Лавина

Странно, но в прохладной воде пальцы Юнги горят. Пылают, соприкасаясь с кожей Чимина. Остается совсем немного до гибели — одна секунда, одно движение, одна ошибка — и он почувствует жар чужого тела своим. — Юнги, ты... ты злишься? — вдруг неуверенно произносит мальчик, глядит испуганно. И старший разжимает пальцы. Отпускает. И отшатывается назад, насколько это возможно сделать в стоячей воде. Потому что страшное понимание ударяет его под дых. Выбивает дурь из башки и похоть из тела. Ведь Чимин, его маленький невинный друг, даже не распознал возбуждения Юнги. Принял его за злость. Темноту в глазах, рожденную страстью, принял за злость. Хватку пальцев на своем теле, вызванную желанием обладать, принял за злость. Дыхание учащённое, которое с ума сошло от близости Чимина, мальчик тоже принял за злость. И теперь стоит перед хёном трясется, боится, что не простят. Ребенок. Юнги закрывает глаза, жмурится от ужаса, от осознания, что он только что хотел сделать. Не верит, что был готов. Не верит, что дошел до той точки, в которой голову теряешь. И как быстро! Ведь только утром удавалось искусно себя обманывать, закапывать в себе рвущуюся наружу истину о чувствах, которые вызывает в нём этот мальчик. А теперь он здесь, посреди озера, стоит рядом с обнаженным Чимином и только что хотел — безумно, до нервного зуда по всей коже, до скрипа зубов — хотел его поцеловать. Сжать в руках, взять его, своим сделать. Отвратительно. — Хён, это нечестно! — храбрится Чимин. — Я не виноват. Не злись. Не должен так сильно злиться! — Иди домой, Чимин, — произносит старший напряжённо. — Нет, не пойду я никуда! — сжимает кулачки и бьет ими по воде. — Ко мне. Ко мне домой, Чимин. Иди ко мне в дом. — Хён, я... — Я тебя слышу, ладно? Понял я. Дома скажешь всё, что хочешь. Сейчас иди. Иди, а то заболеешь ведь.  Юнги хочет скорее остаться один, избавить себя от этого удушающего зрелища. Ведь Чимин по-прежнему раздетый. По-прежнему мокрый от воды. По-прежнему взволнованный. Желанный, сука, по-прежнему. Поэтому гнать его от себя надо как можно скорее. В идеале — и из жизни своей выкинуть прямо сегодня. Да только как? Отдирать с кожей ведь придется, потому что привык к нему Юнги, прикипел так сильно, что сдохнуть легче, чем отпустить. Да и не отвяжется ведь эта липучка от него так просто — потому что взаимно. Потому что так же, как и Юнги, привязан. Зависим. Вот только Чимин в старшем надежного взрослого видит, защиту, брата. А Юнги в нём, оказывается, брата и не видел никогда. — Обещай, — требует Чимин. — Обещаю, иди уже! — Юнги зачесывает волосы назад, отворачивается в сторону противоположного берега — не будет смотреть вслед Чимину. Нельзя. Ведь сейчас мальчик выйдет из воды в мокром белье, мурашки соблазнительные по телу от прохлады по его коже побегут, нагибаться будет, поднимая с земли одежду. Да ну к чёрту это всё! Юнги выравнивает дыхание, а возбуждение окончательно спадает только минут через десять. Возвращаться в дом не торопится, потому что не понятно, как на Чимина вообще смотреть теперь можно. Когда не смотреть хочется вовсе, а прикасаться. Когда заходит в дом мокрый и хмурый, сразу видит Чимина, который уже чай разливает по чашкам, взгляд на старшего бросает робкий и улыбается уголками губ. Да что ты за напасть такая, Пак Чимин? Зачем такой милый? Зачем глазки твои такие добрые, а улыбка такая нежная? Весь зачем нежный? Ведь у Юнги сердце грохочет от одного взгляда на тебя. И если раньше на дружеское умиление всё удавалось списывать, то теперь не получается. Потому что чёрта с два это оно. Запал Юнги на мальчика. И это максимально плохо. — Здесь или на террасе? — Чимин гладит ладошкой поверхность стола — нервничает. — Как хочешь. — Тогда на террасе? — младший берет в руки две кружки и головой кивает на вазочку, в которую сложил апельсины в шоколаде, которые в этом доме всегда для другого тонсена припасены. — Надеюсь, Тэхен не обидится. Но я ничего больше не нашёл. — Переживёт как-нибудь, — бросает Юнги, забирает несчастную вазочку, которую об голову себе хочется разбить, потому что в ней ураган из противоречий беснуется. Зато внешне хён спокоен, как удав, как скала ледяная. В отличие от Чимина, который нервно мнётся, когда усаживается в кресло напротив Юнги, когда в чашку глаза прячет, когда катает между пальчиков дольку апельсина, отчего шоколад начинает таять. Чимин тихо ойкает, спешно засовывает в рот подтаявшую сладость и туда же собственные пальцы, чтобы остатки шоколада с них слизать. Да чтоб тебя, Чимин... Юнги зарычать хочется. — Прекрати это делать, — всё-таки не сдерживается старший. — М? Что? — хлопает ресницами, непонимающе глядит на хёна, подушечку пальца облизывая. — Пальцы в рот совать прекрати! — звучит недовольно. — Ты ребенок? Это... ...это возбуждает так сильно, что удавиться хочется. — Это мерзко! — выдаёт Юнги, и жалеет сразу о грубости, потому что мальчик сникает, глазки виновато опускает. — Извини, хён, — Чимин складывает руки на коленях. — Чёрт, — старший в попытке успокоиться трёт переносицу. — Это ты извини. Прости, ладно? Я просто устал. Это не мерзко. Я просто дебил, вот и всё. Прости. Чимин кивает головой, расслабляется, но к шоколаду больше не прикасается. — И прости, что не брал трубку, — Юнги решает сам начать разговор, ведь тоже имеет, что сказать младшему. — Но так было лучше. Иначе я бы отругал тебя, Чимин. Больно бы сделал словами. Потому что злой был, как чёрт, на тебя. Решил, лучше молча, чем ругаться. — Не лучше, хён. Ни капельки вот не лучше! — Чимин подбирает под себя ноги, пытаясь превратиться в комочек. — В следующий раз ругай лучше, ладно? Прошу тебя, не игнорируй больше. Для меня хуже ничего нет. На вопросительный прищур Юнги мальчик продолжает: — Если сердишься — значит, тебе не всё равно. Значит, я что-то значу. А когда молчишь... Когда молчишь, переживаю, что тебе просто плевать стало. Знаешь, у меня с детства страх этой тишины, — Чимин берет в руки чашку, но не пьет — просто занять себя чем-то хочет, водит пальцем по каёмке, взглядом по ней же блуждает. — Мама не кричала почти никогда. Зато могла сутки делать вид, что меня в комнате нет. Что я невидимка. И теперь мне страшно стать таким для тебя. Чувство вины накатывает резко, Юнги им давится, глядя на погрустневшего мальчика. Не хватало ещё по детским травмам младшего покатать. Мудак. Ни черта Юнги за своей злостью не видит, и так всегда было. Со всеми. Когда отпускает, вину признать может без проблем, извиниться. Но в момент гнева не думает о чувствах того, на кого он направлен. Вслух ничего этого Юнги не произносит, лишь аккуратно спрашивает, следя взглядом за тем, как Чимин продолжает натирать пальцами несчастную чашку с остывающим чаем: — Где мама? — Умерла. Восемь мне было, — Чимин отвечает сразу, произносит отрешенно. Видно, что боли уже нет. Смирился давно, привык с этим жить. — Простыла, представляешь? И умерла от осложнений. Так глупо. — Отец? Чимин бросает короткий взгляд на хёна и снова возвращает его чашке. Видимо, так откровенным быть легче, и Юнги не возражает. — Его не было никогда, — пожимает