Лавина

— Гук-а, привет, прыгай в машину. — Юнги? Младший останавливается посреди тротуара, удивленно глаза таращит. А удивляться есть чему — хён, от которого в последнее время доброго слова ждать не приходилось, вдруг его ловит с утра по дороге на остановку. — Прыгай, говорю. Подброшу. За Чимином только заедем. Чонгук пожимает плечами и садится в Genesis, пристегивается уверенным движением, рюкзак в ноги ставит. — Ты каким ветром здесь, хён? — Попутным, — подмигивает Юнги, улыбается дружелюбно. — Начальник в этом квартале живёт, надо было у него запчасть одну забрать перед сменой. Как настроение перед каникулами? Один день и свобода, да? — Ага. — В кофейню заскочим сейчас. Кофе будешь? — Ты чего такой добрый, Юнги-хён? — с подозрением спрашивает Чонгук, без стеснения рассматривая профиль водителя. — С правильной ноги встал? Юнги злую усмешку проглатывает — не для того он в рань такую к Чонгуку приперся, чтобы с ним язвительностями обмениваться. Задача другая — мосты навести, бдительность усыпить. В последнее время Юнги агрессивно был к пацану настроен, и тот, конечно, уже заметил, что не так что-то между ними. Поэтому сейчас старшему надо реабилитироваться, чтобы сблизиться вновь, иначе план убрать пацана с дороги накроется ещё на старте. — Подкол справедливый, Чонгук. Принимается, — серьезно отвечает Юнги, неосознанно сильнее нажимая на педаль газа — сейчас это единственный способ хоть немного спустить злость, потому что на младшего её направить нельзя. — Знаю, в последнее время я отмораживался от тебя постоянно. Хочу это исправить, ладно? Я в запаре просто немного был. Чонгук откровение хёна встречает с радостью — потому что, наверное, соскучился по Юнги. Ведь они близки были, кажется, совсем недавно. Общались легко, развлекались вместе, прикалывались над Намджуном и в шутку спорили, кто самый голодный и съест последнюю порцию говядины. Поэтому Чонгуку хватает этого незатейливого объяснения, чтобы простить и забыть отстраненность Юнги. Чтобы уже через пять минут болтать без умолку, развалившись на пассажирском. Жаловаться на отца, который хватку всё никак не ослабляет и за каждым шагом пацана следит. О новой школе рассказывать, в которой освоился быстро и друзей-приятелей без проблем завёл. О баскетболе... А вот тут Юнги хочется Чонгуку всечь, но сдерживается. Потому что тот упоминает Чимина и тренировки их сраные. И вообще слишком радостно трещит про мальчика, слишком воодушевленно. К счастью, они в этот момент как раз у кофейни паркуются, и Юнги под благовидным предлогом может выйти из машины и тем самым остановить чонгуковский поток сознания, в котором мерзостью звучит «мы с Чимин-и», « у нас с Чимин-и» и далее по списку. Еще через пять минут вышеназванный Чимин-и, чьё имя вообще ни один утырок в этом мире так по-собственически произносить не должен, как это Чонгук только что делал, на заднее сидение падает, перед этим помявшись у машины недолго и взглядом удивленным на неожиданного пассажира посмотрев. Отбросив рюкзак, сразу же лупит со всей дури Чонгуку по плечу: — Моё место занял, Гук! — Ауч! — Чонгук место удара трёт, оборачивается, язык показывает, смеётся. — А оно не подписано! — С хёном не надо здороваться? — Юнги в зеркало заднего вида смотрит на Чимина, у которого на лице улыбка открытая и яркая сменяется на смущенную в то же мгновение, как парень взгляд старшего ловит. — Привет, Юнги-хён, — произносит мягко, смотрит через зеркальную поверхность в упор. — Как ты? — Хорошо, Чимин-а. Твой чай в подставке. Возьмёшь? Младший вперед наклоняется, чтобы напиток свой забрать, но Чонгук быстрее это делает и стаканчик назад аккуратно передаёт. — Горячий, осторожно, — заботливо предупреждает Чон, а у Юнги скулы сводит от напряжения. Его всё бесит. Весь Чонгук бесит. Его голос, его слова, его взгляды на Чимина. Бесит, каким уверенным и непосредственным мальчик себя чувствует с одноклассником. Как улыбается широко, глаза не отводит, по-дружески подразнить может Чонгука. Как обсуждают сейчас какую-то контрольную. Как Чимин тратит на этого надоедливого пацана их минуты. Да, Юнги сам решил сегодня с Чонгуком до школы прокатиться, и у него есть для этого причина. Но всё равно раздражает, что время утреннее, которое обычно они с Чимином вдвоём проводят, потеряно. Драгоценные минуты, которые обычно скрашивает звонкий голос мальчика, его мягкие прикосновения к кнопкам на магнитоле, невероятная картина вытянутых вперед губ, когда Чимин дует на горячий чай. Это всё Юнги по утрам собирает в коробочку и в мыслях прокручивает потом целый день, до новой встречи с мальчиком. Пришлось пожертвовать этим сегодня. И