплого чая — в первую очередь, чтобы руки занять и рот, градус собственной неловкости понизить или хотя бы замаскировать её. Машина останавливается, Чимин не решается двинуться, ставит чай в подстаканник, прижимает к груди рюкзак. Ждёт. Приоткрывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но лишь выпускает воздух. Юнги не глушит мотор, поворачивается вполоборота, смотрит в глаза, тень улыбки возвращается на лицо. — Ты не парься, Чимин, — хриплый голос произносит слова уверенно. — Не всему надо искать причины. Мне захотелось проверить, не случилось ли чего с тобой вчера дома. Иначе бы сегодня весь день мыслями к тебе возвращался. А теперь знаю, что всё в порядке, и смогу спокойно работать. Это всё, ничего особенного, как видишь. — Я понял, — Чимин кивает, поднимает кончики губ в миролюбивой улыбке. — Спасибо за беспокойство. Объяснение его и правда устраивает. Звучит логично. Подумать о человеке, которого вчера спас, хотя не знаешь от чего, для собственного спокойствия — нормально же? Нормально. Чимин физически чувствует, как внутреннее волнение отпускает, складывает лапки, затихает. — Я пошёл тогда, — звучит не то утвердительно, не то, как вопрос. Тянется к ручке двери. — Апельсины забери, — Юнги кивает головой на несчастный, истерзанный в нервном порыве маленькими пальчиками Пак Чимина пакет с угощением. Чимин спохватывается, кивает благодарно, бросается расстегивать рюкзак, прячет туда пакетик. Уже хочет покинуть салон авто, губами едва слышно шепчет «До свидания», но останавливается, когда глубокий голос Юнги вновь раздаётся, и Чимин может поклясться, что слышит в нём неуверенность: — И, слушай, Чимин... — Юнги облизывает губы, бегло, нервно, лишь кончиком. — По четвергам у меня компания собирается. Нас шестеро всего. Двух ты уже знаешь. Желание будет — можешь тоже прийти. Чимин замирает — и снаружи, и внутренне. Физически чувствует, как неосознанно задерживает дыхание, моргать перестаёт и стук своего сердца слышать. — Ничего особенного не делаем. Мясо жарим на террасе, пиво пьём, несмешные шутки шутим. Иногда мяч в кольцо позакидываем. Скука, короче. Но если захочешь, адрес знаешь, — Юнги запускает руку в волосы, зачёсывает назад, но они сразу же падают обратно. — Пива, правда, тебе не дам. Молочка с печеньем могу. Уголки губ Юнги дёргаются в доброй насмешке, а глаза смотрят с ожиданием. Чимин усилием воли заставляет себя отмереть, пытается не выдать с головой, что он снова — «да что я за ребёнок?!» — в растерянности. Он медленно кивает головой, растягивает губы в жалкой имитации улыбки, произносит: — Я понял. Подумаю. Спасибо, Юнги, — и уже отворачивается, хватается за ручку, чтобы выйти  из машины, но останавливается, вдруг поймав себя на непреодолимом желании — горячем, неожиданном, волной накатывающем — желании сказать. Оборачивается, не отпуская ручку двери, впиваясь в неё пальцами, словно она его в равновесии держит, упирается взглядом куда-то в бардачок и топит адресата своих слов в искренней благодарности: — Правда, спасибо, Юнги. И за вчера, и за сегодня. Мне странно всё это. И там, на остановке, когда ты позвал к себе, было странно. И сегодня, когда увидел тебя у подъезда. Да и до сих пор... Но несмотря на это, мне... всё равно приятно что ли. Что кто-то увидел, что я есть. Открывает дверь и выходит, не посмотрев на Юнги, не дожидаясь ответа — он Чимину не нужен. Устремляется в сторону школьного крыльца, закинув рюкзак на одно плечо. Рюкзак, в котором эти дурацкие апельсины в шоколаде лежат, что чужой человек ему с утра приволок, чтобы... чтобы что? Порадовать? Удивительно. Апельсины эти так весь день запрятанные между учебниками и остаются. И лишь поздно вечером, под светом настольной лампы в своей комнате Чимин достаёт их из пакета, пробует, катает на языке