плечами. — И с восьми лет я с бабушкой живу. У меня нет больше никого. И она... она нормальная. И жили мы нормально. Даже ласковой могла иногда быть. Да и вообще... — Чимин вздыхает, губы облизывает пересохшие. — Забрала меня ведь сразу, как мама умерла. Даже не сомневалась. Спасибо ей, конечно. Юнги смотрит на Чимина, дышать боится и слово неосторожное сказать. Впервые за время их знакомства мальчик подпускает его так близко, открывает то, что прятал по каким-то причинам. Стесняется своей истории? А чего тут стеснятся? Эти семейные трагедии у каждого второго, таким не удивишь никого. Но Чимин мальчик нежный, скрывал свои раны, потому что уродливыми их считает. А уродства показывать окружающим боится — чтобы мерзким в их глазах не выглядеть. Какой же глупый. Маленький и глупый Чимин, потерянный и одинокий. Вот только почему он такой одинокий, если у него бабушка есть? Что с бабкой-то не так? — Чимин, чем болеет бабушка? Парень же упоминал об этом на озере, но тогда мозг у старшего был размят в кашу от возбуждения, и он ничего не спросил. Чимин впивается пальцами в ручку чашки так сильно, что Юнги кажется, тот может её сломать. — Деменция у неё. Я даже не знаю, какая. Какие-то они же разные там бывают, да? — смотрит исподлобья, да так виновато, что у Юнги в горле пересыхает. — Я бестолковый, я даже этого не знаю! — Чимин... — Юнги хочется прямо сейчас пожалеть своего мальчика, но тот перебивает, чтобы продолжить. Возможно, торопится всё рассказать, пока не передумал. А быть может, слова сами льются из него, потому что впервые спустя долгие месяцы маринации боли внутри себя без возможности поделиться, озвучить, выдавить хотя бы часть её из себя, он кому-то рассказывает секреты, ежедневно прожигающие в сердце дыру. — Около года назад болезнь стала проявляться. Бабушка была у врача почти сразу, как усилились... ну... симптомы. Лекарства выписали, но врач сказал, обратить не получится. Надо следить. Знаешь, Юнги, там доктор такой хороший был, — мальчик улыбается грустно, а Юнги в этот момент хочется спрятать его от всего мира. — Он разговаривал со мной. Пак Соджун. Номер свой дал. Сказал, что раз никого у нас нет, то мне надо будет вовремя о помощи попросить. Сказал, поможет в лечебницу документы собрать, и устроит всё. Говорил, позвонить ему, когда хуже станет. Он не должен этим заниматься, мне кажется. Как думаешь? — Юнги не отвечает, потому что видит, что ответа от него и не ждут. — Он хороший просто. Пожалел, наверное, меня. — И бабушке стало хуже, да? — Юнги облокачивается на колени, наклоняется ближе. Не верит, что еще полчаса назад допускал мысль о том, чтобы от Чимина отказаться, чтобы избавиться от него. Ни за что! Столько сочувствия у Юнги к этому мальчику, столько нежности для него, столько заботы сейчас пульсирует в груди, в которую укутать Чимина хочется, как в одеяло, чтобы ему легче стало. Ни за что не откажется. Справится со своими неправильными желаниями, вытравит их из себя. А если не вытравит — то давиться ими будет в одиночку, но не позволит им встать между ним и Чимином. Не напугает мальчика. Не оттолкнет. Не оставит его без помощи, без защиты. Ведь тот загнется один! Нельзя. — Хуже — это не то слово, Юнги. Кошмар просто, — Чимин наконец-то ставит на стол несчастную чашку, обхватывает себя руками, а Юнги хочется заменить их на собственные — обнять, но пока не решается, спугнуть откровение боится. —  Мы ведь переехали в Кёнджу, потому что бабушке с работы пришлось уйти. Она в любой момент может потеряться в пространстве. Забыть, что делать вообще должна. Простые действия, понимаешь, забывает, как делать. Что ей минуту назад сказали. Путается всё чаще. Пугается. Ну кому такой работник нужен? Никому. У неё пособие сейчас. У меня тоже. Но это недостаточно всё равно, так что квартиру в Сеуле мы оставили. Не потянули просто. И от меня помощи в этом ноль. Я даже не знал, куда податься, чтобы копейку какую заработать. А тут у бабушки от деда моего была квартира — мы в ней и живём. Чимин рассказывает всё вполголоса, руками себя обнимает, а Юнги всё в глаза заглядывает — проверяет, не плачет ли его мальчик. Не плачет. Удивительно даже, ведь старший знает, как легко Чимин слякоть разводит. Но здесь, видимо, разговор действует как обезболивающее для него — поэтому и не плачет, освобождается. — Сбегаешь из дома в какие моменты? — аккуратно подводит Юнги к главному. Ему бы понять, от чего младшего защищать надо, и он всё сделает. Чимин отворачивается в сторону баскетбольного кольца, якорит взгляд на нём. Старший видит, как подрагивают его длинные ресницы, как мальчик от волнения прикусывает нижнюю губу, как напрягаются скулы. Так схватить его хочется сейчас. В руки свои забрать. По голове гладить. Зудит всё от этого желания. Так зверски зудит, что Юнги приходится незаметно от Чимина кулаки сжимать. — Это сложно всё, — Чимин вздыхает, собирается с мыслями. — Я просто так и не научился справляться. На нее накатывает иногда. Не знаю, как это называется. Приступ? Эпизод? Она сама на себя не похожа. Я теряюсь, как дурак, Юнги. Кричать начинает, меня пугается как будто. Мечется по квартире. Ужасные вещи говорит. Я ухожу, не могу помочь ничем. И видеть это тоже не могу. Так жутко. А порой она путается во времени. Помнишь, я к тебе с рюкзаком поздно вечером пришёл? — поворачивается на Юнги, губы сжимает в тонкую полоску. — Ты тогда ещё Тэхена домой отправил. Бабушка думала, что утро. Заорала: «Ты чего здесь забыл?» и давай гнать меня на уроки. А она ведь еще и агрессивной становится в эти моменты. Никогда такой не была. А тут раздражается за секунду. Я дышать боюсь. Не могу ничего сделать. И мне кажется, что это я виноват. Что я так на неё действую. Знаешь, Юнги, она мне один раз по спине кулаком заехала. На кухню зашла, я сижу кушаю, — Чимин ладонями водит по бедрам. — А она... Она словно не узнала меня. Или перепутала с кем-то? Или я не знаю что... Набросилась. Убирайся говорит, — мальчик в глаза Юнги смотрит. — В тот вечер мы с тобой и познакомились. У Юнги в груди горит от негодования. Пылает до небес просто! Какого хрена Чимин в такой опасности живет? Чего ждет? Почему терпит? Не должен ребенок с психически двинутой бабкой жить. Нездоровая она! Почему пацан должен трястись каждый день? В собственном доме бояться, что накинутся на него в любой момент. Хочется прямо сейчас за воротник Чимина схватить и потрясти, чтобы очнулся ото сна. Нельзя так жить. У бабки же не начальная стадия, когда потерпеть ради родного человека можно. Крыша активно уезжает у старухи. И что выкинуть больной человек может — никому не известно. Прежде чем заговорить, Юнги делает глубокий вдох — не хочет ядом плеваться, не это нужно Чимину. Поддержка, забота, защита — вот что старший должен дать. — Почему доктору тому не позвонишь, Чимин? — старается говорить спокойно, не повышая голоса. — Твоя бабушка опасна для тебя и для себя, ты понимаешь это? Ей нужен профессиональный уход, а тебе — здоровая атмосфера. Отправляй в лечебницу её. — А со мной-то что будет, Юнги? — впервые за весь разговор у Чимина блестят глаза. — Я