Лавина

Тэхён прижимается со спины, руками окольцовывает талию, дышит горячо между лопаток и пылко шепчет, делится чувствами и прощения просит за несдержанность. А Юнги смотрит, как медленно колышутся листья деревьев в его саду, и не может понять, почему так мало отклика в груди вызывает боль его младшего, его доброго друга, за которого ещё недавно так сильно болело сердце. Кажется, он слышит звук хлопнувшей калитки, но не придаёт этому значения, потому что всеми силами старается откопать внутри себя ту прежнюю горячую привязанность к Тэхену, которая в последнее время так несправедливо, так необъяснимо потухает. — Я же чувствую, ты отдаляешься, хён, поэтому разозлился, наговорил всякого, — горячее дыхание младшего просачивается сквозь тонкую ткань футболки, оседает на коже. — Но ты так несправедлив ко мне, что страшно. Юнги разворачивается, вынуждая Тэхёна разомкнуть объятия и отступить на шаг назад. Его вредный, но такой всегда пылкий тонсен смотрит сейчас глазами-пуговками, в которых беспокойство плещется. Пришёл сам сегодня, спустя три дня молчания после ссоры. Взволнованный, уязвимый, обиженный. Сначала попрекал и дулся, а потом прижался в отчаянном порыве к большой спине хёна и просил о примирении, потому что «не могу без тебя», потому что «я так скучаю, хён», потому что «я устал от ссоры, давай помиримся, пожалуйста». Юнги смотрит на младшего, не чувствует на него обиды, но и вины не чувствует, хотя, без сомнений, должен. Умом понимает, что отвратительно поступил, когда без раздумий попросил Тэхёна уйти, когда слова те горькие сказал, когда показал, что Чимин важнее. Вот только тихо в груди, словно ничего из этого не имеет значения. Но, глядя во взволнованные глаза Тэхена, не может разочаровать юного друга, да и не хочет этого делать, ведь это близкий человек. Поэтому произносит, подняв уголки губ вверх: — Я был не прав, Тэ. Простишь меня? И ответом служит яркая улыбка облегчения, которая расползается по лицу младшего. Тот тянется руками к хёну, прижимается снова, обнимает, и Юнги гладит его по голове, вдыхает запах цитрусового шампуня и тоже чувствует облегчение — но не столько от примирения, сколько от того, что всё снова на своих местах. Всё так, как и должно быть в его жизни. Спустя полчаса Юнги везёт Тэхёна домой. Младший по привычке вытягивает ноги и разваливается в кресле, тихонько подпевает песне Coldplay, льющейся из магнитолы, и рассказывает о том, что Хосок, кажется, познакомился с какой-то девушкой во время подъема на Мунбоксан, «втюрился» и хочет её привести к ним в компанию в этот четверг, потому что на свидание вдвоём девчонка никак не соглашается. Когда Тэхен выпархивает из машины у своего подъезда, Юнги провожает его взглядом до дверей. Смотрит на спину, обтянутую джинсовой курткой, и пытается понять, что с ними происходит. Ведь их отношения с Тэхеном всегда были близкими, откровенными, искренними. Так уж сложилось, что Тэ к Юнги, к другу старшего брата, проникся быстро и бесповоротно после того, как впервые попросился ночевать, сбежав из дома. И хоть с Джуном у парня отношения тоже хорошие и доверительные, именно в Юнги он нашёл того, кто не учит жизни. Кто не пытается постоянно примирить его с матерью, как это делает Намджун. Кто просто принимает его бунт, слушает жалобы на женщину, с которой они в непрекращающемся конфликте на почве того, что парень «витает в облаках и не думает о будущем». Тэхен привязался, и Юнги привязался в ответ. Заботился искренне, оберегал старательно, полюбил, как младшего брата, которого у него не было. Вот только в последнее время вся любовь куда-то сквозь пальцы уходит, и от этого Юнги не по себе. Не должно так быть. Он не хочет так. Потому что Тэхен семьей стал. А терять семью страшно. Пока едет домой, думает о том, что нужно больше времени проводить с Тэхеном. Ведь с тех пор, как появился Чимин, Юнги слишком увяз в мальчишке, часто пренебрегает другими друзьями. Он не знает, как это случилось. И какого черта прикипел настолько быстро? Но тянет безбожно. Видеть его хочется постоянно. Говорить с ним хочется. Просто смотреть, как он ест свои дурацкие абрикосы. И знать, что всё хорошо с этим мальчиком, тоже до трясучки необходимо. Поэтому Юнги по возможности заскакивает за ним утром, чтобы в руки чай фруктовый всучить и подвезти до школы. Поэтому несколько раз в неделю забирает к себе вечером, чтобы накормить того нормально, ведь не знает, заботится ли о Чимине кто-нибудь дома? Поэтому звонит и пишет каждый день, чтобы проверить, что младший в порядке. Иначе спать не сможет, не убедившись. И сейчас, припарковавшись у оливкового забора, заглушив двигатель, по этой же причине набирает в телефоне контакт «Чимин», прижимает трубку к уху, ждёт ответа, но его не следует. Хмурится. Маленькая змея беспокойства начинает щекотать нервы — Юнги переживает, не случилось ли что-то у Чимина дома. Тяжело не знать, что там вообще за херня в семье младшего происходит. Порой хочется прижать Чимина к стенке и потребовать рассказать. Но Юнги сдерживается, потому что видит, что тема для парня сложная очень. Видит, как он глаза растерянно опускает при одном упоминании. Как пальцы начинает нервно перебирать. Поэтому терпит, не давит на мальчика и ждёт, когда тот доверится. А он доверится, ведь Юнги не слепец и не глупец — замечает горячую привязанность Чимина к себе. Видит, что особенным стал для мальчика. И, честно говоря, это счастливым делает невероятно. Правда, у счастья этого есть и тёмная сторона, о которой никому не расскажешь. Юнги постоянно терзается эгоистичным желанием забрать всё восхищение и внимание Чимина себе. Странное такое, липкое, мерзкое, не знакомое ранее и совершенно точно неправильное желание. Но отрицать бесполезно, что делится не хочет и не будет. Что бесит до ужаса, когда внимание на себя перетягивает кто-то из парней. Поэтому и с Хосоком на Мунбоксан Чимина не отпустил. Не только в безопасности было дело, но и в том, что Юнги не позволит кому-то своё место главного хёна в сердце Чимина