злится за это на Чонгука, конечно. — Хён, увидимся вечером? — спрашивает Чимин, когда Genesis стоит у школы. Чонгук уже выскочил из машины, а Чимин через зеркало заднего вида смотрит на старшего, пальчиками воротник рубашки поправляет, хоть это и не нужно вовсе. Юнги оборачивается назад, не спешит отвечать, чтобы мгновение это немного продлить — ведь как только ответит, Чимин покинет салон и с Чонгуком уйдет в здание школы. — Или... или нет? — мальчик неправильно молчание Юнги понимает, уголки губ опускаются. — Увидимся, Чимин, да. И с меня абрикосы. Сейчас не успел. И ещё знаешь что... —старший теребит пальцами колечко в ухе. — Сегодня останься с ночёвкой у меня, ладно? Заеду, у бабушки отпрошу. У Чимина щёки румянцем окрашиваются, это Юнги забавляет и волнует одновременно. Приятно мальчика в краску вгонять. Приятно осознавать своё влияние на этого ангелочка. Приятно власть чувствовать над юношеским сердцем. — Договорились, хён, — Чимин губы пухлые в мягкой улыбке растягивает. — До вечера тогда. Мальчик уже дверь открывает, намереваясь выйти, но замирает вдруг, оборачивается вновь на Юнги и добавляет, понизив голос и взглядом требовательным сверкнув из-под густых ресниц: — И мне не нравится сзади сидеть, хён. Моё место рядом с тобой, Юнги. Больше не отдавай его никому. *** — Ты не расстраивайся только, ладно, Чимин-а? — Угу. А у Чимина настроение только что лопнуло моментально, словно шарик воздушный, в который острую иглу вогнали. И еда вкусная, которую хён для него приготовил, потеряла свою прелесть. И целая миска абрикосов, что сейчас на столе между ними стоит, не такой уж полной кажется. И фильм про супергероев, который они смотреть с хёном после ужина собираются — а уговорить на это Юнги было не так уж просто, между прочим — больше не кажется интересным. — То есть совсем никак? — решается уточнить Чимин, стараясь не показывать слишком явно свои чувства растрепанные. Да только когда у него это получалось? — Мы, конечно, можем попробовать, Чимин. Я могу подать заявку на оформление опеки. В соцзащите сказали, что они её и примут, и на рассмотрение она уйдет. Только шансы, что её одобрят, мизер. Чимин на самом деле не то, чтобы думал об этом всерьез. Чтобы Юнги стал его опекуном? Чтобы отправить бабушку в лечебницу и перебраться к старшему? Ответственность за себя возложить на него уже по закону? Это странно. И даже ненормально как-то. Юнги не обязан. И без того слишком много делает для него. Поэтому нет, Чимин не планировал воспользоваться этим вариантом. Но знать, что его вовсе у них нет — расстраивает. Ведь хорошо было бы иметь план на экстренный случай, чтобы уберечься от детского дома. Хорошо было бы знать, что подушка безопасности в наличии, и случись страшное, Юнги возьмет над мальчиком опекунство, и Чимин останется там, где хочет быть. Где теперь его место. Рядом с хёном. Но Юнги сходил в социальную службу, чтобы разузнать всё, и новости принёс нерадостные. — Тётка там объяснила мне, что кандидат я так себе, — Юнги отодвигает от себя пустую тарелку, расправившись с ужином. — В первую очередь, потому что я не женат. Говорит, одиночек сразу отметают. А ещё могут зацепиться за нашу разницу в возрасте — она незначительная. Плюс мой доход, по-крайней мере, тот, что я могу подтвердить официально, скорее всего сочтут недостаточным для двух человек. Короче, навалила она мне много «не». — Понятно, — Чимин взгляд в тарелку опускает, ковыряется палочками в рисе. — И что же делать тогда? Он чувствует себя снова в растерянности. Ведь проблема его вновь без решения. Бабушке ещё хуже может стать в любой момент, а Чимину в детдом не хочется. Тупик какой-то. — Не паникуй, ладно? — Юнги руку протягивает и ладонь мальчика, которая на столе лежит, своей накрывает аккуратно. Чимин глаза поднимает на хёна. Так приятно чужое тепло. Так трепетно старший его касается. Водит ладонью, почти невесомо, но ощутимо. Тело мальчика сковывает волнением. Сидит и не шевелится, зажав в свободной руке палочки для еды. Смотрит на Юнги, а тот — на их руки на столе. — Пока у нас вариант тянуть до твоего совершеннолетия, Чимин. Будем смотреть по состоянию бабушки. Вообще её к врачу надо бы водить, чтобы наблюдалась. Но сначала я узнаю не могут ли её в лечебницу уложить без твоего согласия, по показаниям. Но в любом случае, тебя... — поднимает взгляд на Чимина, сжимает его ладонь своей татуированной. — Тебя я сюда заберу, если бабке хуже станет. Не спрошу даже, без обид. Хватка чужих пальцев слабеет, они соскальзывают с ладони Чимина, и тот чувствует, как теряет тепло. Но слова Юнги всё же его успокаивают. Хорошо, что есть хён, который