сладость, наслаждается, потому что правда вкусно. Не зря этот лохматый Тэхен их любит. Когда упаковка пустеет, Чимин сминает её в кулаке в бумажный комок. А потом поддаётся порыву. Дурацкому. Детскому какому-то. Который побороть бы надо, чтобы глупым в чужих глазах не выглядеть, но не получается. Пишет сообщение и отправляет его контакту, который был забит в телефон всего лишь сутки назад. Кому: Юнги Я съел апельсины. Чимин гипнотизирует телефон какое-то время, но ответа не следует. Хотя какой может быть ответ на столь бессмысленное сообщение? И для чего вообще Чимин его написал? Мобильник откладывается в сторону. Жаль, собственные мысли не отложишь. Понятно же и ежу, почему написал. Урвал немного внимания. Заботы даже немного урвал. Понравилось. Ещё хочется. Погрело его это — что нашёлся кто-то, кто участие проявил. Кто в глаза посмотрел. Кто приехал утром и лицо его разглядывал — ведь Чимин догадался, что Юнги проверял, есть ли побои. Предположил, видимо, что парня дома бьют, от того и бегает по остановкам в ночи. Странно внимание чужого человека? Странно. Но другого-то нет. Поэтому и улетела эта дурацкая смска, от стыда за которую щёки сейчас у Чимина огнём горят. Этот огонь мог бы хоть немного потушить ответ Юнги. Но его нет. Спустя два часа, когда парень уже лежит под одеялом в полной темноте, нет. И утром, когда Чимин, едва открыв глаза, тянется к мобильному на прикроватной тумбочке — тоже не наблюдается. Чимин пытается принять это стойко, насколько возможно. Старается не казнить себя сильно за то, что нелепость взрослому мужчине написал. А когда едет на автобусе в школу, стирает это позорное сообщение, чтобы не видеть. И думает о том, что четверг послезавтра, что приглашён в гости к Юнги и что он совершенно точно туда не пойдет. *** Он совершенно точно туда пойдёт. Чимин резко захлопывает учебник, в который безрезультатно пялился последние двадцать минут. А почему собственно он не может пойти? Что плохого в том, чтобы продолжить общаться с человеком, который хорошо к тебе отнёсся? Разве не так начинается дружба? Или — если рассчитывать на дружбу с таким парнем, как Юнги, слишком самонадеянно — просто приятельские отношения? Чимин открывает шкаф, вытаскивает джинсы, чистую футболку. Да, он пойдёт. Компания, терраса, да даже молоко с печеньем — ему всё подходит. Ему, на самом деле, подходит любая программа вечера сегодня, в которой он не будет сидеть один в закрытой комнате, не решаясь даже на кухню выйти, притворяясь, что зарыт с головой в уроки и поэтому носу не показывает весь вечер. А не потому, что страшно неожиданно вновь оказаться лицом к лицу с ситуацией, с которой справляться не умеет. Если быть до конца честным — а быть честным с собой не так и сложно, правда? — наивное, юное сердце Чимина за эти два дня позволило себе взрастить в себе робкую надежду на то, что в Кёнджу ему будет проще, чем в Сеуле. А вдруг здесь он не будет барахтаться в чёрной мутной воде один, а наконец-то сможет на кого-то опереться? Прийти к кому-то, когда прижмёт нестерпимо, когда просто так больно и страшно становиться, что сердце норовит остановиться?  Вдруг кто-то захочет ему руку подать, чтобы не утонул? Чимин натягивает футболку, бросает взгляд на себя в зеркало, замирает, опускает руки. «Дурак ты», — думает. — «Как мало тебе надо, чтобы размечтаться». Капля внимания, чужая заинтересованность во взгляде, стакан чая и дурацкие апельсины. Да потому что тепла хочется. Понимания хочется. Да чтобы вот так вот по голове потрепали в дружеском жесте, как Юнги это сделал с Тэхеном, там, на кухне в его доме — этого тоже безумно хочется! Разве это так много? Для других людей это самые обыденные вещи на земле, а Чимину этого не досталось. Парень выскальзывает из квартиры, когда на часах немного за шесть вечера, шагает