сто раз уже думал позвонить. Давно уже думал. Да даже в тот вечер на остановке — сидел и в телефон смотрел на контакт доктора Пака. Но как же я, а? Что со мной-то будет? Меня в детдом отправят, да? Хороший вопрос. Юнги не знает. Без понятия вообще. Чимину скоро восемнадцать, впереди еще год старшей школы. Могут ли его оставить жить одного или действительно закинут в какой-нибудь детский дом до совершеннолетия? Ответа у Юнги нет. Не сталкивался с таким. — Я запутался. Я знаю, что она плохая совсем стала. Но не могу решиться. Не вижу будущего своего, понимаешь? Она вообще тихая чаще всего. Когда вот не это... Не состояния эти страшные. Апатия у нее ко всему теперь. Ко мне тоже. Ей не важно ничего уже. Погасла бабушка. Ты думаешь, почему я каждый вечер легко к тебе ухожу? Ночевать могу остаться. Я ей сказал, что к однокласснику в гости иду уроки делать. Она поверила и всё. Не спрашивает больше. Нет, иногда может и спросить, конечно. Как-то позднее обычного пришел от тебя, она встретила в прихожей. «Где задержался?» И так ясно разговаривала со мной. Как раньше. Представляешь? Так что я никогда не знаю, что меня ждет дома, когда вернусь. Хоть днем вернусь, хоть вечером — всегда лотерея. Поэтому не хочу туда идти. Боюсь я. И торчу тут у тебя до победного тоже поэтому. Но не идти ведь тоже нельзя. И за неё страшно. Она путает всё на свете. Вдруг пожар устроит или еще что? Мне бы надо заботится о ней, а я не могу! Рядом быть не могу, Юнги! К тебе сбегаю. С тобой легче. Забыться можно! Вот такой я слабак! Единственный мой родной человек, бабушка моя, а я ничегошеньки не делаю для нее! Только прячусь! На последних словах голос Чимина уже дрожит, а руки хаотично жестикулируют. Юнги больше не ждет — быстрым движением переставляет своё кресло ближе к мальчику, напротив садится и за руки его берет, в собственных больших ладонях прячет. Надеется успокоить так, да и самому так проще — потому что сердце уже насквозь сейчас грудь продолбит от переживаний за младшего! — Тихо-тихо, Чимин-а, — сжимает маленькие ладони в своих, коленями соприкасается с коленями младшего, взглядом требует на себя смотреть. — Ты не виноват же, ну. И не обязан ничего делать. — Да как же? Я же один у нее. — Тебе семнадцать, Чимин. Ты подросток. Тебе самому забота нужна еще. А она — психически больной человек. Это тебе не стакан воды подать пожилому человеку. Это серьезные вещи, и серьезный уход нужен. Не можешь ты ничего, понял? И не должен ничего. Не за что винить себя. Чимин кивает головой неуверенно. — И насчет лечебницы думай. Больные — в больнице должны лежать. Здоровые — жить нормально, а не как ты, в стрессе постоянном, — Юнги не замечает, как неосознанно водит большими пальцами по коже рук Чимина, гладит, ласку дарит мальчику. Желание защитить такое сильное, что старший предлагает, не обдумывая: — Я не хочу, чтобы ты там жил, Чимин. Живи здесь. Мальчик взгляд на него удивленный вскидывает, а у Юнги сирена в голове орёт, что план его дерьмо полное. От бабки пацана спасет, а себя погубит. К себе в дом страшный соблазн привести, от которого спасения отчаянно как раз сейчас ищет? Мазохизм редкостный. А с другой стороны — плевать! Справится. Проблемы мелкого важнее в стократ. Только Чимин головой неуверенно качает. Отказывается. — Нельзя так, хён. Ты что? — А домой бояться идти можно? Трястись каждый день можно? Спать ложиться в квартире, где тебя среди ночи могут за дверь вытолкать — вот это всё можно? — давит голосом Юнги, не может сдержаться, руки мальчика сильнее сжимает в собственных. — Собирай монатки, живи здесь. Место есть. С бабушкой твоей поговорю. Она же не всегда в невменозе. Поймет, что для тебя так безопасней. — Не могу я так, Юнги! Как же брошу, она же больная! — старшему кажется, что Чимин руки свои аккуратно освободить пытается, тянет их на себя, но мужчина не отпускает. — А я тебя там не брошу, слышишь меня?! Как я тебя сегодня туда должен отпустить, скажи мне? — Я... Просто... — Чимин облизывает губы, взглядом бегает по груди хёна, с мыслями собирается. — Что? Что просто? Ты просто можешь жить со мной. Проще некуда, Чимин! — Я и без того чувствую себя предателем, Юнги, — мальчик поднимает глазки на старшего, прям в душу смотрит, которую выворачивает сейчас от этого взгляда. — Потому что оставляю её постоянно. Я знаю, знаю, что я ничего не могу. Но от этого не очень то легче, понимаешь? Стыдно мне перед ней. И за то, что больше за свое будущее беспокоюсь, чем за ее здоровье, тоже очень-очень стыдно! Юнги отпускает руки Чимина, но только за тем, чтобы за плечи его к себе притянуть. Обнять хочется, что он и делает. Гладит по волосам, пока мелкий щекой к его плечу прижимается. — Мы должны это решить в ближайшее время, Чимин, ладно? Так не может продолжаться, — неторопливо, вполголоса, но уверенно проговаривает Юнги. — Угу, — носом шмыгает, разревелся всё-таки горе луковое. — Не хочешь совсем переезжать, ладно. Но ночуй у меня почаще. Не только, когда спрятаться необходимо. В любой день, ладно? — Ладно. Спасибо, хён. — Но на этом мы точку не ставим, Чимин. Прости уж, но придется бабушку отправлять под казенную крышу. Решайся. Месяц-два — это край. Юнги чувствует, как пальчики Чимина сильнее смыкаются на его предплечьях, как напрягается тело мальчика в его объятиях. — Эй-эй, Чимин, на меня посмотри, — мягко, но настойчиво отрывает мальчика от себя, заставляя глаза в глаза смотреть. — Я понял, чего ты боишься. Мы узнаем всё, ладно? Тебе восемнадцать скоро. Наверняка, есть решение, чтобы тебя никуда не засунули. Если нужен официальный опекун или что-то такое — может я подойду? Узнаем всё, понял меня? Неверяще на него Чимин смотрит. И с восторгом каким-то щенячим. С благодарностью безграничной в заплаканных глазах. А Юнги глядит на него в ответ и думает о том, что для этого мальчика всё, что угодно сделает. И даже, если придётся, сердце собственное вырвет из груди и раздавит, заставив его навеки замолчать. *** — Чонгук, я не очень хочу, если честно. Чимин крутит в руках карандаш и следит взглядом за тем, как его сосед по парте вытаскивает из рюкзака тетрадь и ручки. — Да ладно тебе! Мы ненадолго сходим. Я тебе потом домой провожу, ну? — Что мне там делать-то, Гук? Пожалей меня. Я на такие мероприятия не ходил никогда. — Вот именно! — Чонгук, кажется, решительно настроен уговорить своего друга пойти на школьную вечеринку, которую устраивает какой-то парень из параллельного. — Скоро выпустишься, а ни разу на школьной тусовке не был. Не стрёмно самому? Давай же! Я без тебя не хочу. А Чимин на вечеринку не хочет. Вот совсем. Во-первых, его туда только за компанию с Чонгуком позвали, потому что они теперь не разлей вода в школе. Чон — желанный гость, Чимин — вынужденный. Во-вторых, мальчику больше по душе уютные посиделки, как у Юнги-хёна, где узкий круг людей, где спокойно и по-доброму всё. А школьная пьянка не привлекает совсем. Он знает, что ему не понравится. Хоть и не был никогда, но представление имеет. Не для него это. Но Чонгук глазки грустные строит и заговорщицки шепчет, что без Чимина никуда не пойдет и что