за него подумает, решение найдет оптимальное. Ведь Чимин сам теряется. Не знает, как лучше сделать. Боится неизвестности будущего. Не справился бы один. — У меня сюрприз есть. Доел? Пошли. Может, подниму тебе настроение, Чимин-а, — Юнги поднимается, тарелку свою в раковину убирает и, дождавшись, когда младший то же самое проделает, к гостевой комнате идёт. Распахивает дверь, и мальчика вперед пропускает. Сюрприз Чимин видит сразу. Понимает, что для него постарались. В очередной раз позаботились о нём, сделали для него то, о чём он не стал бы просить. Но чему не может не радоваться сейчас. — Хён, да зачем ты, ну! Чимин подходит к окну, у которого стоит новый письменный стол. Большой. Хороший. Рядом стул тоже новенький. А ещё Юнги, похоже, в канцелярском магазине сгрёб всё, что увидел — потому что на столе лежат тетрадочки разные и блокноты, ручки и карандаши, даже скрепки какие-то, которые Чимину ни к чему. — Боже, Юнги, — Чимин руки тянет к стопке тетрадей, пальцами корешки перебирает, потом оборачивается на хёна через плечо — тот стоит почти у дверей, руки в карманы спрятав, следит внимательно за младшим, пронзительно смотрит. — Спасибо тебе. Я... Я тронут. Мальчик ладони кладет на стол, гладит его. Вроде мелочь — стол какой-то — а сердце от этого жеста безумно нагрелось. Ведь не в столе дело. В заботе. В том, что Юнги в своем доме так легко выделяет Чимину место. Пускает его сюда и говорит: «Живи тут. Будь тут. Это твой дом тоже». Думает о потребностях мальчика, угадать их пытается и удовлетворить. Никто так о Чимине сейчас не заботится. Никто не думает о нём. Юнги только! Только он один! И это бесценно для мальчика. Поэтому трепещет от благодарности, не знает, как выразить словами признательность. — Спасибо, Юнги, ты самый лучший хён! — молвит взволнованно мальчик, лампу настольную разглядывая, и прыскает беззвучно, замечая, что на ней изображён Капитан Америка — даже лампу хён подбирал, думая о том, чтобы Чимину понравилось. — Правда? Я самый лучший? — раздаётся за спиной глубокий голос хёна. Чимин оборачивается — видит, что Юнги уже ближе подошел, стоит посредине комнаты. — Самый-самый! — улыбается, снова к своим нехитрым богатствам отворачивается. Пальчиком водит по деревянной столешнице, представляя, как сможет тут уроки делать иногда. — Я лучше всех? — и снова за спиной хриплый голос Юнги звучит. В этот раз Чимин не поворачивается, но чувствует, что хён ещё ближе подошёл к нему, подкрался тихо, бесшумно приблизился. И от этого почему-то мурашки россыпью разбегаются по спине. — Лучше всех, — тише выдыхает мальчик. — И лучше Чонгука? — совсем рядом раздаётся, голос вибрацией по телу мальчика проходит, дрожь вызывает тембром своим завораживающим. А вот вопрос в ступор приводит. — Что? Причём... — произносит в непонимании и обернуться хочет, но не успевает сделать этого — замирает и слова, которые договорить не успел, проглатывает, потому что вдруг чувствует, что хён совсем близко подошёл. Вплотную стоит, прикасается грудью к его спине. Тело Чимина в струну натянутую превращается — от близости столь неожиданной, волнующей юное сердце. Губы нервно облизывает, высохшие в мгновение, произносит на грани слышимости: — Хён, ты чего? — Давай постоим так. Немного. Пожалуйста, — тихо просит Юнги, выдыхая эти слова в макушку. Чимин не шевелится, дыхание задерживает, потому что хён безумно, невероятно близко стоит. Носом зарывается в волосы мальчика аккуратно, но Чимин это чувствует до безумия отчётливо. Всё чувствует отчётливо! Потому что весь мир сейчас к его ощущениям сводится, ничего другого не существует для Чимина в эту минуту. Каждый вдох хёна, когда он ароматом с чужих волос затягивается, чувствует. И каждый выдох, что оседает на коже Чимина теплом. Движение чужой груди вздымающейся, которая соприкасается с напряженной спиной младшего. Невероятное чувство — не видеть, но чувствовать Юнги. Ощущать его прикосновения к себе, жар его тела принимать и сгорать в нём. Чимину хорошо. Волнительно, но хорошо. Настолько, что глаза прикрыть от удовольствия хочется. И Чимин пользуется тем, что сейчас хён не видит его лица — опускает веки, чтобы раствориться в своих ощущениях. Чтобы каждой клеточкой тела трепет прочувствовать, желание волнующее, которое внутри собирается в мягкий клубок. У Чимина мелко дрожат пальцы рук, тело полыхает, сердце медленно тлеет. Очень жарко от хёна. А совсем нестерпимо становится, когда Юнги вдруг руку одну поднимает и за плечи Чимина обхватывает, обнимает. Прижимает к себе и сам жмется к мальчику со спины. Чимину безумно хочется повернуться лицом к Юнги. В глаза посмотреть. Лицо его