занять. Общаться в одной компании по четвергам на террасе его дома — пожалуйста. А без него видеться — нельзя. Понимает, что это не совсем здоровое отношение, не должно быть такого собственничества между друзьями. Но сделать с собой пока ничего не может. Жадный до Чимина. До взглядов его восторженных. До улыбок. До доверия. Только для себя доверия мальчика хочет. Утешает себя тем, что отплачивает за это сполна — заботой, вниманием и защитой. С появлением Чонгука головной боли у Юнги прибавилось. Он бы должен радоваться тому, что Чимин в школе теперь не один и что там есть кому за мальчиком приглядеть. Но не получается. Ядовитая зеленая змея обвивает его сердце и сжимает до хруста каждый раз, когда Чимин весело рассказывает о том, как они с Чонгуком тренировались в зале. «Он научил меня бросать из-под кольца, представляешь, хён!» Когда долго не отвечает на сообщение, потому что висел на телефону всё с тем же Чонгуком. «Мы домашку обсуждали, хён, извини». Когда отказывается от еды, потому что уже поел с Чонгуком токпокки. «Он такое классное место показал, там очень вкусно». Юнги в эти моменты хочется бросить что-то ядовитое, мерзкое и обидное в это сияющее лицо. Усилием воли, стиснув зубы, сдерживает яд в себе, потому что понимает, что мальчик не заслужил. Не сделал ничего плохого — просто подружился с ровесником. С человеком, с которым общего гораздо больше, чем с Юнги. С которым Чимину очевидно легче общаться. С которым тому просто весело. Помогает не спустить на Чимина собак, не ранить милого мальчика горьким словом, упрёком незаслуженным здравый смысл, который подсказывает, что хён всё еще самый дорогой для Чимина. Потому что мальчик к нему тянется по-прежнему так же пылко. Потому что по четвергам никакого Чонгука почти не замечает, к Юнги подсаживается и взгляды свои робкие, но горячие именно на хёна бросает. Потому что по первому зову бежит и в тачку к Юнги прыгает. И пока Юнги не перестанет чувствовать себя первым для Чимина, он готов закрывать глаза на эти бесячие до скрипа зубов «Чонгук то, Чонгук это, Чонгук, Чонгук, Чонгук». Да, сложно. Да, бесит. Да, порой хочется Чимину рот ладонью закрыть и попросить заткнуться. Но Юнги взрослый человек и в состоянии справиться со своими эмоциями. Тем более, что признаваться в них вслух, честно говоря, стыдно. Ревнует тонсена. Не самые здоровые чувства. Не хочет, чтобы у него были другие друзья. Не самые благородные намерения. Жаждет, чтобы на него одного лишь смотрел. Не самые правильные мысли. Хорошо, что пока что Юнги удается от них быстро избавляться, не зарываясь, не анализируя глубоко, потому что седьмое чувство подсказывает, что быть беде, если клубок этот размотать. Юнги набирает Чимина уже в четвертый раз, но ответа не следует, и он заводит машину. Беспокойство в груди накручивается раскаленной проволокой, и он решает ехать к дому младшего. Что на месте делать будет — не знает, посмотрит по обстоятельствам. Номер квартиры ему не известен, но если надо будет — все этажи обежит, во все двери будет ломиться, но найдет Чимина. Потому что Юнги сегодня, как и каждую ночь с того самого момента, как подобрал мальчишку на остановке, не сможет заснуть, пока не услышит от Чимина: «У меня всё хорошо, хён». *** Чимин сидит у подъезда своего дома, смотрит стеклянным взглядом в потухший экран телефона. Пытается собрать себя по кусочкам, на которые развалился, когда увидел Юнги и Тэхена на террасе. Почему стало так больно? Ему кажется, что ответ где-то рядом, на поверхности, и мальчик судорожно пытается его выцепить, осознать. Понять хочет, почему эта дурацкая ревность, которая колола его иголками уже не раз и не два, сегодня напросто проткнула его раскаленным кинжалом. Прошлась по всем внутренностям и заставила убежать, глотая соленые слезы. Добравшись до дома, Чимин свалился на скамейку рядом. Решил не подниматься в квартиру, пока не успокоиться воспаленный мозг, пока эмоции не улягутся и боль не стихнет. Хочет, пытается изо всех сил взглянуть на ситуацию здраво, уговорить себя, что нет причин для этих дурацких слёз, которые удалось остановить всего минут десять назад. Ведь никакой трагедии не случилось. Подумаешь, Юнги и Тэхен обнимались в темноте террасы. И что, и что? Они же друзья, и очень близкие. Значит, поговорили. Значит, помирились. Нормально всё. Почему сердце-то так сжалось? Почему разревелся? Почему обманутым себя почувствовал? Почему? Почему? Почему? Чимин нажимает кнопку разблокировки на телефоне, смотрит на четыре пропущенных от Юнги. Хён звонил, когда Чимин уже был здесь, на этой холодной скамейке под тусклым светом уличного фонаря. Не смог трубку взять, не решился. Во-первых, голос дрожит — стыдно. Во-вторых, не по себе от мысли, что Юнги мог услышать, увидеть, как Чимин убегал из его дома, и сейчас звонит, чтобы узнать о причинах такого детского поведения. В-третьих... А в-третьих, не справился еще с обидой! Злится на хёна! Злится и всё тут! Пусть по-глупому, не понимая до конца причины и чувств собственных, но злится так сильно, что говорить с Юнги сейчас не хочет! Чимин втягивает носом воздух, впивается взглядом в имя в списке контактов. Имя, от которого волнение всегда в животе клубится. Имя, которое сладостью на губах мальчика оседает, когда тот его произносит. Имя, которое выбито на сердце первой в жизни сильной привязанностью. От мыслей тоскливо становится, хоть снова плачь! Во дворе раздаётся звук подъезжающего автомобиля, и Чимин без интереса, скорее на автомате, поднимает взгляд. Сердце ухает и падает в желудок — потому что знакомый Genesis паркуется в нескольких метрах от него. Чимин, завороженный, загипнотизированный, смотрит, как распахивается водительская дверь, как оттуда выходит Юнги, на ходу блокирует машину и прячет ключ в карман толстовки, как делает несколько решительных шагов в сторону подъезда, а потом замедляется, когда натыкается взглядом на Чимина, который вцепился руками в деревянные края скамьи. Так сладко и одновременно с тем больно сейчас видеть Юнги перед собой. — Чимин? — Юнги приближается, смотрит обеспокоенно. — Что случилось? Что-то дома? Мальчик смотрит снизу вверх, головой качает, но безмолвный ответ не разглаживает хмурое лицо хёна, поэтому всё же произносит вслух: — Всё нормально дома, — Чимин бросает взгляд за спину Юнги, смотрит на Genesis, но разглядеть за тонированным стеклом ничего не может, поэтому нерешительно задаёт вопрос, который язык прожигает: — Ты один? — Один, — звучит озадаченно.  — А с кем? Точно всё в порядке? Почему тогда ты здесь? Чимин прячет руки в карманы ветровки, губы сухие облизывает. Не понимает, что сказать. Правду не хочет. Судя по всему, Юнги не знает, что Чимин приходил и застал их обжимания с Тэхеном. И не нужно ему знать! Не будет Чимин признаваться. Не будет заставлять Юнги объясняться. Глупо это! А глупым перед хёном быть надоело! Хочет с Тэхеном дружить? И пожалуйста. Путь так, Чимин мешать никому не собирается. А Юнги ждёт ответа, делает шаг ближе, грузно нависает сверху над мальчиком, смотрит вопросительно, поэтому Чимин выдаёт первое, что в голову приходит: — Я с Чонгуком гулял. Сразу жалеет о своей лжи — ведь её раскрыть проще простого! — С Чонгуком? — глухо произносит Юнги, а лицо его каменеет. — Ты же мне сказал, что домашки много. Чимин тупит взгляд на свои кроссовки, ладонями по-прежнему держится за холодные края скамейки. Как глупо получается. Зачем соврал про Чонгука? Теперь выходит, что обманул хёна насчет домашнего задания. А ведь он и правда обманул! Да только для того это сделал, чтобы хёну сюрприз устроить и принести ему керан-ппан, который в итоге в мусорном ведре оказался. При воспоминаниях о произошедшем снова злость в груди нагревается, как утюг, жжет и заставляет искать выход для обиды. Потому Чимин вскидывает взгляд на Юнги и продолжает лгать: — Было много, но я сделал, и мы пошли в парк. — Круто, Чимин, — Юнги недовольно кивает головой, усмехается разочарованно. — Ты сказал, что не увидимся, потому что занят весь вечер. А сам в парк. Ясно. А почему трубку не брал? Я звонил много раз. Юнги смотрит прямо в глаза, и взгляд его требовательный до мурашек. Чимин теряется под ним, молчит, губу нижнюю прикусывает. Как странно всё. И больно! Напряжение между ними такое отвратительное, что тошно. На Чимина давит весь этот вечер, обида на хёна, сердце обвившая, ложь, которой он сам себя сейчас топит, уязвленность, которая сквозит в тоне Юнги: — Я переживал за тебя, потому что не мог дозвониться. Сюда примчался. Искать тебя собирался по квартирам. А ты просто настолько весело развлекался с Чонгуком, что даже чёртову трубку взять не смог, чтобы сказать мне, что с тобой всё в порядке?  Чимин в карманах сжимает ладони в кулаки, ещё сильнее злится. Ведь его обвиняют, хотя это Юнги виноват, что вечер испорчен. Всё не так должно было быть сегодня! Дурацкий хён со своим дурацким Тэхеном всё испортили! — Я не слышал! Извини, ладно? —  вскидывается Чимин, поднимаясь со скамейки, голос повышает, звучит недовольно. — Мне жаль! Жаль, что тебе пришлось тащиться ко мне, хотя у тебя явно были дела поинтересней! О последних словах жалеет сразу — потому что они обнажают его чувства, обидой пропитаны, болью и ревностью. И Юнги не дурак — он все это слышит в брошенной фразе. — Объяснись, — звучит требовательно. — Не буду, — отворачивается, упирается взглядом в дверь подъезда. Юнги молчит какое-то время, и это самая громкая тишина в жизни Чимина. По голове его ударяет, в грудь бьёт, в самое сердце бьёт. Но смелости не хватает прервать её. Чувствует, что хён в упор смотрит на него, взгляда не отводит. От этого мурашки бегут по всему телу. — Чимин, — голос Юнги неожиданно звучит мягко, вкрадчиво, но настойчиво. — Просто скажи нормально, в чём дело? Я же вижу, у тебя красные глаза. Ты плакал. И сидишь тут на лавке в такое время какого-то чёрта. Трубку не брал, а теперь в лицо мне врёшь, что звонка не слышал. Всё ты слышал, Чимин. Проигнорировал меня. Стоишь дерганный, насупился, как индюк, голос на меня повышаешь. В чём дело? Чимин нервно ведет плечами, смотрит исподлобья на хёна, молчит. Не может он правду сказать. Об истинных причинах своих слёз и своего состояния. Не хочет признаваться. Не будет! Итак дураком себя чувствует, наивным ребенком, который губу раскатал, что хён только ему принадлежит. Но так не бывает, и Чимин должен стойко это принять, не капризничать и губы не дуть. Ему не семь, а семнадцать, и он сможет справиться с этой ревностью, на которую и права-то никакого не имеет. — Ты правда гулял с Чонгуком? — спрашивает Юнги, не дождавшись ни слова от Чимина. — Да. — Ясно, — Юнги головой медленно кивает и есть в этом действии какое-то разочарованное смирение, от которого Чимину еще паршивей становится.  — А плакал почему? Назад дороги нет, лгать так до конца. Выдаёт первое, что подбрасывает измотанный мозг: — Мы поругались. — Поругались? — Юнги вскидывает брови, а слова произносит так, будто каждое приходится силой из себя выталкивать: — Так поругался с ним, что теперь сидишь и ревешь? Великолепно. — Ничего великолепного, Юнги! — обиженно, по-детски, но бесконечно искренне выплевывает Чимин в лицо хёна. — Всё ужасно просто! Отвратительно! Мне плохо, понятно тебе? Ни капельки не великолепно! Вспышка Чимина гаснет быстро, рассеивается под тяжёлым взглядом Юнги, который голову наклоняет чуть в бок, лицо младшего внимательно рассматривает, найти там что-то пытается или что-то по нему прочесть. — Рассказать не хочешь, что между вами произошло? — произносит спокойно, но за спокойствием этим — блики пожара так легко разглядеть. — Не хочу, — на Чимина вдруг камнем падает такая страшная усталость, что плечи тянутся к земле, голос садится, а взгляд превращается в безжизненное стекло. Он только что горел от разрушительных эмоций, а теперь от них же потух, как свеча. — Это не важно, хён. Заврался, так страшно заврался, от себя противно. Все мысли спутались, чувства тоже сплелись в какой-то хаотичный клубок из обиды, боли, злости и тоски. Отвратительный вечер. — Не