на остановку. Он заранее посмотрел в интернете, как добраться до дома Юнги на автобусе. Доезжает быстро. Замедляет шаг, когда подходит к оливковому забору, потому что слышит смех, голоса мужские, которые разносятся по улице. Прячет руки в карманы джинсов, понимает вдруг, что опять в спешке не взял куртку. Вдох-выдох, вдох-выдох. Один, два, пять, десять шагов — и он у калитки. Рядом — уже знакомая машина. Его замечают сразу — Чимин ловит взгляд Юнги, который стоит на террасе, почему-то почти у выхода. На лице мужчины играет мягкая улыбка, адресованная друзьям, но при взгляде на гостя она гаснет, сменяется удивлением. Не ждал? Чимина обдаёт волной холода, и прохлада вечера тут ни при чём. Он так и стоит за калиткой, сжавшись в комок от неловкости. Не понимая, следует ли ему зайти или развернуться и уйти прочь. Возможно, приходить сюда было глупой идеей, ведь Юнги даже на сообщение не ответил. И вообще, похоже, забыл о брошенном мимолётом приглашении. Становится легче, когда Юнги спускается по ступенькам крыльца навстречу, быстро пересекает двор, распахивает калитку, произносит: — Ты всё же решился. Он стоит близко, смотрит с любопытством, а Чимин не сдерживается — всего лишь на секунду опускает взгляд на шею, потому что узоры, обвивающие её, как плющ, притягивают внимание, примагничивают взор, не оставляя парню выбора. Он не знает, заметил ли это Юнги его интерес, потому что лицо мужчины выражения не меняет. — Да, — Чимин давит улыбку, мельком бросает взгляд за спину Юнги, на террасу, где продолжается гогот. — Но сейчас мне, кажется, что зря я это... Помешаю, наверное? Юнги усмехается как-то непонятно: по-доброму или его забавляет неуверенность растерянного подростка? Чимину не разобрать. — Никому не помешаешь, ты чего, малой? — Юнги протягивает руку, хлопает парня по плечу, и это простое движение вместе с таким простым, дружеским обращением «малой» вызывает у Чимина прилив внутреннего тепла. — Молодец, что пришёл. Проветрить голову не помешает. Я только до магазина сейчас отскочу, ты проходи пока к парням. Юнги оборачивается на террасу, где слышны гулкие голоса его гостей, а, когда возвращает взгляд Чимину, отчего-то выглядит озадаченным. — Хотя, знаешь, едешь со мной. Так лучше будет. Чимин бросает «ладно» и следует за мужчиной в машину, думая о том, что так реально будет лучше. Он с Юнги-то пока еще чувствует себя неловко, а в компании незнакомых людей вообще под землю провалится. И даже присутствие там одного знакомого товарища с именем Тэхен не спасет положения дел. Едут недолго, магазин через пару улиц. Чимин, что удивительно, даже немного расслабляется в уже знакомом салоне автомобиля, да настолько, что во время пути позволяет себе разок ткнуть пальцем в сенсорную кнопку на экране магнитолы, чтобы переключить песню. У Юнги настроение явно на подъёме, потому что говорит он много — рассказывает о том, что они с парнями решили приготовить дак-ккочи, а куриного мяса у него не оказалось. Плюс Тэхену резко захотелось гонконгских вафель, а рядом с супермаркетом есть уличный ларёк, где их готовят. Чимин слушает внимательно, впитывает каждое слово, потому что чувствует нечто превосходное — словно его впускают в чужую жизнь, дают позволение прикоснуться к ней, узнать обыденные, но такие личные вещи. Например, что Тэхен ночует у Юнги уже шестые сутки, и это его рекордный побег из дома. Что Намджун, его родной брат, сегодня собирается уговаривать младшего, после того, как тот опрокинет в себя бутылочку пива, вернуться вместе с ним к матери. Что в компании у них двое мелких — кроме Тэхена, есть ещё некий Чонгук, но тот уже две недели на домашнем аресте, которым родители наказывают его за любую, даже ничтожную, провинность. Юнги и Намджун старшие хёны, работают вместе в автомастерской и «так по мелочи дела делаем в паре». Есть еще Хосок и Джин, но про них Юнги ничего не рассказывает, отмахиваясь словами «сам всё увидишь, они нормальные парни». — Что тебе купить? — неожиданный вопрос, который Юнги абсолютно ровным голосом задаёт, припарковавшись на стоянке магазина, заставляет Чимина захлопать ртом, как рыбка. — Ничего. Наверное, — выдаёт он неуверенно. — Ничего, наверное? — медленно переспрашивает Юнги, очевидно сдерживая снисходительную улыбку. — Ладно, дам тебе пять секунд подумать, и я пошёл. Четыре. Три... — Не нужно ничего, — громко, чтобы остановить этот дурацкий таймер, говорит Чимин. — Ты не должен тратить на меня деньги. Юнги, опираясь на подлокотник, наклоняется чуть ближе, а в глазах бесы смеются над бедняжкой Чимином. — Это супермаркет, а не автосалон. Много не потрачу. Давай, Чимин. Просто скажи, чего бы ты хотел, и я пойду уже. — Я не знаю, — честно признается парень, потому что в голове резко опустело. — Ладно, — Юнги не отводит взгляда, говорит вкрадчиво. — Просто скажи, что ты любишь? Первое, что в голову пришло сейчас. — Абрикосы? — после секундной паузы выдыхает Чимин, почему-то вопросительно. — Абрикосы? — Да. Наверное, я люблю абрикосы, — Чимин тянет края футболки вниз. — Но не часто получается покупать... «Чёрт, просто замолчи», — думает Чимин, потому что снова — да сколько можно-то уже? — чувствует себя неловко. В этот раз причина неловкости в том, что парню кажется диким, что кого-то в этом мире могут интересовать о нём такие мелочи, такие глупости, как предпочтения в еде. «Что ты любишь?» — кто и когда в последний раз задавал Чимину такой, казалось бы, простейший вопрос? Невозможно вспомнить! — Сиди тут. С незнакомыми дядями не разговаривай. Я быстро, — Юнги глушит машину, хлопает дверью, пересекает парковку, не знает, что его провожает сейчас пристальный взгляд в спину от одного удивленного, пораженного до глубины души мальчика. Мальчика, которому вцепиться хочется в этот момент, остаться в нём, искупаться в этом ощущении, когда твоё мнение спрашивают, когда для тебя сделать что-то хотят, даже если это просто покупка твоей любимой еды. «Какой же я жалкий», — внутренне сокрушается Чимин, осознавая, какие незначительные вещи заставляют его сердце пылать, биться учащенно от благодарности. Он прислоняется виском к стеклу, смотрит на дверь магазина и ждёт, когда там появится фигура мужчины с татуированными до костяшек руками и такой же шеей. Вдруг ловит себя на мысли, что не знает, как далеко уходят эти узоры за пределами ворота футболки. Заканчиваются шеей? Или спускаются к груди? Есть ли тату на спине? Как много у Юнги вообще узоров? И что значит каждый из них? Чимин очень хотел бы спросить. И рассмотреть. И может даже потрогать. Интересно, когда-нибудь у него будет эта возможность? Парень зажмуривает глаза, стыдясь собственных странных мыслей.   Юнги возвращается минут через пятнадцать, кладёт два пакета с продуктами в багажник, снова уходит — Чимин в зеркале заднего вида наблюдает, как тот бёрет вафли для Тэхена у продавца уличной еды неподалеку. Ещё несколько минут ожидания — и Юнги ныряет в салон и произносит, заводя машину:   — Абрикосов тут нет. Но сейчас заедем в одну лавку.   — Нет-нет! — вскидывается Чимин. — Не надо из-за меня никуда заезжать!   Зачем это? Не надо! Чимин не хочет! Да он от стыда сейчас, кажется, сгорит, если они из-за дурацких абрикосов будут терять время, когда Юнги ждут его друзья. Ждут его и курицу для дак-ккочи.   — Да расслабься ты, — пытается заглушить чужую панику Юнги, выруливая с парковки. — Это недалеко. Я хочу купить тебе абрикосы, ладно? Вот такой я добрый сегодня, радую детишек. Тэ — вафли, тебе — абрикосы. Всё честно.   — Я обойдусь, правда! — пытается спорить Чимин, но его прерывает настойчивый голос Юнги:   — Не пыли зря, Чимин. Мы уже едем, — бросает взгляд на пассажира, на щёки его покрасневшие от смущения, на губы поджатые, добавляет мягче: — Не парься из-за этого. Мне не сложно. Приятно даже. Тэ постоянно что-то пожрать клянчит — так что для меня это в порядке вещей, понял?   Всего через пять минут Юнги покупает в лавке с овощами и фруктами абрикосы, и Чимин, опустивший стекло, слышит, как тот говорит продавцу:   — Ещё леденец вон тот дайте. У меня в машине ребёнок.   А ещё через две минуты Чимин прижимает к себе пакет со спелыми абрикосами и, как ни пытается, не может сдержать счастливой улыбки. Приходится отвернуться к окну, чтобы спрятать её от Юнги, потому что не хочется в его глазах выглядеть глупым ребёнком, который радуется абрикосам.   Хотя... если быть честным, радуется Чимин вовсе не абрикосам.   *** Дак-ккочи в этот вечер получается вкусным. Абрикосы сладкие. Небо ясное. А друзья Юнги — они в целом «нормальные парни», как тот и говорил. Конечно, влиться в чужую компанию за один вечер Чимину не удаётся. А кто бы смог? Ладно, многие бы смогли, но Чимин нет. Но всё же он несколько раз умудряется поучаствовать в общей беседе, не говоря уже о том, что в начале встречи, как новое, вторгшееся в устоявшуюся компанию друзей лицо, отвечает на их вопросы минут пять. Спасибо, что ничего личного выспросить не пытаются. Только откуда приехал, когда, где учится и... да и всё в общем-то. Стандартный экспресс-опрос для знакомства. Они едят мясо, все парни пьют пиво, кроме Чимина, конечно же, которому Юнги реально принёс молоко, что вся компания встретила дружескими смешками. Разговаривают о каких-то общих знакомых, о планах на лето, о том, что в автомастерской, где работают Юнги и Намджун, стоит на ремонте какая-то очень редкая крутая тачка. Чувствуется, что они знают друг друга хорошо, связаны крепко и могут быть сами собой, без притворства и попыток выглядеть лучше, чем есть. Тэхен, очевидно, очень привязан к Юнги как к хёну — обращается к нему всегда, когда нуждается в поддержке своих слов, улыбается ему белозубой улыбкой, касается рукой предплечья, когда рассказывает что-то. Тактильный, но только по отношению к Юнги. Намджун выглядит рассудительным, разговаривает спокойно, пьет мало, зато ест почти без остановки. Джин непонятный — в сторону Чимина почти не смотрит, но, возможно, просто не хочет смущать человека, который еще не освоился в чужой компании. Зато Хосок к Чимину обращается охотно, пытается втянуть в разговор и громче всех смёется, когда Юнги вдруг вытаскивает откуда-то тот самый леденец на палочке, который купил в овощной лавке, и протягивает Чимину со словами «Забыл отдать, мелкий». Чимин тоже хочет засмеяться в этот момент, но натыкается на недоумевающий взгляд Тэхена, теряется под ним и смех застревает где-то поперёк горла. Чимин жуёт абрикосы, сладкие до безумия, смотрит на огонь, плавно танцующий в чугунном очаге, встроенном в пол деревянной террасы, слушает приятный бас Намджуна, который пытается наставить Тэ на путь истинный — а именно на путь, ведущий в дом родной. Во дворе уже темно и совсем прохладно, и Чимин, который сидит в одной футболке, уже начинает изрядно замерзать, передергивает плечами. Он думает о том, что можно бы подсесть немного ближе к огню, чтобы согреться, а там скоро уже и домой пора возвращаться. В момент, когда снова ведёт плечами от холода, вдруг чувствует, как на них ложится тёплая мягкая ткань пледа, а еще ощущает мимолетно тяжесть чужих рук, которые этим пледом его накрыли. Поднимает голову, видит профиль Юнги, который уже отходит от него, снова усаживается в своё плетенное кресло. Чимину бы сказать «спасибо» за внимательность, за эту заботу старшего, но его смущение в этот момент бьет все рекорды за вечер. В животе вспыхивает какое-то