с его арестантским режимом следующая вечеринка ему светит очень не скоро. — Да как ты вообще пойти-то собираешься? — Чимин понижает голос, потому что на парту прямо позади них усаживаются только что подошедшие одноклассники. — Тебя отец так и отпустил как будто? — Вот именно, Чимин! — Чонгук же продолжает говорить в полный голос, не смущаясь посторонних ушей. — Так удачно, что вечеринка в четверг! А на четверги у меня с отцом соглашение — я хожу к Юнги-хёну. — Соврешь то есть отцу? Нет, я пас! — Чимин поднимает руки в сдающемся жесте. — Да ещё и в четверг! Что я Юнги скажу? — Зануда ты, Чимин, — Чонгук говорит это беззлобно. — Ну пожалуйста, а? Я хочу. Знаешь ведь, в каких меня рукавицах ёжовых батя держит. Школа-дом. Дом-школа. То, что в четверг выпускает — чудо. Лишь потому, что он Юнги знает. А так чуть ли не по часам сверяет, когда ушёл-когда пришёл. Кислород перекрыл. Помоги хоть глоточек воздуха ухватить, а? Чимин-а, ну пошли. Два часа, давай? Три максимум. Четыре, если... — Три! Остановимся на трёх! — сдаётся Чимин. А разве может иначе? Как отказать, когда друг так уговаривает? Когда взглядом таким жалостливым смотрит? Когда просит слезно, потому что правда пойти именно с Чимином хочет? Ведь Чонгук за одну минуту может найти себе компанию — к нему все хорошо относятся, приятелей много. К тому же жаль Чонгука. Ведь он, в отличие от Чимина, парень веселый, общительный, лёгкий на подъем. Ему бы жить полной жизнью подростка — общаться, с друзьями встречаться, глупости мелкие делать и потом над ними же угорать. Но отец возможности такой парню не даёт. Тоскует Чонгук от этого. Поэтому Чимин сдаётся. И старается не думать о том, что впервые за многие недели проведет вечер четверга не у Юнги дома. *** — Повтори. Я не понял, — Юнги глушит двигатель, припарковавшись на обочине старого аэродрома, поворачивается на Чимина. — Я сказал, что не приду в четверг, — Чимин не знает, почему чувствует себя неловко, произнося эти простые слова, словно сейчас нарушает какое-то обещание. — Я не приду в четверг, потому что... — Юнги проговаривает это медленно, как ребенку, головой кивает на каждое слово, а потом вопросительно смотрит на мальчика. — Потому что Чонгук тащит меня на вечеринку к Ли Сохёку. Юнги откидывается на подголовник, смотрит вперед сквозь лобовое стекло, молчит не меньше минуты, на протяжении которой Чимин безрезультатно пытается подобрать слова, не понимая, что еще он сейчас должен сказать. Не понимая, о чём старший думает. Почему молчит? Злится или нет? — А Ли Сохёк кто такой? — наконец Юнги поворачивает голову на младшего, спрашивает без лишних эмоций. Не злится — уже хорошо. — Из другого класса, — Чимин тоже отстегивает ремень, садится вполоборота, смотрит в глаза хёна, которые ничего не выражают сейчас. Старший спокоен, по-крайней мере, внешне. Почему же тогда Чимину неловко за то, что у них в этот раз не будет общего четверга? Почему хочется, чтобы Юнги знал, что Чимин не рад этому? Почему так важно сейчас оправдаться, хотя никто от него этого не требует? — Я не хочу идти. Но Чонгук очень просит. Не могу отказать. Я бы лучше с вами. На террасе посидел. Мы на пару часов только и домой. Я пить не буду.  — Не ходи, — Юнги кладет руки на руль, пальцами окольцовывает его. — А? — Чимин следит за тем, как хён сжимает и разжимает пальцы на руле. — Ты говоришь: «Не хочу идти», — почему-то не смотрит на мальчика Юнги, взглядом в стекло упирается.  — Так не ходи. Зачем? Ты хоть знаешь этого Сохёка? — Не знаю. — И что ты тогда там забыл? — Юнги гладит руль двумя руками, не поворачивается на младшего. — Я из-за Чонгука только... Это он хочет... — Чимин снова, в миллионный раз, залипает на татуированных кистях старшего, которые двигаются плавно, но уверенно. Такие сильные руки, такие завораживающие движения, такие необычные чернильные узоры. Чимин может вечность смотреть на них, и даже сопротивляться желанию любоваться уже давно перестал. Проиграл эту битву давно. Да и что такого? Красивые руки — вот и смотрит. — Чонгук? — Юнги наконец поворачивается, и Чимину приходится оторвать взгляд от пальцев хёна. — А в жопу его не надо поцеловать? Всё-таки злится. Хоть и пытался не вывалить на младшего своё раздражение. — Я... Что? Ну он же мой друг. Он много для меня делает, и я тоже хочу... Что-то. Для него. — Понятно, можешь не продолжать, — бросает Юнги, резко обрывает разговор, распахивает водительскую дверь. — Пересаживайся. Старший выходит из машины, и Чимин делает то же самое, чтобы поменяться с хёном местами. Они приехали на заброшенный аэродром, потому что сегодня Юнги будет учить младшего водить машину — по просьбе последнего. Если быть честным, у мальчика такого желания никогда не было. И попросил он об этом случайно. Просто надоело, что у Юнги и Минджон постоянно есть общие темы для разговоров, а Чимину молчать в тряпочку приходится и смотреть, как девчонка трещит с хёном без остановки, когда речь про тачки заходит. Да, она теперь иногда приходит в гости к Юнги вместе с Хосоком, и даже четверги им для этого не нужны. Общительность её прекрасна, вот только всё чаще она на Юнги обращена. А Чимину это не нравится по простой и понятной причине — перетягивая на себя внимание хёна, Минджон забирает его у Чимина. А мальчику и так мало! Не хватает! С Тэхеном Юнги дели, с парнями дели, теперь и с Минджон дели? Нечестно! Вот потому Чимин и брякнул, не подумав. Просто в разговор чужой до безумия захотелось встрять, вернуть себе интерес хёна, взгляд от него получить, который почему-то на девчонке слишком надолго остановился. Или так только Чимину показалось? Это была моментная вспышка, но сказанного не воротишь и от слов своих уже не откажешься. Чимин брякнул, что давно мечтает на машине научиться ездить, потому что «тоже автомобили нравятся». Вранье наглое. Не автомобили Чимину нравятся. А Юнги. Нравится, когда на младшего смотрит. Когда им занят и увлечен. Когда с ним время проводит, когда хвалит его, когда ему улыбается, а не какой-то там красотке Минджон. У Чимина каждое такое мгновение в памяти как маленькое сокровище хранится. Бесценное. А хён даже не спросил ничего, согласился сразу. И вот спустя два дня они здесь, на аэродроме. И Чимин за рулем обожаемого хёном Genesis сидит. Странно. И страшно. И волнительно. Так волнительно сидеть на месте водителя. На месте Юнги. Прикасаться к рулю, который старший каждый день своими сильными руками держит. Накрывать ладонью рычаг коробки передач, который, кажется, всё ещё хранит тепло чужих длинных пальцев. Смотреть на салон глазами старшего. Чимину кажется, что еще немного — и он может с ума сойти от прекрасного волнения.  