важно? — отстраненно, холодно звучат слова Юнги. — Я понял тебя, Чимин. Домой иди. Юнги больше не смотрит на младшего, отворачивается. Чимин мажет загнанным печальным взглядом по родному профилю, чувствует, как щиплет глаза, шепчет «до завтра» и уходит. Уже у дверей разворачивается, ведомый робкой надеждой, что они не расстанутся на такой ноте, что будет что-то ещё — слово, взгляд, жест, который хоть немного облегчит страдание юного сердца, которое чувствует себя беспощадно отвергнутым. Но Чимина ждёт лишь ещё большее разочарование, потому что хён, вопреки своей привычке провожать младшего взглядом до дверей, сегодня не делает даже этого. Обернувшись, Чимин видит лишь уходящую в темноту парковки спину Юнги и оранжевый тлеющий огонёк сигареты в его руках. *** — Ай, хён! — недовольно вскрикивает Чонгук, потирая рукой лоб. — А ты не зевай, Гука, — Юнги поднимает баскетбольный мяч, который только что отскочил от головы младшего прямо ему под ноги. — А ты в руки мне подачу делай, а не в башку! — ворчит Чонгук. — Что с тобой сегодня? Второй раз мне уже мячом зарядил! — Так, вы задрали, — Намджун, который стоит под кольцом, машет на парней рукой. — Пошлите жрать лучше, один хрен игра не идёт. Джин, там готово? Они поднимаются на террасу, где Сокджин суетится над мангалом, Тэхен сидит на краю террасы, откуда следил за игрой, а Чимин медленно пьет остывающий чай. Перед ним — неизменная тарелка с абрикосами, но мальчик сегодня ни к одному не притронулся. Не посмел. Весь вчерашний день он маялся и мучался, не мог сосредоточиться на уроках, не слышал, что говорит ему Чонгук, не понимал, что происходит вокруг него. Потому что всё внимание было сосредоточено на телефоне, который предательски молчал. После ссоры с Юнги, хотя это и ссорой можно назвать только с натяжкой, Чимин не мог найти успокоения ни в чём. Потому что не умеет жить с напряжением между ним и хёном. Не выносит его эмоционально и физически. Терзается каждую минуту. Волнуется до боли в желудке. Боится, что всё на места не встанет, что он потеряет друга. Весь день ждал сообщения или звонка. Сам не единожды заносил дрожащий пальчик над контактом Юнги. Но решительности не хватило. Хотя, казалось бы, они толком и не ругались, просто в холоде арктическом утопили друг друга. Но можно же сделать вид, что и не было ничего? Позвонить, сказать: «Хей, Юнги, как дела?» Да только у мальчика кишка тонка первым звонить. А вдруг на том конце провода не ждут? А вдруг разозлились на него? Или разочаровались из-за лжи? А вдруг отвергнут? Страшно. Но в конце вчерашнего дня, так и не дождавшись от Юнги весточки, собрал в кулак всю свою хрупкую храбрость, которая больше на отчаяние похожа, и, зажмурив глаза, отправил хёну смску. Потому что уровень страха взлетел до небес, когда минули сутки молчания после их последнего разговора. Кому: Юнги Привет, хён. Ты злишься на меня? И следующее в догонку сразу же отправил, быстро нажав на кнопку отправки, чтобы не дать себе времени передумать. Не злись, пожалуйста. Прости. Дрожал, как лист осиновый, ожидая ответа и страшась вовсе его не дождаться. Наверное, от переживаний и дрожи в груди мог бы скончаться, но Юнги ответил уже через пару минут, подарив юному сердцу долгожданное успокоение. От кого: Юнги Не злюсь. Как дела? Короткое сообщение, простые слова, незамысловатый вопрос, но Чимину показалось, что у него фейерверки в груди взрываются, когда он впивался взглядом в ответ хёна. Ответил! Не злится! Увиделись уже на следующее утро — хён приехал, чтобы подбросить в школу. Фруктовый чай, шоколадка из бардачка, родной запах салона с хвойными нотками, прекрасные сильные руки Юнги на руле, от которых взгляд оторвать невозможно — и Чимин снова счастлив так сильно, что сложно сдержать улыбку — приходится прятать её в стакане. Перед зданием школы бормочет «прости, что вчера нагрубил», получает — глубокий изучающий взгляд Юнги, от которого ком в горле, а затем ласковую руку в волосах и успокоительное в виде слов «всё нормально». Вопросов про ссору с Чонгуком или упрёков, что соврал про домашку — ничего не следует, за что Чимин мысленно благодарит своего добросердечного друга. Уходит на уроки в воодушевлении, ведь сегодня четверг, а значит вечером снова увидится с Юнги. Считает минуты до встречи. Глупо, но Чимину всё равно. У него оправдание есть — слишком перенервничал из-за ссоры, много страха испытал, что конец дружбе настанет. Этим легко объяснить его жадность сегодня до хёна — хочет больше времени с ним провести, чтобы дыру в груди его заботой, вниманием, взглядами залатать. Приходится, краснея, просить Чонгука прикрыть — подтвердить, если придётся, что гуляли вчера вместе в парке. Тот спрашивает, зачем это, но, не получив внятного объяснения, машет на одноклассника рукой, бурчит «ладно». Одной проблемой меньше — еще одну ложь раскрывать Юнги не желает, иначе опять придут к тому, почему Чимин вообще оказался на той скамейке и плакал. А говорить об увиденном на террасе Чимин решительно не хочет. Всё, баста. Думать даже об этом не будет. Не его дело! Колет, конечно, всё еще неприятно от воспоминаний, но делать нечего — нужно принять, проглотить и дальше получать то, что ему Юнги может дать. К Юнги приезжают с Чонгуком вместе, потому что по пути к однокласснику заходили, с которым на троих школьный проект делают. Заваливаются на террасу запыхавшиеся — от остановки наперегонки бежали на спор: кто проиграет — своей порцией мяса делится. Чонгук выиграл и смеется сейчас, как дурак. Чимин проиграл, но тоже смеется — правда, над собой, потому что изначально было глупо в такой спор ввязываться со спортсменом. А Юнги не смеётся, когда их встречает, отворачивается почти сразу и уходит к Намджуну помогать мясо мариновать и грибы. И от такой холодной встречи всё воодушевление Чимина, которым хён с утра его накачал, сдувается, как воздушный шар. Поэтому и любимые абрикосы сегодня не ест. Потому что этот теплый привычный жест заботы от хёна выглядит сегодня до безобразия равнодушным. Юнги просто молча