увидеть. Он чувствует то же самое, что и младший, сейчас? Так же с ума сходит от близости? Или для Юнги это просто объятия? Просто момент нежности, в котором для старшего ничего необычного нет? Потому что Чимин не хочет, чтобы так было. Хочет такую же бурю вызывать в Юнги, как тот в нём вызывает. Разделить на двоих этот пожар хочет. Гореть вдвоём. Быть вдвоём. Отдаваться безумию вдвоём. Но повернуться не может, потому что оцепенел в родных руках, замер в трепетных объятиях. Насытиться ими пытается, насладиться, запомнить — ведь знает, что скоро они прекратятся. Чимин не знает, сколько проходит времени — минута, пять, двадцать — к моменту, когда Юнги отстраняется. Мальчик не смеет обернуться, когда теряет чужое тепло. Остаточное волнение от соприкосновения с телом хёна всё еще с ума сводит. Глаза открывает медленно, взглядом упирается в стол, выдыхает напряжение сквозь зубы. — Шампунь... шампунь у тебя вкусный, — спустя пару мгновений произносит Юнги севшим голосом, прежде чем выйти из комнаты. *** — Открывай бардачок, там подарок. — Опять? — удивляется Чимин. Только вчера Юнги ему стол подарил, а точнее — место в своем доме. Для старшего это сущая мелочь, а мальчик благодарил его едва ли не весь вечер. Младший тянется к бардачку, открывает, заглядывает туда. — Конверт, — подсказывает Юнги, заводя машину. Они собираются уезжать с аэродрома, где в очередной раз провели около двух часов, занимаясь вождением. Чимин уже водить научился — понял, что к чему. Но чувствует себя за рулем очень неуверенно, поэтому тренировки продолжаются. Да и весело это — смотреть за тем, как Чимин пыхтит, как щёки краснеют от усердия, а на висках бисеринки пота появляются. А после — ещё приятней мальчика похвалить и увидеть, как тот загорается, словно лампочка, от одобрения своего хёна. — С началом летних каникул тебя, Чимин-а, — Юнги опирается локтем на дверь, наблюдает внимательно за тем, как мальчик выуживает из конверта билеты в кино, как глазами пробегается по названию сеанса, как глазки распахивает. — Ого, хён! Новый Веном! «Последний танец»! — Чимин взгляд счастливый дарит Юнги, потом снова на билетики в руках переводит. — Я хотел пойти! Только попозже. А ты на первый день премьеры взял! Вот ведь... Спасибо! Юнги на благодарность лишь головой кивает. Чувствует себя хорошо — приятно радовать мальчика. Знает ведь, что тот по всем этим супергеройским фильмам тащится, следит за новинками. Юнги вкусы его не разделяет, но вместе в кино сходить не против. Фильм, наверняка, неплохой, да и поумиляться тому, как Чимин будет восторгаться происходящему на экране, в удовольствие. — И ты что же, со мной пойдешь? — Чимин недоверчиво щурится, один уголок губ поднимает вверх. Юнги снова согласно кивает. — Реально? — восклицает Чимин так по-детски, что старший прыскает в ответ. — Я очень рад, хён! Тебе понравится, вот увидишь! Только надо перед этим первые две части тебе показать обязательно! — Вот уж нет! — Юнги взгляд переводит за окно, бесцельно, расслабленно блуждает им по горизонту. — Надо, хён! Так, если сеанс завтра, — Чимин смотрит на билеты, проверяет дату, — значит, сегодня вечером будем смотреть. Стой, а тут ведь три билета. Кому третий? — Никому. Там просто акция была какая-то. Третий бесплатно сунули. — О, давай Чонгука тогда позовём? — восторженно предлагает Чимин. — Ему тоже нравится марвел. — Что? — Юнги резко поворачивается на младшего, выплевывает зло: — Нет! — Почему? Билет ведь пропадет, — Чимин наивно глазами хлопает. — Ты охренел? — не сдерживается Юнги. Одна фраза. Одна чёртова фраза, выпущенная Чимином так беспечно, и у Юнги внутри вспыхивает всё в мгновение. Вся та злость, что он старательно баюкает внутри себя, гасит постоянно усилиями титаническими. Как от спички разгорается, охватывает и поглощает всё вокруг с сумасшедшей скоростью. Чертов ты Пак Чимин, что же ты делаешь?! — А что я сказал-то? — непонимающе губы дует мальчик. — Просто предложил. Чего ругаешься? — Да нихрена, Чимин! — старший голос повышает, не может с собой совладать, ударяет ладонями по рулю, а хочется — мальчику по лицу. — Если бы я хотел Чонгука позвать, я бы это сделал сам, не думаешь? Я билеты для нас взял, чтобы мы с тобой пошли. Ты и я! Какого хрена ты мне Чонгука своего наваливаешь опять?! Рычит. Понимает, что палку перегибает, из-за ерунды кричит, пугает Чимина, но разве может остановиться? Когда горит всё внутри от гнева. От несогласия. От возмущения. От бессилия. Зачем Чимину этот Чонгук? Почему тащит опять его между ними? Почему именно об этом человеке вспоминает? — Никого я не наваливаю! — обиженно возмущается Чимин, билеты в руке нервно