А чуть позже — натурально с ума сходит. Потому что Юнги наклоняется близко до безумия, когда показывает, как машина заводится, где поворотники включаются и как зеркала отрегулировать под себя. Они соприкасаются плечами, между ними почти не остается дистанции, воздуха не остается, поэтому Чимин задыхается. Дурманит близость, мурашки гигантские по телу посылает и вызывает в горле болезненную засуху. — Ты всё понял? — спрашивает Юнги хрипло и так близко, что горячее дыхание его касается щеки младшего. И тот ничего не может, кроме как молча кивнуть головой, буравя взглядом приборную панель. Повернуться на хёна невозможно — Чимин боится, что размажет его окончательно, если взглядами встретятся. На задворках сознания сомнение мелким шрифтом пробегает: а разве обязательно так прижиматься, чтобы всё это показывать? Но в голове этот вопрос не задерживается, потому что у Чимина сейчас по-важнее есть. Например, чем таким приятным пахнет кожа Юнги, что Чимину зажмуриться хочется от удовольствия? Положит ли Юнги еще раз свою руку поверх руки младшего, как сделал минуту назад, когда объяснял, как передачи переключаются? И главный — почему сердце Чимина так дребезжит и вибрирует от близости Юнги-хёна? Почему оно сходит с ума? Нормально ли это? *** От кого: Юнги-хён Вы вроде на пару часов собирались. Пару часов прошло. Тебя забрать? Чимин закусывает нижнюю губу, чтобы сдержать глупую улыбку, которая расползтись хочет на всё лицо. Он пялится в горящий экран телефона и купается в тепле, которое сейчас от одного сообщения по всему телу разлилось. Словно кувшин с подогретым молочком в груди опрокинули, и оно медленно по ней расползается, согревая. Хён написал. Забрать хочет с вечеринки у Сохёка, хотя не договаривались об этом. Чимин думал, Юнги с парнями на террасе хорошо время проводит, но старший приехать хочет. К нему приехать. Бросив друзей. Значит, увидятся всё-таки сегодня. Значит, не проведут этот четверг друг без друга. От этого так хорошо Чимину, что настроение сразу поднимается, и то, что случилось на этой дурацкой вечеринке всего двадцать минут назад, уже не имеет значения. Интересно, может ли от радости сердце лопнуть? Зависнув в мыслях, Чимин не успевает ответить — снова сообщение прилетает от нетерпеливого хёна. От кого: Юнги-хён Адрес пиши. Выехал уже. Старший согласия от Чимина не ждёт, сам всё решает — очень в его духе. И если честно, очень нравится Чимину такая властность Юнги. Она младшим как защита воспринимается. Приятно, что есть человек, который подумает за тебя и решит, что лучше, а что нет. Пусть и в мелочах. Устал Чимин сам за себя отвечать. Ему ведь этого всю жизнь и не хватало — чтобы ответственность за решения и поступки кто-то с ним разделял. Ведь обычно у детей так и бывает: родители есть, которые подскажут, направят, а где-то и прикажут — но всё из намерений благих, желая лучшего для ребенка. У Чимина не было такого никогда. Мама рано ушла из жизни, а бабушка не сказать, что сильно в жизнь внука углублялась. Следила, чтобы ел, пил, чтобы в школу ходил — и на том спасибо ей. Поэтому уверенность Юнги, с которой он порой за Чимина какие-то мелкие вопросы решает, принимается мальчиком с благодарностью. Ведь он знает, что в вопросах серьезных хён свободу выбора даст — как, например, было, когда Юнги переехать к нему предлагал. Ведь оба знают, что хёну надавить на младшего нужно было совсем немного — и тот бы шмотки побежал собирать в тот же вечер, не посмел бы ослушаться Юнги. Но старший не воспользовался своей властью над юным разумом и слабым духом тонсена — отступил вовремя. Невероятный человек этот хён! Самый лучший! Чимин скидывает адрес, телефон в карман не убирает, из рук теперь не выпустит — чтобы сообщение Юнги не проворонить и выйти к нему сразу же, как он у подъезда будет. — Чонгук, домой поедем? Юнги заберет скоро, — Чимин приходится почти кричать, потому что музыку сейчас уже на полную громкость выкрутили. До этого мальчик почти весь вечер торчал или на кухне, или где-нибудь в дальнем углу комнаты. Но после того, что вытворила с ним одна захмелевшая участница этой пьянки, Чонгук от себя Чимина далеко не отпускает. — Уже? — Чон выуживает из кармана мобильник, смотрит на часы. — Давай ещё час, а! — Юнги едет, — как единственно важный аргумент говорит Чимин почти в самое ухо друга. Чонгуку приходится согласиться, потому что оставаться тут без Чимина не очень хочет, да и невероятно удачно будет, если Юнги его домой привезет — будет ещё одно доказательство отцу, что сын послушно выполняет их договоренности. Вечеринка была так себе. Впрочем, только для Чимина. Чонгук веселился, пил странные голубые коктейли, флиртовал с чьей-то рыжей сестрой. Или это был не флирт, а просто бушующая дружелюбность дорвавшегося до компании Чонгука? Чимин не уверен. Да и не важно. В своей тарелке Чон был в общем. А Чимину было даже неловко, что друг к нему постоянно подходил, потому что не хотел в одиночестве бросать приятеля. Вот и приходилось Чимину каждый раз обратно парня отсылать, уверяя, что всё с ним нормально и он не очень-то и скучает. А потом случилось недоразумение. Когда эта девчонка с розовой прядью в чёрных волосах успела так ужраться, если вечеринка началась всего пару часов назад, не понятно. Возможно, ей просто, как и большинству присутствующих, из-за отсутствия алкогольного опыта много было и не нужно. Парочка тех странных синих коктейлей — и вот она уже подплыла к Чимину с размазанной помадой и расфокусированным взглядом. Забавно, что она даже правильно назвала его имя, хотя сам Чимин её не узнал. Быть может, она из другого класса? Две нелепых фразы на тему «Как тебе вечеринка, Чимин-а?» и девчонка резко прижалась к опешившему мальчику маленькой, но почему-то ненормально горячей грудью, впилась пальчиками в плечи и потянулась губами всё с той же размазанной вишневой помадой. Реакция Чимина оставляет желать лучшего — он опешил настолько, что сил хватило лишь глаза округлить до невероятных размеров и отклонить голову в сторону, чтобы губами с этой пьяной девочкой не встретиться. Жаль, что от казуса мальчика это не спасло — до губ не дотянулась, зато несчастная шея Чимина попала под удар влажного рта — незнакомка присосалась к ней в отвратительном неумелом больном поцелуе. Вот дура! Чимин разозлился и расстроился. Разве можно так просто в личное пространство лезть? Да еще и прикасаться настолько интимно? К постороннему человеку! Но Чонгуку удалось его успокоить, и позже они даже немного над этим посмеялись, когда Чон поздравил друга с «боевым крещением» и сказал, что подобное хоть раз в жизни с каждым уважающим себя парнем должно произойти. Чимин согласился, но мысленно решил, что больше ни на какие школьные вечеринки он не пойдет. Не для него это всё. Подтверждение тому — неприятное жжение в месте, где губы пьяной девчонки побывали. Фу. Юнги приезжает быстро — не проходит и двадцати минут. Чимин накидывает ветровку и застегивает молнию до самого верха — на улице вечер, уже прохладно. Вываливаются с Чонгуком на пару и сразу видят Genesis — хён у самого подъезда припарковался. Оказавшись на переднем сидении, в родном салоне, пропитанном таким болезненно знакомым и любимым запахом, в котором аромат хвои с ароматом водителя плотно перемешались, Чимин чувствует себя на своём месте. Умиротворенным. Воодушевленным. Счастливым. Наконец-то. Юнги косится на младшего, внимательным взглядом изучает, осматривает словно, заводя машину. Чимину поговорить хочется. Вместе побыть. Странно ли желать этого настолько сильно, если