поставил перед мальчиком тарелку с помытыми фруктами и ушёл к парням играть в баскетбол. Даже слова Чимину не сказал. Грустно. Отвлечься от гнетущих мыслей и печального наблюдения за Юнги, который почему-то уже дважды Чонгуку в голову мячом прописал (а с места Чимина прекрасно видно, что это было сделано специально) помогает появление Хосока и девушки, с которой он познакомился на Мунбоксан. — Это Минджон! — с горящими глазами сообщает Хосок, когда девушка, улыбнувшись до круглых щечек, легко кланяется. Парни всё делают так, как их заранее заклинал Хосок: приветствуют вежливо, но сдержано, не пялятся, вопросы каверзные не задают, предлагают самое лучшее кресло на всей террасе. А ещё — врут напропалую, что Намджун, Юнги и Хосок заядлые мотогонщики, потому что именно на этом общем увлечении последний и смог завлечь Минджон сегодня в их компанию. Они познакомились во время восхождения на гору в прошлом месяце. Девушка, вопреки нежной внешности, оказалась большой любительницей гонять на байке. После Мунбоксана они переписывались с Хосоком в соцсетях, но приглашения на свидания те-а-тет красотка Минджон переводила в шутку и отклоняла. Потому Хосок решил пойти обходными путями — наврал с три короба, что у них веселая тусовка таких же больших любителей мотоциклов, от чего интерес милой байкерши сразу повысился. Поэтому она и согласилась прийти — думает, что на встречу единомышленников, а в действительности — прямиком в ловушку Хосока, который всерьез собрался завоевать её сердце. Минджон, к радости парней, оказывается простой и открытой в общении, умеет весело пошутить и вовремя замолчать — прям как Хосок. Чимину она уделяет особое внимание, потому что, по её словам, тот очень напоминает её младшего брата — «такой же милашка-скромняшка». С темы мотоциклов, которые девушка обсуждает очень увлеченно и страстно, удаётся съехать весьма скоро — после того, как Юнги упоминает, что у него сейчас на ремонте стоит какая-то «редкая штучка». Чимин не очень понимает, о чём идет речь, а вот Минджон и Намджун подхватывают разговор охотно. Нужно признать, девчонка принесла с собой хорошее настроение и разбила то напряжение, которое сквозило между некоторыми из присутствующих. К большому удовольствию Чимина, которое растекается теплом по всему его телу, как кисель, Юнги тоже расслабляется и наконец-то дарит мальчику своё драгоценное внимание. У Чимина улыбка расползается на всё лицо, когда хён наклоняется к нему ближе и говорит вполголоса, пока ребята бурно обсуждают мотоцикл Минджон, который сейчас стоит на подъездной дорожке. — Ты плохо поел. Мне тебя самому покормить? — звучит мягко. — И абрикосы не тронул. — Я... Спасибо, хён, — мурлыкает Чимин, который жадно хватается за заботу Юнги, которой ему так не хватало на протяжении всего вечера. Мальчик расцветает слишком быстро, что даже страшно — от нескольких ласковых слов, от капли внимания, от взгляда теплого. Он тянется к тарелке с абрикосами и впервые за вечер позволяет себе прикоснуться губами к любимому фрукту. Обхватывает его крепко, кусает зубками, жует медленно и языком пробегается по влажным губам, чтобы сладкий сок собрать. Смотрит в глаза хёна, который наблюдает за этим незамысловатым действием безотрывно, внимательно. Взгляд Юнги скользит по лицу мальчика вниз, к губам, которые сейчас вновь впиваются в мягкий фрукт, зажимают его между собой в кольцо. А потом хён снова смотрит в глаза — и теперь как-то странно, затуманено, пьяно. Чимин проглатывает очередной сладкий кусочек и протягивает абрикос хёну: — Хочешь? — Хочу, — хрипит в ответ Юнги. Но абрикос почему-то так и не берет. — Я уезжаю утром, на пару дней, — прочистив горло и отведя взгляд, говорит Юнги, по-прежнему обращаясь к одному лишь Чимину. — Надолго? — звучит расстроено. — По работе опять? — На два дня, — отвечает только на первый вопрос, поворачивается на младшего, смотрит ясно, волосы зачесывает назад. — В субботу вернусь уже. Приходи в субботу, ладно? Посмотрим какой-нибудь твой дурацкий фильм. — И ничего он не дурацкий, — Чимин улыбается, и грусть от того, что Юнги снова уезжает, притупляется от приглашения провести время вместе, вдвоём. Так приятно, что в животе щекотно! — В субботу тогда. Ага. Тарелка с абрикосами пустеет очень быстро, потому что теперь, когда лёд между ним и Юнги раскололся, растаял и превратился в безобидную лужицу, настроение Чимина взлетает до небес. Всё-таки он безумно зависим от хёна. Зависим от настроения Юнги, который по щелчку может мальчика в тоску с головой окунуть и топить там, как беззащитного котёнка, пока дышать не перестанет. И также по щелчку может сделать счастливым до звёзд в глазах. Наверное, опасно быть настолько зависимым от другого человека, но у Чимина не то что на борьбу с этим, а даже сил просто обдумать свою привязанность нет. Главное, чтобы Юнги был рядом. И был доволен Чимином. Но, наверное, вселенная решила переломать мальчику все кости, а сердце через мясорубку пропустить, потому что вечер на террасе деревянного домика за оливковым забором всё-таки заканчивается бедой. Темы разговора, которые легко и комфортно перетекают друг в друга, в один момент переходят на школу, на школьную иерархию, на крутых и ботаников, на лидеров и одиночек. Старшие, и Минджон в их числе, делятся воспоминаниями о годах учебы в старшей школе. Рассказывают, кто какое место занимал, ностальгируют. А потом девушка интересуется у младших — у Чонгука, Тэхена и Чимина — как у них обстоят дела в школе сейчас и сразу же сама выдвигает предположение: — Уверена, у Чонгука никаких проблем нет. Красавчик и спортсмен — девчонки, небось, вешаются, а парни в товарищи набиваются? — оголяет зубы в искренней улыбке, а Чонгук свою сдерживает, как может — зарделся, потому что девушка похвалила. Но всё же кивает головой под дружеские подстёбывания парней. — Тэхен, — переводит Минджон взгляд на другого тонсена, загоревшись идеей проверить свою наблюдательность. — Без обид, но ты, скорее всего, заноза в заднице. Поэтому трогать тебя явно