сжимая. — И зачем вообще так реагировать? Он наш друг вообще-то. — А давай Тэхена позовём? — неожиданно выпаливает Юнги, полностью разворачиваясь на Чимина, наклоняясь ближе и взгляды злые метая в растерянное лицо младшего. — Он тоже наш друг. А? Хочешь? Я прямо сейчас позвоню ему, и пойдем вместе в кино. Втроём! Ты, я и Тэхен! Как тебе, а? Что молчишь? Хочешь, я спрашиваю? — Не хочу! — младший тоже злиться начинает, губы недовольно поджимает, скулы напрягает. В упор смотрит — смело. Но растерянность свою всё-таки выдаёт — когда аккуратно назад отклоняется от нависшего над ним злого хёна, и прижимается спиной к двери. — А почему это? — притворно вежливо вопрошает Юнги, скалясь. — Почему это ты не хочешь, чтобы Тэхен с нами пошёл? — Ты знаешь ответ! Знаешь, почему! — уязвлённо восклицает Чимин, моргает часто. — Знаю! — отрезает Юнги. — Так вот я по этой же причине не хочу, чтобы с нами шёл Чонгук или кто-то еще, ясно тебе теперь? Чимин, кажется, что-то хочет ответить, но проглатывает слова. Смотрит пристально на старшего, поджав губы, переваривает услышанное. Плечи, что в напряжении были до этого, расслабленно опускает вниз. Головой молча кивает, но взгляд не уводит. Юнги отворачивается, рывком передачу включает и с места трогается, чувствуя, как жарить в груди продолжает отвратительно. На дороге пытается сконцентрироваться, но мозг оккупирован страшными, пугающими до чёртиков мыслями. Всё, Юнги в полной жопе. И дело не только в том, что он слишком яростно вспылил. Но и в том, что, кажется, впервые так отчётливо почувствовал желание ударить Чимина. В кончиках пальцев кололо иглами от этого мерзкого, горячего желания леща ему дать или лбом об стекло приложить со всей дури. И это пугает так сильно, что желудок сводит, а в башке красный фонарь тревоги горит. Злился и раньше ведь. Ревновал, бесновался, как ненормальный, уже не раз. Вот только агрессия по большей части всегда на мир окружающий была направлена. На других людей. На Чонгука того же. А Чимину — так, крохи перепадали, от которых легко отряхнуться. Но сегодня она на младшем сконцентрировалась, ему была посвящена. Беззащитного, светлого, нежного мальчика хотел обидеть. С которого бы только пыль сдувать да абрикосами кормить. Который младше на восемь лет — ребёнок, считай! Который физически даже ответить не смог бы, если бы крыша Юнги совсем слетела, и он бы на эмоциях треснул Чимину. Злость постепенно стихает, уступает место отчаянию немому, чувству такой удушающей безнадежности, что руки опускаются. Как дальше справляться? Всё только хуже становится с каждым днём. Еще недавно Юнги был уверен, что потянет эту задачку нелегкую — рядом с Чимином оставаться, но чувства тушить постепенно. Теперь сомневается уже в собственных силах — ведь накрывает всё страшнее. И не только желанием прикасаться, не только желанием рядом быть, видеть, слышать, дышать мальчиком, трогать его. Но и злостью, что отказываться должен от того, кого страстно желает. Злостью на то, что до одури хочется обладать, но нельзя даже попытаться присвоить себе этого человека. На то, что дистанцию, которую нужно выдерживать, смести хочется к чертовой матери! И на то, что он один под этой лавиной чувств погребен, один задыхается, борется один. А у Чимина всё просто и хорошо. У него хён есть, которого он любит и ценит, да только чувства эти однозначные и правильные. Их скрывать не нужно, сражаться с ними не нужно. Сука. Слишком много всего внутри у Юнги. И всё смешалось в какой-то ком колючий, который распирает его. Там и влюбленность эта проклятая, и страх, что о ней узнают. Желание оберегать Чимина, в заботе его топить и страсть необузданная, которая выхода не находит. Похоть, которая требует взять мальчика и залюбить его до отключки и омерзение от себя самого, что мысли и порывы такие в отношении мужчины имеет. Желание единолично Чимином владеть и ярость от невозможности озвучить это и попросить. Ревность, от которой сердце болит постоянно, и много-много гнева на то, что Юнги оказался в этом круговороте. Гнева, что раньше на мир был направлен, а теперь и на Чимина перешёл. Из тягостных мыслей, от которых взвыть хочется, а лучше сразу сдохнуть, Юнги неуверенный голос выдергивает, что справа раздаётся спустя несколько минут тишины: — Домой меня теперь увезешь? Мужчина поворачивает голову на Чимина. Сердце сжимается от того, каким он расстроенным выглядит, маленьким и насупленным. От того, как скукожился в кресле, руками себя за предплечья обхватывая. От того, как смотрит загнанно, но с надеждой. Обнять хочется и прощения просить за всё, что было сказано. — Нет, — Юнги возвращает взгляд