только утром перед школой виделись? Да плевать. Кто осудит за привязанность? Соскучился по Юнги, а еще чувство неправильности из-за того, что вечер четверга на террасе прогулял, кроет. Поэтому, увидев хёна, каждой клеточкой тела ощущает удовольствие невероятное. Щекочущее в животе. Тянущее волнительно там же. Теперь всё, как надо. Дурацкий вечер хотя бы заканчивается правильно. С правильным человеком. — Как вечеринка? — спрашивает Юнги, глядя в боковое зеркало, перестраивается на левую полосу. «Отстой», — хочет ответить Чимин, но не успевает, потому что с заднего сидения голова Чонгука высовывается и начинает вещать бодро: — Крутяк, хён! Без приключений, конечно, не обошлось. Да, Чимин-а? — легко толкает кулаком в плечо названного, издевательски усмехается на весь салон, потом снова обращается к Юнги: — Но мало были! Ты не мог попозже приехать? А ты чего приехал вообще? Парни ушли уже что ли? Хороший вопрос, Чонгук. Чимину тоже хочется задать его. Он смотрит на старшего, у которого уголок губ нервно дергается пару раз, пока тонсен с заднего сидения болтает. — Не было никого, — спустя недолгую паузу произносит Юнги, не отрывая взгляд от дороги. — Почему? — выпаливает Чимин, у которого внутренние органы кульбит внутри делают от догадки. От такой сладкой, но невероятной. Возможно ли? Возможно ли, что Юнги не захотел никакого «четверга» без... без него? Чимин едва заметно головой мотает, чтобы эти самонадеянные мысли из неё вытрясти. Костяшки рук оглаживает нервно, в нетерпении смотрит на хёна, ответа ждёт, но тот не спешит дать — лишь взгляд бросает на притихшего младшего. — Это потому что твоих любимых тонсенов не было, да? — говорящая голова Чонгука снова возникает между сидениями. — Это так мило, Юнги-хён! Без нас не весело, да? Чонгук снова откидывается назад на сидение, когда Юнги ему отвечает. Но смотрит старший в этот момент прямо в глаза Чимину, словно и ответ вовсе не Чонгуку предназначается: — Так и есть. Мне не весело без тебя. Чимин ни одного странного синего коктейля сегодня не выпил, но чувствует себя пьяным. Одурманенным этой интимной темнотой салона, запахами невероятными, родными, любимыми, заполняющими лёгкие до отказа, музыкой какой-то знакомой ненавязчивой, которая из динамиков доносится чуть слышно, взглядом темных глаз, который громче любых слов для мальчика сейчас, который признается в том, что действительно из-за отсутствия Чимина никакого «четверга» у парней не было. Который впивается в мальчика, кричит ему о том, что не то и не так всё без него. Поэтому, именно поэтому никого Юнги сегодня не позвал в гости. Не нужен ему никто, если там нет Чимина. С ума сойти! Голова кружится от счастья у мальчика! — Завтра всех позвал, — Юнги опирается локтем на дверь, одной рукой руль держит, управляет так расслабленно, так красиво, что у Чимина от восхищения, кажется, температура тела поднимается. Или это от того, что ему опять дали себя особенным почувствовать? — Завтра ведь никаких вечеринок нет в планах? С издёвкой это спрашивает старший. Ну и пусть — ему всё можно! — Мне никак, хён. Меня только по четвергам отпускают, ты же знаешь, — раздается с заднего сидения расстроенное от Чонгука, но Юнги на него не реагирует совсем, даже бровью не ведет в его сторону — словно нет его тут. — Забираю тебя в шесть? — к Чимину обращается. И голос этот глубокий, и вопрос, что и на вопрос-то лишь отдаленно смахивает, и отношение особенное, которое Юнги сегодня мальчику так ярко продемонстрировал — такой фонтан чувств в Чимине прорывают, что внутри его сдержать не получается. Мальчик тянется к Юнги, руками неожиданно обхватывает, насколько ремень безопасности позволяет, обнимает хёна, прижимается в порыве нежности и благодарности. — Да, хён! В шесть! Я так рад! — не скрывает восторга, не может просто сдержать его, потому что счастлив.  — Я ведь расстроился сильно, что наш четверг испортил! Но ты... Ты самый лучший хён на свете! Я люблю тебя, Юнги! Глаза зажмуривает, когда носом в толстовку на плече старшего утыкается, запах чужой вбирает в себя, жадно забирает его себе. Впервые так прямо о чувствах говорит и не жалеет! Позади Чонгук хихикает, а где-то сверху, прям над макушкой Чимина, хриплое и такое глубокое раздается: —  Я тебя тоже, Чимин. А через секунду мальчику и вовсе запищать от эмоций, что в груди не умещаются, хочется, потому что чудится легкое, короткое прикосновение к его волосам — кажется, Юнги мимолетно и почти невесомо коснулся их щекой. Или... Показалось, наверное? ...или губами? *** Юнги не знает, когда традиционные посиделки по четвергам потеряли для него смысл без Чимина. Но вчера он понял, что видеть никого тупо желания нет, раз младший не придёт. Открытие не сказать, что приятное. Не просто осознавать, что вся твоя жизнь, привычная, понятная, родная до мелочей, которую ты любил, начала обесцвечиваться для тебя. И осталось среди этого черно-белого полотна лишь одно яркое пятно — Чимин. Но желания поддерживать разговоры, делать вид, что ему не скучно, что взгляды Минджон, которая задолбала уже глазки ему строить прямо при Хосоке, не раздражают, гостеприимным быть, а иначе с друзьями нельзя, когда мыслями он вовсе не дома, к вечеру так и не нарисовалось, поэтому неизменная встреча на террасе за оливковым забором была отменена парой смсок. К чёрту. Тем более кроме откровенной скуки Юнги весь день поглощало и другое премерзкое чувство, в котором он так до конца и не разобрался. Это было то ли беспокойство за младшего, которого по-хорошему бы вообще не надо было отпускать ни на какие школьные сходки, потому что нехрен ему там делать! То ли банальная ревность — потому что поперся он туда с Чонгуком, который — да как же ты задрал меня, сука! — «он же мой друг, я хочу сделать что-то для него». Вообще Чонгуку бы не мешало рыло начистить за то, что потащил Чимина без его особого желания тусоваться. Шёл бы один, ушлёпок. Зачем, пользуясь мягкосердечностью мальчика, заставлять его идти туда, где ему будет не по себе? А Юнги не сомневается, что Чимину не может понравится. Он этого парня уже хорошо изучил. Знает лучше, чем этот малолетка Чонгук, у которого в башке ветер завывает. Напрямую запрещать идти на вечеринку Юнги не стал по одной простой причине — пытается не стереть границы. Для себя самого, в первую очередь, очерчивать их пытается. Чимин – друг, который нуждается в хёне. И испортить это всё нельзя. Погубить мальчика нельзя. Дать понять, что желания грязные пацан вызывает у того, кому верит безоговорочно, тоже нельзя ни за что на свете. Да и в планах Юнги — эти самые желания и чувства запретные закопать поглубже. Или сжечь и пепел по ветру пустить. Избавиться, одним словом. Да, пока тяжело, горит всё в груди, перекручивает от влюбленности этой неуместной — а это она, Юнги обманывать себя больше не собирается. Но он справится с этим, не велика беда. Время просто нужно и выдержка, которая хоть и сбоит периодами, но пока позволяет Юнги в руках себя держать. Отказаться от пацана не в состоянии. Хотя самое простое решение было бы именно таким. С глаз долой — и с сердцем договориться