никто не решается, потому что ты никому не позволяешь. И за словом в карман не полезешь, и в нос дашь, если придется. Но и популярности не ищешь, так что, думаю, в школе у тебя один-два друга, которых ты сам себе и выбрал. На остальных внимания не обращаешь. Тэхен заливисто смеётся над предположением, бросает взгляд на Юнги, как делает всегда, когда ищет в старшем поддержки, а когда видит, что хён согласно кивает головой, повторяет его действие и соглашается с Минджон. — Чимин, — девушка смотрит на парня, который замер и смущённо зарделся щеками, потому что взгляды абсолютно всех присутствующих сейчас устремлены на него. — О-о-о, ты такой милашка, Чимин-и. Уверена, никто во всём белом свете не посмеет обидеть такого хорошего мальчика! — Не угадала, — Юнги медленно переводит взгляд на Чонгука. — Есть такие смельчаки. Не так ли, Чонгук? Чимин не сразу понимает, что хён имеет ввиду. А потом вспышкой приходит осознание — Юнги намекает на ситуацию двухдневной давности, когда Чимин плакал на скамейке у дома, якобы из-за ссоры с Чонгуком. Вот только сам Чонгук, конечно же, ни сном ни духом об этой лжи, поэтому на вопрос, заданный ему в лоб, сначала в непонимании сводит брови, а потом лицо его вдруг проясняется: — Ты рассказал ему про того отброса? — радостно восклицает парень, обращаясь к Чимину, у которого глаза расширяются от ужаса, на что, к сожалению, не обращает внимания Чон. — И правильно! Хён не даст тебя в обиду! — Отброса? — переспрашивает Юнги. Чимину бы начал мотать головой или взглядом умолять Чонгука, чтобы тот не продолжал, да только мальчик пошевелиться не может, потому что внутри заледенело всё от страха, от предчувствия беды, которую он не ждал и которая сейчас обрушивается на него лавиной. — Ну да, — не раздумывая, продолжает Чонгук. — Который у дома на Чимина напал. Вот мы его напугали, конечно! — парень гордо вздергивает подбородок. «Замолчи, пожалуйста, замолчи», — мысленно молит Чимин, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. Всё происходит так быстро, что мальчик не успевает справиться с оцепенением и сказать хоть слово прежде, чем Чонгук — милый, бесхитростный, простодушный Чонгук, который не понимает, что он творит сейчас — выкладывает все карты на стол. — Но ты, хён, всё-таки держи руку на пульсе, — смотрит на Юнги, который ни жестом, ни взглядом не выдаёт, что он сейчас узнаёт что-то новое. — Всё-таки этот нарик бабушке Чимина угрожал. Хотя вряд ли он ещё рыпнется. Я ему чуть в зубы не дал! Ты бы видел его рожу испуганную. — Бабушке? — Чимин слышит севший голос Юнги справа от себя. Усилием воли, до белых костяшек впиваясь руками в гладкое дерево подлокотников, поворачивается на хёна, но тот на него не смотрит. На Чонгука смотрит, лишь с ним говорит. — Бабушке, — Чонгук кивает. — Он же с бабушкой живёт, — парень мечет озадаченный взгляд между Юнги и Чимином, и только сейчас, кажется, замечает что-то странное в поведении обоих. — Так ты рассказал или нет? — Не рассказал, — отвечает за младшего Юнги, произносит эти простые слова отрешенно. — Хён... — Чимин подается телом вперед, произносит пылко, объясниться хочет немедленно. Вот только шанса ему не дают, потому что Юнги не оборачивается на него, делает вид, что даже не слышит Чимина, обращается вдруг к Намджуну: — Возьми машину мистера Квона, пока меня не будет. Он очень просил до понедельника её дошаманить. Намджун отвечает и хёны начинают обсуждать работу. Рядом трещит Тэхен, который, кажется, выспрашивает у Чонгука об отбросе и хвалит парня за смелость. Хосок что-то втирает своей Минджон — вроде предлагает в кино вместе сходить. Но все эти слова и звуки Чимин хоть и слышит, но пропускает мимо себя. Потому что ничто сейчас не имеет значения, кроме Юнги. Кроме хёна, который не смотрит на него. Который игнорирует, когда мальчик снова произносит чуть громче и настойчивее: «Юнги-хён», пытаясь привлечь к себе внимание старшего. У Чимина сердце бешено колотится, когда ему не отвечают. Рассердился Юнги. Конечно, рассердился! Так страшно рассердился, что посмотреть даже на младшего не хочет! Слушать не хочет! Нужно как можно скорее поговорить, объясниться, оправдаться, прощения попросить. Виноват Чимин, конечно! Но ведь он не хотел! Чонгук случайно всё узнал. Не потому что Чимин ему доверяет больше, нет же! Только Юнги доверяет, ему одному, никому больше во всем мире! Юнги должен это услышать, узнать, прямо сейчас, пока у Чимина внутренности не разорвались от волнения! — Юнги-хён, можно тебя на минуту? — Чимин проявляет невиданную ранее смелость, встает с кресла, говорит громко, с вызовом, так, что все его слышат и поднимают на него взгляд. И Юнги тоже приходится наконец-то взглянуть на младшего. У мальчика руки трясутся и дыхание сбивается, когда видит в глазах Юнги разочарование. — Пожалуйста, — шепчет едва слышно. Старший смотрит на него какое-то время, лицо каменное, безжизненное. А потом разбивает сердце мальчика окончательно словами: — Не сейчас, Чимин. Вновь отворачивается, просит Намджуна пойти с ним и скрывается в доме. Чимин падает в кресло обессиленным мешком, чувствует, что его мелко колотит. Пытается дышать глубже, изучая взглядом поверхность стола. Почему всё так? Почему он в глазах хёна теперь предателем выглядит? Как нелепо всё, глупо. Нужно просто объясниться. Юнги поймет. Не может не понять. А Чимин не может всё так оставить, иначе с ума сойдет! Намджун возвращается спустя пять минут. Один. И Чимин ерзает на стуле, собираясь с духом, чтобы зайти в дом и поговорить с Юнги. Но не успевает, потому что старший появляется на террасе с небольшой дорожной сумкой в руках, переодетый из домашнего спортивного костюма в джинсы и черную куртку. У Чимина сердце перестает биться — просто мертвое падает куда-то вниз, когда Юнги произносит: — Я уезжаю. Тэхен, дом на тебе, закроешь всё. В ответ — вопросительный, недовольный гул парней. — Хотел утром стартануть, — объясняется Юнги, бросая взгляд на наручные часы, — Но подумал, лучше сейчас. Быстрее вернусь. Чимин безжизненными