дороге. — Ко мне едем. Будем твоего Венома смотреть. *** То, что идея идти с Чимином в кино, была дерьмовой, Юнги понимает минуте на двадцатой сеанса. Потому что сидеть так близко в интимном полумраке зрительного зала, постоянно соприкасаться локтями, дыхание Чимина слышать так близко от себя и его вздохи на неожиданных сюжетных поворотах, а ещё ласковый шёпот губ, которые почти касаются уха, когда младший наклоняется, чтобы какую-то ерунду пояснить по сюжету — настоящая пытка. Испытание. Искушение. И Юнги нужно было это предусмотреть, когда в его голову пришла эта ущербная идея идти с Чимином в кино. Младший в восторге от фильма, а Юнги в шоке от себя. Словно ему не двадцать пять, а пятнадцать, и пубертат лупит гармонами по мозгам. Потому что прямо сейчас Юнги возбуждается. И жар этого возбуждения выжигает в лёгких весь кислород — он не может нормально, спокойно дышать. Ему хочется прикасаться. И чтобы к нему прикасались в ответ. Везде. Сейчас. Бред просто. Юнги пытается взять себя в руки, потому что это смешно. И вместе с тем не смешно совершенно. Потому что да, у него к Чимину тяга, в том числе и сексуальная, которую он давно в себе признал. Но она вот так, бесконтрольно, неподвластно еще никогда не фонтанировала. Тогда в озере не в счет — там Чимин был раздет, по его коже капли соблазнительные стекали, которые хотелось языком поймать. Там возбуждение не было удивительным, хотя тоже было не к месту. Но сидеть в кинотеатре, когда на экране Веном лупит какого-то щуплого хулигана, и чувствовать при этом жар в паху — полный отстой. Проигрыш по всем фронтам. Юнги бы уйти. Свалить подальше от этого Чимина, которого сейчас желается настолько сильно, что, кажется, ноги сводит судорогой. Старший в сотый раз косится на мальчика — не может сдержаться. Жалеет сразу, потому что Чимин в этот момент очень соблазнительно кладёт себе в рот попкорн. Между губ пухлых его проталкивает пальцами и жуёт медленно, залипая на происходящее на большом экране. Юнги ногу на ногу закидывает, глаза прикрывает, переносицу трёт и тихо смеётся себе под нос. Этот смех над собой. Истерический. Сдавленный. Горький. Сначала сердце его предало, полюбив того, кого любить нельзя. А теперь и тело окончательно забирает контроль у разума. Коварно издевается над Юнги, заставляя гореть желанием так сильно, что приходится балансировать из последних сил, чтобы не выдать себя. Но последние силы на то и последние, чтобы закончиться в один миг — губительный миг, когда Чимин, услышав тихий смех хёна, наклоняется ближе и — зачем ты это делаешь, глупый мальчик?! — аккуратно касается ладонью бедра Юнги, чтобы внимание к себе привлечь и спросить шёпотом: — Тебе не интересно, хён? Прикосновение, дружеское для Чимина, но такое горячее для Юнги, даже сквозь ткань брюк обжигает кожу. Старший вскидывает удивленный и жадный взгляд на этого ребенка, который вопросительно смотрит, улыбаясь уголками губ, накрывает ладонь младшего сверху собственной и сильнее прижимает её к своему бедру. Его душит желанием прямо сейчас, немедленно, ни мгновения больше не теряя, протащить эту маленькую нежную ладошку Чимина выше, уложить её на свой пах и сжать. Хочется, так сильно хочется этого прикосновения! Почувствовать давление, глядя прямо в глаза желанного мальчика. Юнги стоит на краю пропасти, и ещё секунда — и он, смирившись с крахом всех своих попыток спастись, туда шагнёт. Шагнёт и полетит вниз, где наверняка разобьется к чертовой матери, потому что шанс, что Чимин будет рад подержать хёна за член в темноте кинозала, равен нулю. Такому огромному нулю, похожему на петлю. Был ли ещё хоть когда-нибудь Юнги настолько беспомощен перед влечением? Чтобы сигналы разума разлетались в дым, а возбуждение сводило с ума настолько, что казалось, ты готов заплатить любую цену чуть позже, если сейчас тебе дадут желанное? Никогда. Ни разу. Не помнит. Юнги сдавливает ладонь мальчика ещё сильнее, и, кажется, еще немного и начнет тянуть её выше по бедру. И в этот момент его отрезвляет — но не собственными криками разума, а взглядом Чимина. Потому что в нём Юнги вдруг видит нечто страшное для себя. Понимание. Юнги кажется, что Чимин — наивный, славный малыш Чимин-и — впервые понимает, что происходит с хёном в этот момент. И то, что младший вдруг может прозреть и увидеть ту грязь, что внутри Юнги плещется, понять его мерзкие мысли, отвратительные желания, похоть гнусного животного узреть — пугает очень сильно. Чудовищно сильно. Юнги не хочет. Не готов. Нельзя! Не может показать Чимину чувства свои грязные, потому что тот больше никогда не посмотрит на него как на любимого хёна. Не будет в глаза