легче. Вот только не посмеет Юнги прогнать мальчика, когда сам его к себе привязал. Когда обещал заботиться, приручил к ласковой руке. Не сможет видеть, как тот загибается без него. Поэтому битва у Юнги с самим собой будет. Внутренняя, кровавая. С чувствами будет бороться, но никак не с Чимином. Как вчера, например, когда по дому своему нервно пересекал, пока младшие на этой уродской вечеринке были. Хотел, правда хотел не трогать вообще Чимина. Планировал перед сном только набрать, чтобы убедиться, что дома и в порядке. Не срослось немного. Терпения на пару часов хватило, а потом в тачку прыгнул и уже по пути сообщение мальчику написал. Сначала просто в никуда гнал, не зная адреса, а потом, получив координаты, за Чимином поехал. Чесалось всё и зудело от желания выдернуть его из чужой компании, где непонятно, что происходит. Забрать и спрятать. Ехал и думал, что не дай бог от младшего алкоголем повеет – трындец будет. Мудак Чон огреб бы первым, Чимин — отхватил бы следом. Но мальчик ожидания оправдал — ни намека не неподобающие действия. Залез в машину, глазками своими впился в Юнги. Видно, что рад встрече. Видно, что счастлив уйти из клоаки этой. Чонгука хотелось по дороге где-нибудь выбросить, как балласт. Он итак бесит до невозможно, а сейчас, когда Юнги истосковался за вечер по Чимину, трескотня его вымораживала еще сильнее. Отпустило, полегчало и размазало за секунды, когда мальчик прижался вдруг к старшему в порыве, когда «люблю» сказал. И вот от «люблю» этого так сладко и так до нестерпимого горько стало. Сладко, потому что искренне привязался мальчик, сердечко свое открыл, чувство большое подарил хёну. Настоящее оно — в этом Юнги не сомневается. Видит его, чувствует. А горько — потому что чувство это братским было, есть и будет всегда. И смеяться над собой хочется в голос, в истерике биться, потому что внутри рвет на куски от противоречий. То ли благо это для Юнги, что мальчишка ему никогда не ответил бы — так соблазн меньше, бороться проще. То ли смерти подобно — ведь безответность это самая большая гнида в жизни, которая пожирает тебя каждую минуту. Юнги теперь перманентно тоску и тревогу чувствует. Даже когда в дела с головой уходит. Когда беззаботно болтает с кем-то или ругается с тупыми клиентами. Или когда отвлекается на что-то важное и интересное. Всё равно всегда, каждую долбаную минуту каждого дня, постоянно в душе фонит эта мерзкая тоска по тому, чего душа жаждет и чего никогда не будет с Чимином. И тревога там же рядом скулит — тревога, что упадет всё же в пропасть Юнги — сделает неверный шаг в сторону Чимина, не сдержится. Потому что это хуже всего будет — сдаться этой голубой болезни, которую невинный мальчик с глазами ангелочка, сам того не ведая, в него подсадил. Чимин обрадовался, как ребенок, что Юнги посиделки с четверга на пятницу перенес. Юнги знал, что так будет. Ведь видел, что не по себе мальчику от того, что пропустит. Видел, как оправдывался нелепо там, на аэродроме. Виноватым чувствовал себя. Поэтому благодарил старшего так жарко, а сейчас не может прекратить улыбаться, когда тарелки из дома носит и стол на террасе накрывает в ожидании остальных парней. Хлопочет по мелочам, помогает Юнги, а у самого глаза как два фонарика – ярко горят, ослепить могут. У Юнги брови вверх ползут, когда в калитку Чонгук какого-то чёрта заваливается. Ведь говорил, что в пятницу не отпустят его. А всё равно приперся. Юнги видеть его не хочет, и с этим поделать уже ничего нельзя. Но и прогнать без объяснений не получится — всё-таки он устоявшийся элемент их дружеской группировки, ценный для парней, свой. Для Юнги тоже до недавнего времени таким был. А теперь — кость в горле. Чимин усаживается рядом с хёном, когда все собираются, пальчиками абрикосы из тарелки цепляет и между губ себе засовывает. Персональная пытка для выдержки Мин Юнги. Поэтому старший всё чаще отворачивается от мелкого, чтобы не испытывать себя. Ведь до безумия хочется касаться мальчика! Разговаривает с Намджуном о работе, с Хосоком поездку в Чоллу, запланированную через пару недель, обсуждает, даже с Минджон парой фраз перекидывается, чтобы глушить этим бесконечным трёпом свой нездоровый интерес к Чимину, которую ни ему, ни кому из присутствующих под страхом смерти показывать нельзя. Мелкий зараза словно специально всё чаще к Юнги руки тянет, предплечья его касается, внимание на себя обращает, спрашивая ерунду какую-то. А потом у Юнги просто душу вытряхивает в момент, когда Чимин, сидящий сегодня близко к огню, толстовку вдруг с себя стягивает, потому что «жарковато чего-то». И Юнги жарковато становится. В самом поганом смысле. Горит сердце, душа и мозги тоже в пепелище превращаются, когда взгляд его цепляется за шею Чимина. Тонкую, манящую шею, кожа которой, наверняка, невероятно теплая и нежная. Шею, за которую прямо сейчас пацана схватить хочется, потому что там... — Это что за херня? — Юнги резко дергает Чимина за ворот футболки, хотя и без этого следы чужого поцелуя можно без проблем разглядеть. — Это засос, я не понял? Что за херня, спрашиваю? Выдержка? Самообладание? Терпение? Ничего не осталось, ни крошки, ни грамма! Полыхает гнев в груди люто, снести может всех к чертовой матери! Вокруг замолкают, потому что неожиданное рычание Юнги всех в ступор приводит. А Чимин хлопает глазами мгновение, а потом озарением лицо вспыхивает. Вспомнил, что там на шее. Понял, на что черные глаза хёна уставились. — Ого, вот это блямба! — где-то рядом хохочет смертник Чонгук. — Нормально она тебя засосала, Чимин! Юнги взгляд на Чона мечет, убить им его хочет, продолжая Чимина за футболку держать. — Ты чё ржешь, паскуда? — сквозь зубы шипит. Улыбка сползает с лица Чонгука, напряжение воздух на террасе пропитывает за мгновение. — Эй, успокойся, парень, — непонимающе произносит Намджун. — В чём дело вообще? — Да отпусти ты его, хрен ли вцепился? — Хосок рукой машет в сторону Чимина. Юнги снова взгляд на Чимина переводит — тот смотрит загнанно, озадачен, как и все. Старший пальцы на футболке разжимает, отпускает мальчика, но смотрит по-прежнему недовольно, злостью глаза заполнены. — Ну? — требовательно звучит от Юнги. Головой в сторону отметины ублюдской кивает. — Ты девчонку себе что ли нашёл, Чимин-а? — ласково и мягко щебечет Минджон. — Вечеринки что надо у вас, ребят. Можно мне с вами в следующий раз? — со смешком выдает Тэхен. С юмором ситуацию принимают, потому что ничего страшного в произошедшем не видят. У парня молодого свободного засос на шее после пьянки с одноклассниками – ситуация тривиальная. Тут только стебануть по-дружески и забыть. Только для Юнги всё не так. У него глаза темнотой страшной заволокло и сердце в мгновение почернело, потому что больно от мысли, что кто-то касался его мальчика. Что ещё хуже — кому-то позволил Чимин это сделать! А что еще позволил? Сосался с кем-то? С кем? С девкой, судя по словам Чонгука. Конечно, с девкой. Потому что нормальные мальчики девчонкам под юбки заглядывают, тупой ты Мин Юнги! А не тонсенов мечтают отыметь в своих грязных ублюдских фантазиях. — Там девочка одна пьяная пристала, — Чимин ладонью накрывает пораженное место на шее, на Юнги смотрит, ему говорит.  — Я её не знаю. — Да она напала на него просто, — рядом фонит голос Чонгука, который уже отошел от странного выпада в свою сторону от Юнги и теперь весело делится подробностями. — Потом весь вечер от неё шкерились! В следующий раз Чимин рядом будь, я отвоюю твою честь! — В следующий раз? — несдержанно грохочет голос Юнги, пальцем указательным в сторону Чона тычет. — В следующий раз только попробуй вякнуть, что Чимин должен с тобой идти! Нехер его тащить в свою помойку, где какая-то бухая мартышка может запросто пристроить свой поганый рот к пацану! — Почему ты кричишь на меня? — обиженно возмущается Чонгук. — Я что сделал-то? — Юнги, притормози лучше, — повышает голос Намджун. — Это Чонгук ваш охерел в край! Чимин не хотел туда идти, — у Юнги огненный шар в груди, наверное, потому что жарит там нестерпимо, башни всем отвернуть хочется. — Да что происходит вообще? — на периферии испуганно шепчет Минджон. — Ему что десять лет? Почему я-то виноват? — Чонгук зло сверкает глазами на старшего. Юнги думает, что еще слово — и этот дибилоид полетит с лестницы. Но слово раздаётся справа — голосом Чимина, который вдруг дергает Юнги за рукав, привлекая к себе внимание, произносит пылко, хоть и не очень уверенно: — Не ругай Чонгука, хён, он не виноват же. И он прав — мне не десять лет. Я сам... Осекается мальчик, когда резко на него старший поворачивается и мысленно шею ему сворачивает. Зря ты рот открываешь, Чимин, да ещё и за тем, чтобы Чонгука защитить. Потому что Юнги на пределе своих возможностей. Не знал, что так будет. Не готов был голову потерять. Не готов был лишиться самообладания. Не готов был с ума сходить так открыто, так глупо и позорно перед друзьями! Юнги вскакивает с кресла, которое отвратительно скрипит ножками по деревянному полу. В дом уходит, потому что кроет ужасно. От ревности. От гнева. От омерзения. Мерзко, мерзко, мерзко! Мерзко от того, что касались мальчика. Испоганили! Твари одни вокруг! — Юнги, ты с катушек слетел, я не понял? — почти сразу следом в дом заходит Намджун. Приближается решительно, смотрит укоризненно и с непониманием. — Ты какого черта на пацанов налетел? Там все в ахере сейчас сидят, я тебе скажу. И Чимин в первую очередь. В чём дело? — Отвали, — Юнги отворачивается, роется в кухонном ящике и выуживает оттуда сигареты и спички. В доме обычно не курит, но сейчас сил нет, как хочется затянуться. —Ты границы переходишь, Юнги, — тише продолжает Джун. Аккуратно произносит, как сапёр, потому что не знает, где рвануть его друга снова может. — Я про твою опеку над Чимином. Круто, конечно, что ты заботишься, но берега видеть тоже надо. Сейчас ни за что парни огребли. Повеселились они немного и что? Мы с тобой в школе разве не тусовались и девок по углам не зажимали? Вспомни. Юнги через слово слышит. В голове гудит всё еще, и нервы только сейчас, после пары затяжек начали в норму приходить. — Знаешь, меня давно напрягает твоё отношение к Чимину, — на этих словах Юнги дыхание задерживает, сделав затяжку. — Тэхен рассказал, что произошло. Как ты выгнал его. Да и вообще — забиваешь болт на остальных всё чаще, я же вижу.  — Лучше останови этот поток умозаключений и иди к остальным, — Юнги поворачивается на друга, затягивается снова, выдыхает дым в сторону. — Покурить в тишине дай мне. Намджун дураком никогда не был — понимает, что диалога нормального не будет, поэтому бросает «извинись перед Чонгуком» и уходит. А Юнги думает, что хрен этому малолетке, а не извинения. А еще думает, что Намджун прав — с катушек Юнги точно слетел. Он усмехается истерически, рукой проводит по лицу, глаза закрывает. Полный отстой. В таком бешенстве он давно не был. Просто сам себя не узнает. Хреново ему так, что кости ломит. Глотки был готов перегрызть из-за Чимина. А что дальше будет? Как справляться с собой? Хотел ведь дружбу сохранить да хёном нормальным быть. А в итоге что? Один жалкий повод — и мозги выносит младшему и всей их компании заодно. Надолго ли Юнги хватит? Тушит сигарету о пепельницу на окне, когда дверь входная тихонько скрипит. Поворачивается. Чимин. Мальчик толстовку свою обратно натянул — шея за воротником теперь спрятана. Подходит медленно к хёну, видит, как тот расстроен и зол. Виноватым чувствует себя. Хотя искренне не понимает, что так сильно Юнги задело. Только настолько зависим от хёна, что причины на задний план отходят. Главное успокоить чужой гнев, объясниться. —  Юнги-хён, — встаёт рядом, в глаза смотрит, которые сверлят его в ответ. — Почему ты так разозлился? Скажи мне. Мальчик следит, как Юнги шаг ближе делает. Запах сигарет в нос ударяет. Чимин прислоняется поясницей к столешнице за своей спиной, руки в карманы толстовки прячет. Старший близко стоит. Смотрит так странно, что Чимину приходится все силы прикладывать, чтобы взгляд этот настойчивый выдержать, глаза не отвести. Чувствует загнанным себя, когда Юнги руку поднимает и медленно к шее Чимина тянется, кладёт на неё холодные пальцы, оттянув вниз ворот толстовки. Чимин сглатывает нервно, ощущая, как большой палец хёна легко, совсем немного давит — кажется в том самом месте, где след чужого поцелуя оставлен. В животе так противно скручивает от волнения. Странно всё! Лицо хёна так близко, такое холодное, сосредоточенное. А вот взгляд горячий — адский огонь там горит. — Понравилось? — руку на шее мальчика держит, на неё же смотрит, произносит вполголоса. — Нет! — не раздумывая отвечает Чимин, боится пошевелиться — лишь в карманах толстовки позволяет себе кулаки посильнее сжать, так что ногти в кожу ладоней больно впиваются. — Не понравилось мне. Она противная была и пьяная. Не хотел я ничего! Увернуться пытался! Голоса своего не слышит, не понимает — он эти слова шепчет или кричит хёну в лицо? — Вечеринка, Чимин, — Юнги медленно поднимает глаза от шеи к чужому лицу, по губам приоткрытым ведёт, потом выше — в глаза обеспокоенные смотрит. —  Я спрашиваю, понравилась ли тебе вечеринка? — Нет, — выдыхает мальчик. — Я не понимаю, почему ты так рассердился. Скажи. Не хочу, чтобы ты злился. Юнги руку с шеи не убирает, его пальцы соприкасаются с кожей — и это так невероятно интимно ощущается, что Чимина бросает в жар. Или в холод? Не понятно. — Тебе так хочется, чтобы я был доволен тобой? — хриплый голос Юнги звучит негромко, но Чимин слышит прекрасно, потому что хён близко, невероятно близко стоит, настолько, что их одежда соприкасается. — Это так важно для тебя, Чимин? — Конечно, важно, хён. — Тогда больше не ходи ни на какие вечеринки, не позволяй никому целовать тебя, — рука Юнги скользит по шее мальчика назад, впивается там в волосы, не причиняя боли, аккуратно, но властно. — И будь рядом со мной. Справишься? Почему Чимину кажется, что в этот момент происходит что-то неправильное и одновременно с тем правильное невероятно? Настолько правильное, что у него даже мысли не возникает ответить как-то иначе. — Всё сделаю, как ты хочешь, Юнги. Обещаю.   12 декабря 2024 года Быть может, если бы я сдался раньше, жертв было бы меньше?