глазами смотрит на хёна, понимает, что тот поменял планы из-за него. Из-за разочарования, которое испытал. Очень больно. А еще несправедливо, что даже объясниться шанса не дали. Как же так? — Чимин, — Юнги медленно, словно это требует от него больших усилий, переводит взгляд на младшего, и тот вздрагивает от неожиданности, чувствует, как мертвое сердце начинает подавать признаки жизни, бьется где-то внизу, хоть и через раз. Смотрит на хёна с надеждой, каждое слово хочет поймать, каждое движение, маленькую каплю тепла во взгляде отыскать. — Тебя Намджун отвезёт домой. Где запасной ключ лежит, знаешь. Если что, приходи сюда, дом в твоём распоряжении. И уходит. Просто бросает «бывайте», разворачивается, на ходу делает невнятный взмах рукой на прощание и спускается во двор. Уходит. Уходит! Чимин на эмоциях вскакивает и бросается следом. Не может сейчас ни о чем думать, робость свою заталкивает себе поглубже в горло, на инстинктах несется за хёном. А инстинкт у него сейчас один бьется в истерике — не отпускать Юнги. Заставить послушать себя. Понять заставить. Ведь всё не так отвратительно и мерзко, как выглядит! Чимин не предатель! Чимин не плевал на их дружбу, как это сейчас может выглядеть для Юнги. Не ставил Чонгука выше! Почему нельзя просто послушать, а? Почему уезжает? Почему бросает сейчас, ведь видит, как младший мучается и жаждет объясниться? — Хён! — Чимин окликает Юнги у машины, когда тот, распахнув заднюю дверь, бросает туда сумку. — Поговорим? Пожалуйста. Мальчик дышит тяжело от волнения, пальцы перебирает, губы облизывает пересохшие. — Нет, — слишком хладнокровно отвечает хён, усмехается ядовито, открывает водительскую дверь, намереваясь скрыться в салоне. — Я не хотел Чонгуку рассказывать! Случайно вышло! А тебе хотел, не успел просто! Объясняется сбивчиво, пылко, делает резкий шаг ближе, рядом оказывается. Юнги, опираясь о дверь, смотрит на младшего, губы кривит презрительно. — Я расскажу всё, Юнги! Про семью, про бабушку! Мы вдвоём живём... — спешит, произносит сбивчиво. — Замолчи! — обрывает его хён, и хладнокровие даёт трещину — в глазах теперь обида горит пламенем синим, скулы Юнги напрягаются, голос звучит раздраженно. — Не надо мне сейчас из-за чувства вины свои секреты вываливать! Мне не секреты твои были нужны, а доверие. Да ты даже про то, что на тебя какой-то ублюдок напал, мне не сказал! Кто я для тебя вообще? Доставщик абрикосов? Таксист? Я думал, мы друзья, Чимин. Но ты охеренно продемонстрировал мне моё место. — Что?.. Хён, нет! — у Чимина внутри полыхает всё огнём. — Друзья! Конечно, друзья! В порыве тянется руками и хватает Юнги за ладонь, но тот вырывает её резко, словно мерзко от чужого прикосновения. — Не уезжай, пожалуйста! Дай мне рассказать! — просит Чимин дрожащим голосом, чувствует, как накрывает его отчаянием. — Я не хочу! — цедит старший сквозь зубы, и уже в следующую секунду, не дожидаясь больше слов от Чимина, садится в машину и захлопывает перед младшим дверь. Уезжает, оставляя бедного мальчика стоять на подъездной дорожке за оливковым забором, смотреть в  темноту вечера, в которой скрылся Genesis, заламывать пальцы от безысходности и винить себя за то, что опять всё испортил. *** Юнги отпирает дверь гостиничного номера в пригороде Пхохана, где ему предстоит провести ночь. Он мчал сюда, как сумасшедший, нарушая скоростной режим, вымещая в насилии над своей машиной злость, в которой сердце его сегодня просто утонуло. Уехать из собственного дома в разгар вечера с друзьями было необходимостью, иначе не сдержался бы и двоё из них точно огребли бы. Потому что Чонгуку хотелось башню открутить, настолько он уже поперек горла у Юнги стоит. А Чимину... А этому маленькому предателю хотелось много чего накидать в лицо. Много жестоких злых слов, которые тот бы не перенес спокойно. Поэтому пришлось убираться к черту, чтобы не устроить разборки, не сделать больно. Хотя глупый Чимин всё же немного отхватил — а нечего было за Юнги бежать. Сидел бы смирно, но нет. Юнги валится на кровать прямо в одежде, прикрывает глаза. Сегодня он испытал столько разрушительных эмоций, что они вымотали все силы. Он разозлился. Сильно, до пелены в глазах. Сердце просто сжалось до молекулы, когда он понял, о чём толкует Чонгук. Когда он понял, что этому пацану Чимин открылся. Рассказал ему о семье — сокровенное, интимное, чем не смог поделиться с Юнги. А этому качку малолетнему какого-то чёрта выложил. Зуб на Чонгука итак уже заточен давно. С самого первого дня, как они снюхались с Чимином, Юнги бесит до трясучки их связь. Вся привязанность к Чону развалилась на куски моментом. Словно чужой человек перед ним, а не тонсен, с которым три года дружили, рядом были, который подрастал на его глазах. Но Юнги пытался держать эмоции под контролем, потому что рассудком трезво всё оценивает и понимает, что дружить не преступление. Что запретить нельзя. И что злиться на их взаимодействия тоже глупо. Поэтому Юнги зарывал недовольство поглубже в себя, стараясь не зацикливаться на том, в каком восторге Чимин от нового приятеля. Потому что всё равно чувствовал, что остаётся для мальчика лучшим другом. Самым близким. Особенным. Это давало хоть какое-то успокоение. А потом случился обман — Чимин ушёл с Чонгуком гулять, солгав, что будет весь вечер делать уроки. Во-первых, нахрена было врать? Что за секретные прогулки, о которых нельзя предупредить? Во-вторых, получается пренебрег хёном ради встречи с другим? Не приятно. Но жить можно. А вот слезы на скамейке, о причинах которых Чимин даже не рассказал, это его скупое «не важно», в котором Юнги отчетливо услышал «не твоё дело» — вот это уже выбесило. Юнги почувствовал, что его подвинули в сторону. Что попросили не лезть, потому что в отношениях этих двоих ему места не предусмотрено. Побороть гнев и желание встряхнуть Чимина за шкирку, чтобы вспомнил, рядом с кем он должен оставаться, получилось только спустя сутки. Не писал и не звонил Чимину потому, что боялся нагрубить или вывалить на мальчика своё