заглядывать, чтобы поддержку и тепло там найти. Не потянется к нему. Не поймет. Всё изменится. Неизвестно как, но всё изменится. Всё будет не так. Старший руку чужую с себя скидывает, проваливается в кресло, считает удары сердца. Вскоре замечает, что Чимин себя как прежде ведет. Всё так же наслаждается фильмом, улыбается восторженно, иногда к уху старшего тянется и снова — да сколько можно-то уже! — шепчет что-то своим ласковым голосом. Значит, не понял состояния хёна? Юнги с трудом сидит до конца, а потом, оглушенный произошедшим, своей слабостью перед Чимином, которая его всё сильнее затягивает, везёт мальчика домой. Кивает на его восторги о фильме, пытается поддакивать и отвечать хоть что-то более менее в тему. Чимин, кажется, тоже оглушенный — только он впечатлениями от премьеры — поэтому не замечает странного настроения Юнги. Лишь у собственного подъезда немного хмурится и спрашивает, всё ли в порядке со старшим. А Юнги даже посмотреть на Чимина боится. Потому что всё еще фантомно чувствует его прикосновение к бедру. Потому что всё ещё грезит о большем. Потому что всё ещё его хочет. — Всё нормально, Чимин-а, голова что-то разболелась, — врёт, трёт глаза. Уже через минуту летит домой, выжимая газ. Юнги мелко колотит. Внутри мерзостью и страхом всё заполнено. И как в насмешку — желание близости тоже там. По-прежнему. Не исчезло. Всё в кучу, в массу неразборчивую сбилось — хочется грудь себе вспороть, чтобы из неё всё наружу вытряхнуть и наконец-то нормально вздохнуть. На нервах, возбужденный, оглушенный, напуганный, в растрепанных чувствах и в смятении, которое удавкой на шее затягивается, выезжает на свою улицу. Ловит себя на мысли, что, наверное, нужно напряжение снять и, возможно, легче будет рядом с Чимином находиться. Элементарно сексом с кем-то заняться, пар спустить. Это поможет. Хотя бы немного, но огонь желания притушит. Иначе ведь точно набросится на Чимина, выдаст себя. И погубит их обоих. Подъезжая к дому, чувствует дежавю — у забора Минджон стоит, опираясь на свой мотоцикл. Мозги у Юнги за вечер совсем расплавились, потому действует неразумно, на инстинктах одних. Ведомый истеричным желанием спасти себя от Чимина и Чимина от себя спасти, выходит из машины и уверенно к Минджон подходит, которая улыбается робко и вроде «Привет» говорит — Юнги не уверен, ведь ни черта не слышит сейчас. «Девка красивая», — всё, о чём он успевает подумать за мгновение до того, как за затылок её к себе притягивает и в губы впивается. Целует почти отчаянно, словно погибнет, если не сделает этого. Ошибку свою понимает сразу. Мгновенно. Потому что поцелуй пустой, безвкусный, бесцветный. Бессмысленный. Не спасает, а лишь топит глубже. Потому что это Минджон. Минджон, которая сейчас напридумывает себе чёрт знает чего. Минджон, в которую всё ещё влюблен Хосок. И Минджон, которая не Чимин и поцелуи которой страсть к мальчику затушить не способны, какой бы красивой ни была девка, и как бы она ни льнула в ответ. Глупо было надеяться, что это чем-то поможет. Соприкосновение длится не долго. Юнги разрывает поцелуй, отшатывается назад, ловит взволнованный, непонимающий взгляд Минджон. «Какую же херню сделал, мудак», — корит себя мысленно Юнги. Рот открывает, чтобы извиниться сразу, объясниться и шанса для непонимания не оставить, но, на мгновение отведя взгляд в сторону дома, замирает ошеломленный. Смотрит пораженно и взгляд такой же в ответ получает — посреди двора Хосок стоит, распахнув глаза и губы сжав в тонкую полоску. У Юнги в груди что-то лопается — может быть, это сердце? А потом ничего. Апатия накатывает, усталость и смирение. Юнги выдохся. Отворачивается от Хосока, утыкается взглядом в его мотоцикл, который за мотоциклом Минджон стоит. И как Юнги его не заметил? Он не знает, что говорить. Да и не хочет ничего говорить. Вся буря эмоций, что весь вечер его внутренности месила, сейчас внезапно стихла, оставив после себя зловещую тишину и переломанное нутро. — Прости, — рядом негромко говорит Минджон. — Мы думали, ты дома. Хотели позвать тебя чапчхэ с нами поесть. Хосок наконец сходит с места, и Юнги тоже двигается навстречу. Сейчас бы сразу объясниться, чтобы друга не потерять. Да у Юнги сил не осталось. Не хочет ничего. Тишины хочет. Один остаться и не видеть никого. Останавливаются, когда рядом оказываются. Хосок явно хочет что-то сказать. Что-то злое и ядовитое, судя по лицу его, искарёженному от гнева. Но бросает взгляд на ожидающую его девушку и не решается. Уходит, так и не сказав даже слова. За спиной у Юнги хлопает калитка, затем звучит пара неразборчивых нервных фраз, которыми обмениваются его друзья (а