подозрительное тепло, которое превращается в лёгкий спазм волнения, когда Юнги, сидя в кресле, прикладывает к губам бутылку с пивом, делает затяжной глоток и смотрит в этот момент прямо в глаза Чимина. И этот взгляд задумчивый из-под опущенных ресниц, пронзительный, вкручивающийся в мальчика, вызывает холодные мурашки по всему телу. И никакой плед от этих мурашек Чимина не спасает. Парень пытается мысленно убедить себя, что всё нормально, что нет в этом жесте заботы ничего «сверх», что его не выделили только что среди всех, но попытки эти идут маленькими, но опасными трещинами, когда, пробежавшись взглядом по ребятам, он улавливает их реакции. Они тоже заметили, что сделал Юнги. И тоже не сочли это таким уж обычным. Хосок улыбается во весь рот, глядя на Чимина. Джин дипломатично, но слишком усердно отворачивается, притворяясь великим слепым. Намджун брови к потолку задирает, глядя на Юнги. А Тэхён — а вот с ним что-то не так, потому что он опять смотрит с недоумением, поджимает губы, хмурится. Когда время приближается к десяти вечера, Чимин, выждав момент, когда в общем разговоре возникнет беззаботная пауза, сообщает, что ему пора домой, пока не ушёл последний автобус. Он стягивает с себя плед, прикидывает мысленно, за сколько он доберется до остановки. — Ты сказал вроде, в районе Чонгуно живёшь? — Чимин поворачивается на Хосока, который отхлёбывает чай из большой белой чашки, громко опускает её на стол. — Если подождешь полчасика, подброшу тебя на такси, я мимо поеду. — Можно. Наверное, — неуверенно отвечает, обдумывая предложение. Пожалуй, это лучше, чем в такое время торчать на остановке, хотя и присаживаться на хвост и ехать за чужой счёт не очень удобно. — А, кстати! — бодро выдаёт Хосок другую идею. — Если не торопишься, можем до тебя пешочком прогуляться, а там я уже в такси прыгну. Я бы проветрился. Чимин успевает выдать только задумчивое «Ээ...», судорожно соображая, сколько это может занять времени. Домой он, конечно, скинул сообщение, предупредил, что проведет вечер в гостях. Правда, солгал, что у нового одноклассника. Но заявиться ближе к полуночи — не слишком ли это поздно? Принять решение Чимин не успевает, потому что его принимает другой человек. — Не выдумывай, Хосок, — голос Юнги звучит хрипло. — Ты весь вечер на террасе сидишь, еще не проветрился? Я тебя отвезу, — последние слова произносит, повернув голову на Чимина. Парень сминает в руках плед прежде, чем произнести вполголоса: — Ты же пил пиво. — Одну бутылку, — Юнги поднимается, явно не намереваясь обсуждать, а тем более менять своё решение. — И прикончил её два часа назад. Поехали. Чимину остаётся лишь кивнуть головой, попрощаться с ребятами, подарив им благодарную улыбку, и последовать по выложенной из камня дороге вслед за Юнги. Он не сводит взгляда с чужой широкой спины в черной толстовке прямо перед собой, пока они не оказываются в машине. После сегодняшнего вечера Чимин знает её марку — это Genesis. Юнги и Намджун, кажется, немного повернуты на автомобилях, и железного коня, припаркованного у дома, сегодня тоже обсудили. Оказалось, Юнги купил его недавно. Они едут под тихое завывание Evanescence. Чимин чувствует, как его в первые же минуты пути начинает одолевать приятная усталость — сказывается насыщенный вечер, сытость от двух больших порций мяса, пакета спелых абрикосов, которые он умял с большим удовольствием, и тёплого чая, которым его поили. Юнги тоже кажется утомлённым, задумчиво смотрит на дорогу, изредка поглядывает на Чимина. Молчит, спрашивает лишь в начале пути, не холодно ли его пассажиру, и лениво ворчит на то, что парень «выперся из дома в одной футболке». Когда стоят на светофоре, телефон Юнги сигнализирует о входящем сообщении, и он тянется, чтобы взять его с панели, быстро водит по сенсору, набирая ответ. А Чимин в этот момент вспыхивает румянцем, потому что на него резко наваливается вспоминание о его глупой смске, за которую сейчас снова становится неловко. — Извини, кстати, — выпаливает не думая, поворачивает голову, встречает непонимающий взгляд Юнги. — Ну, за сообщение. — А что с ним не так, я не понял? — звучит озадаченно. Теперь Чимин чувствует себя ещё глупее. Лучше бы молчал, ей-богу. Но назад дороги нет, поэтому отвечает искренне: — Оно было нелепое. — Нормальное.  — Но ты не ответил. Чимин удивляется сам себе, но почему-то сейчас ему оказывается безумно просто сказать всё, как есть. Ему всё ещё не хочется выглядеть глупым робким ребенком, но отчего-то здесь, в полумраке миновского авто, находясь плечом к плечу с Юнги, под мерное урчание мотора и тихую музыку, утопая в хвойном аромате, к которому уже начинается привыкание, Чимин хочет побыть честным. Показать свою неуверенность. Не полностью, не нараспашку. А лишь слегка приоткрыть свой маленький сундучок откровений, и дать Юнги заглянуть в него одним глазком. — Ты загнался что ли из-за этого? — спрашивает Юнги, а Чимин замечает, что они уже въезжают в его двор. — Я увидел поздно, не стал уже ночью отвечать ничего. А утром вроде и смысла не было. Реально расстроился из-за такой ерунды? Ну ты и ребёнок всё-таки, Чимин! — на последних словах мужчина вдруг разражается весельем, смотрит с вызовом, улыбается во весь рот. Чимин чувствует себя отвратительно. Его сундук с откровениями захлопывается с жутким грохотом, а крышка больно бьёт по пальцам. Парень отворачивается к окну, хватается за ручку двери, напрягается всем телом, поджимает губы, чувствует, что подбородок предательски начинает дрожать. Только не это! «Ещё расплачься, как сопляк! А ты сопляк и есть!», — проносится в голове Чимина. Он впивается в несчастную ручку пальцами, отворачивается от водителя так сильно, что чувствует в шее дискомфорт. В напряжении ждёт, когда машина припаркуется, чтобы сразу же рвануть в подъезд и больше не встречаться с Юнги взглядом сегодня. И вообще никогда!  Но побег срывается, потому что дверь заблокирована. Чимин дергает ручку, как только они останавливаются — безрезультатно. В ужасе понимает, что в глазах потеплело, и ещё немного и он позорно расплачется, как девчонка. И тогда Юнги точно будет думать о нём невесть что! — Эй-эй, Чимин, — мягкий, обеспокоенный голос Юнги раздаётся где-то совсем рядом, за спиной мальчика, а затем следует неожиданное, аккуратное и безумно тёплое прикосновение к плечу. — Ты в порядке? Этого хватает, чтобы слёзы, юношеские, горячие, стыдливые слёзы хлынули из глаз Чимина. Он не может сдержать всхлип, просто срывается, начинает рыдать в голос, закрывает лицо руками, тыкается в стекло, потому что провалиться хочется сквозь землю. Как стыдно! — Чимин, ты чего? — Юнги нежничать не собирается, руками тянет парня за плечи, силой разворачивает к себе, удерживает, чтобы не брыкался и не отворачивался больше, бегает взглядом по чужому заплаканному лицу. — В честь чего хоть слякоть? Ответить Чимин не может, прижимает ладони к лицу, чтобы спрятаться, слёзы душат его так сильно, что из горла сыплются ужасные хрипящие звуки. И вдруг происходит то, чего он никак не ожидает — Юнги притягивает его к себе за затылок, прижимает к груди, начинает гладить по волосам, сначала неумело и рвано, но уже вскоре водит уверенно, успокаивающе. Чимин позволяет себе сжать пальцами толстовку Юнги на его груди, уткнуться в неё и дышать запахом старшего. Истерика не отпускает, но тепло чужих объятий действует как спусковой механизм, и Чимин начинает бормотать быстро сквозь рыдание: — Прости, я такой глупый. Но нельзя быть глупым! И слабым нельзя! Мне всё время неловко. По каждому пустяку. Не хочу так! Подружиться хотел, а ты смеешься. И зачем