друзья ли теперь?), раздаётся громкий звук мотора, визг шин по асфальту. Вскоре всё стихает. И тишина, которой Юнги хотел минуту назад, обрушивается ему на плечи камнем. Юнги поднимается на террасу, где падает в кресло, откидывает голову назад, глаза закрывает. Он чувствует себя побитой собакой, которую пинали часами, таскали по двору, выкручивая суставы. А ведь он просто хотел сводить в кино младшего. Как же такое невинное намерение могло таким невероятным дерьмом обернуться? Отвратительный вечер. В кармане раздаётся сигнал сообщения, Юнги вытягивает телефон с закрытыми глазами. И только когда подносит экран к лицу, их открывает, чтобы скривить губы в болезненной усмешке, читая: От кого: Чимин Мне очень понравилось, хён. Спасибо за этот вечер. *** Юнги пришлось отменить «четверг». Он настал слишком быстро — прошли всего сутки с момента, когда Хосок увидел, каким поганым может быть его друг. И Юнги не успел подготовиться к расправе над своей нервной системой. Он понятия не имеет, рассказал ли Хосок кому-то из парней о случившемся. Понятия не имеет, придёт ли Хосок к нему ещё когда-нибудь. Понятия не имеет, что говорить ему, если всё-таки придёт. И понятия не имеет, что говорить друзьям, если нет. В жопу это всё. Наверное, Юнги разберется с этим попозже, а пока, пользуясь тем, как сложились обстоятельства, хочет хотя бы один раздражитель устранить из своей жизни. Избавиться от того, кто уже давно стоит костью поперек горла. — Алло, — раздаётся в трубке голос Чонгука после трёх длинных гудков. — Хён? Привет. — Привет, Чонгук-а, — Юнги опускает нажатием кнопки стекло в машине, смотрит на двери чужого подъезда. — Слушай, сегодня отбой. Мне смотаться надо до Кёнсана. Так что отменяется наш вечер на террасе. — Да ладно?! Вот отстой! — раздосадованно восклицает Чонгук. — Я уже выходить хотел. Чёрт. — Ты расстроился что ли, ну? — Юнги взглядом скользит вверх по многоэтажке, останавливается на окнах шестого этажа. — Есть такое. Четверг же единственный вечер, когда меня из дома гулять отпускают. Потому что к тебе. Юнги слышит в телефоне легкий скрип просевшей под телом кровати — наверное, Чонгук упал на постель. — Подвел тебя твой хён, получается. Извини. — Нет, ты что. Нормально всё. У тебя дела свои тоже могут же быть. Скучно просто! Так ждал четверга, чтобы развлечься немного. — Слушай, а может тогда со мной хочешь прокатиться? — С тобой? — Да. Давай. Смотаемся до Кёнсана, поесть что-нибудь в дорогу возьмём. Ккочхи омук хочешь? О, и кимбап с тунцом. Поедешь? И мне с компанией веселей. — Не знаю, хён, — неуверенно отвечает Чонгук. — А во сколько вернемся? — Не ссы, малой, — успокаивает Юнги. — Мы шустро туда-обратно. А там у меня дел минут на двадцать всего. Так что часам к одиннадцати верну домой. А отец пусть думает, что ты у меня дома зависаешь, как обычно. — Хм, — всё еще сомневается младший. — А что там вообще? Ты нам никогда не рассказываешь, куда и зачем уезжаешь, Юнги. В голосе Чонгука сомнение уступает место любопытству. — Ну вот сегодня и узнаешь, — усмехается Юнги. — Всё, не тяни. Да-да, нет-нет. Едешь? — Да еду, конечно! — с энтузиазмом соглашается Чонгук. — Заберешь? — Буду скоро, — Юнги поднимает стекло, заводит машину, добавляет, понизив голос: — Только не говори никому, что ты со мной поехал, ладно? Чимину особенно. — Почему? — Да расстроится пацан. Заканючит, что тоже хочет. А я всех посвящать в свои дела не собираюсь. Тебя только, так уж и быть, — Юнги хмыкает в трубку. — Считай, будет компенсация от хёна за то, что подзабил на тебя. — Ладно. Хорошо ты придумал! Хоть не тухнуть дома. Юнги сбрасывает звонок, напоследок вновь поднимает глаза на окна квартиры на шестом этаже, в которой сейчас его мальчик. Мальчик, который тоже расстроился, когда узнал, что сегодня вечером не увидится с друзьями. Мальчик, который двадцать минут назад сидел на пассажирском и губы дул, потому что у хёна «дела вечером». Мальчик, который, Юнги надеется, никогда не узнает, что всё, что произойдёт сегодня ночью, не будет случайностью. Мальчик, из-за любви к которому Юнги становится плохим человеком. Или он всегда таким был? *** 18 декабря 2024 года Я хотел бы и дальше винить во всём тебя. Это долгое время облегчало мою боль и немного успокаивало мою совесть. Но с каждым днём мне всё сложнее заставлять себя забыть о том, что пока я дрался со всеми за тебя, за внимание твоё и за право лишь своё отражение видеть в твоих глазах, пока громил всё вокруг, пока тонул в чувствах и страхах, которые подарил мне ты, пока калечил свою жизнь, отталкивал близких и уничтожал своё сердце, в это время ты... ты просто хотел быть моим другом.