возишься со мной тогда, если я смешной такой? Зачем возишься, а? Я не понимаю. Мне странно всё это, я не привык к такому! Но и нравится... И сегодня так вечер понравился, с вами быть, с тобой, — Чимин поднимает голову, отстраняется, чтобы посмотреть старшему в глаза, в которых беспокойство бьётся так явственно, и никакого веселья там больше нет, и следа не осталось. Юнги позволяет отодвинуться, но Чимин всё ещё чувствует тяжесть его руки на своём плече — А теперь ты смеешься, и я думаю, что больше вы не позовёте меня. А я ещё хочу! У Чимина горят уши, лицо и сердце. Последнее особенно сильно пылает — от боли, от тоски, от отчаяния. Каждое сказанное только что слово именно оттуда вырвалось — из самого сердца, ноющего в груди сейчас так сильно, что вырезать его хочется. Вся скопившаяся горечь и усталость Чимина сейчас, в этот момент, просто выплеснулись наружу бурным потоком, потому что перестали умещаться внутри. Пробили грудную клетку и вывалились безобразные, уродливые, зато честные. Чимину стыдно, что разревелся, что вывалил на Юнги свою боль, хотя тот ни в чём не виноват по большому счёту. Но одновременно с тем, кажется, стало легче дышать, потому что место внутри освободилось. Юнги, на чьём лице напряжение и растерянность отображаются, пока Чимин бормочет, кажется, берет себя в руки сразу же, как тот замолкает. Кладет ладонь на шею парня сзади, без особых усилий притягивает к себе чуть ближе, смотрит пристально в глаза, безотрывно, от чего Чимин обмирает. — Вожусь, потому что хочу! — голос Юнги звучит пылко и уверенно. — Ответственность за тебя чувствую, понимаешь? Вот не могу теперь оставить тебя, чтобы ты опять по остановкам шлялся. И всё тут! Чёрт знает почему, но вот так случилось. Беспокоюсь. И не надо стыдиться того, что ты можешь где-то проявить слабость или ребенком показаться. Тебе семнадцать. Ты имеешь право на это. На слабость, на заботу. Собой будь. Понял меня? Это нормально. Я поддержать тебя хочу. Я старше, я могу это. И я не считаю тебя глупым. Ты просто как братишка мелкий, поэтому поугорать могу иногда. Но по-доброму исключительно. Не хочу обижать. Чимин слушает, затаив дыхание, чувствуя хватку сильной руки на своей шее. Ощущает себя пустым сосудом, который от каждого слова Юнги наполняется тёплой водой. Парень с жадностью впитывает чужое признание, которое превращается в бальзам, что сердце сейчас исцеляет. Перестает плакать, трёт руками лицо, чтобы следы слёз стереть. Он выходит из машины спустя минут двадцать, уже полностью успокоившись. Раньше Юнги не разрешил уйти, сказал, что не отпустит никуда в слезах и соплях. На прощание старший потрепал по волосам в том самом дружеском жесте, о котором Чимин мечтал сегодня днём. Парень шагает быстро к подъезду, поворачивается почти у дверей, мурашки ловит от того, что Юнги провожает его внимательным взглядом. Махнув рукой на прощание, заскакивает в подъезд и бежит к лестнице, минуя лифт. Преодолевает десятки ступеней, думает о важных словах Юнги, о его взволнованном взгляде, о том, что обещал завтра встретиться, на машине вечером покатать. А ещё — и от этого сердце невольно опять ускоряет свой ритм, а внутри словно грелка какая-то появляется — ещё думает о том, что, кажется, кромешную тьму над его черным, холодным, одиноким морем наконец-то разрезал тёплый настойчивый свет маяка. Маяка с именем Мин Юнги. *** 23 ноября 2024 Ты плакал на моей на груди и стыдился того, как ты слаб. Но именно твоя слабость и стала главной силой в борьбе против меня. Силой, способной подчинить моё сердце, волю и жизнь. Поставить меня на колени перед тобой. Я смотрел, как ты плачешь и чувствовал необъяснимое желание, рвение, животную жажду тебя защищать. Я и подумать тогда не мог, что мне следует не тебя защищать, а самому от тебя защищаться.