недовольство, которое и выглядит-то странно. А потом получил сообщение от младшего, такое мягкое и робкое, как сам Чимин. Ответил, понемногу успокоился. И снова затолкал в глубины своей чернеющей от гнева души все претензии. Не должен озвучивать, не должен требовать от Чимина не заводить друзей, не сближаться с Чонгуком и не смотреть ни на кого, кроме Юнги. Потому что это бред просто. Больной бред. Это ненормально, и ему нужно в себе это побороть. Научиться делиться Чимином. Черт, от одной это фразы зубы сжимаются до скрипа. Вечер четверга принес новую порцию раздражения, когда эта сладкая парочка завалилась на террасу, смеясь и толкая друг друга в бок. То есть Чимин вчера вечером сопли на кулак наматывал из-за Чонгука, а сегодня уже со звездочками в глазах на этого козла смотрит? Липкая, мерзкая, ядовитая неприязнь, которая поселилась в сердце Юнги уже давно, в этот вечер начала сочиться сквозь все щели. Сдерживать её уже не получалось, и Юнги, ведомый слепой яростью, со всей дури зарядил Чонгуку в голову мячом. Дважды. Хотелось бы по роже двинуть, да только нельзя. Ведь спросят: «За что?». И что же ты ответишь тогда, Мин Юнги? За то, что моё трогаешь. Юнги закрывает лицо руками, стонет устало. Что за ерунда с ним творится последнее время? С ума сходит. С собой не может совладать. И понять себя до конца тоже не может. Ведь впервые так сильно привязался к кому-то, что заграбастать себе хочется. И если б то девка была, можно было бы объяснить эту агонию в два счета. Но тут то пацан. Поэтому ни черта не понятно. Как так быстро прикипел? Когда это случилось? Почему не заметил этот момент? Да даже понять ничего не успел! Вот, кажется, только что к пареньку, забившемуся в угол остановки, подошел, а уже хоп — и жизни без него не представляешь. Дня без мысли об этом человеке не проводишь. Абрикосы килограммами таскаешь лишь за тем, чтобы улыбку робкую на личике увидеть. В дом к себе тащишь просто потому, что хочешь, чтобы он был там. Желательно постоянно.  Юнги открывает глаза, упирается взглядом в потолок гостиничного номера. Думает о том, что Чимин слишком сильно его разумом, чувствами и вниманием завладел. Спокойствия лишает и воли. А еще определенно вызывает какое-то нездоровое восхищение и реакции тела сомнительные. Юнги способен оценить мужскую красоту, не видит в этом проблемы или странности. Например, без сомнений может сказать, что лицо Сокджина очень красивое. Или что Тэхен симпатичный, и девчонки по-любому на него в школе заглядываются. Себя тоже может оценить на пятерку, глядя в зеркало. Знает, что внешностью природа не обделила. Вот только когда замечаешь мужскую красоту и признаешь её — это одна история. Но когда начинаешь ей наслаждаться, когда порой глаз отвести не в состоянии, когда залипаешь, взглядом чужие черты оглаживаешь  — насколько это нормальная реакция? Пялиться на пацанов Юнги никогда не приходилось, а вот с Чимином познал, что и такое бывает. Засматривается. Нравится Юнги лицо мальчика. Оно красивое, нежное какое-то, невинное. Притягивает взгляд и заставляет его там остаться. И любование чужой красотой порой откликается в теле непозволительным теплом. Сегодня и вовсе произошла отвратительная ситуация, от которой Юнги сейчас в омерзении хмурится. Чимин ел свой гребаный абрикос, смаковал его пухлыми губами и смотрел прямо в глаза. И от этой картины у Юнги низ живота горячим спазмом свело. И он не идиот, не подросток и не девственник, чтобы не узнать в реакции своего тела возбуждение. Да, пробежавшееся легкой рябью. Но это было оно. И это, конечно, отвратительно, если подумать. Но это не значит, что с Юнги что-то не так. Просто, видимо, слишком смазливый этот Пак Чимин. Пухлые губы, ровная кожа, глаза выразительные, щёчки мягкие. Любой может на эту картинку засмотреться и в легкое волнение прийти. Ведь можно этим всё объяснить? По крайней мере, Юнги усиленно пытается это сделать. И да, чёрт возьми, проворачивает этот акт агрессивного самоубеждения уже не в первый раз: приходилось и раньше самому себе объяснять, почему в паху сводит, когда впивается в губы младшего взглядом, пока тот очередной абрикос обсасывает. Нечто похожее испытал, когда младший татуировки рассматривал и пальцем водил по коже. Когда до спины дошёл, которая у Юнги всегда была чувствительной, Чимин слишком нежно начал прикасаться, отчего у старшего по коже мурашки побежали, а внутри всё замерло. Приятно было. По-странному приятно, по-интимному, поэтому Юнги и отсел резко, и взглядом буравил недобрым растерявшегося младшего. Потому что не понял, какого чёрта он так среагировал на простые действия тонсена. Юнги ворочается на постели, потому что мысли устроили в голове пчелиный рой. Нужно бы поспать, ведь завтра ждёт работа, которая требует концентрации, аккуратности и собранности. Но до сна ли тут? Обида все ещё душит, есть желание написать Чимину, что он сука и предатель, да только Юнги заставляет себя сдержаться — не заслужил мальчик. Не виноват он, что с Чонгуком ему проще, что тот ближе стал. Или виноват? У Юнги башка раскалывается от мыслей, а сердце — трещит по швам от терзаний. Злится на Чимина, и больно за себя. Ведь всё для пацана делает, душу наизнанку. А он Чонгука предпочел? Охеренно просто. Бормотал что-то у машины, что не хотел Чонгуку рассказывать, что случайно вышло, да только вот херня всё это. Не узнают люди о таком случайно. Хорошо, что Юнги уехал из дома. Потому что придушить до трясучки хочется. Обоих. За то, что смолчал про какого-то нарика, который посмел к мальчику грабли протянуть — претензия отдельная к Чимину. От этого тоже Юнги бомбит. И как он должен парня защищать, если такое скрывается? Или что, теперь есть Чонгук защитничек, и Юнги нахрен не сдался? Когда Юнги стал таким? Когда начал так сильно зависеть от мальчика? Почему не пресек? Не заметил, как накрыло наглухо. Как сердце оказалось переполнено Пак Чимином. Мысли переполнены Пак Чимином. Радость и злость — всё ему теперь посвящено. А ещё — черная, грязная и омерзительная фантазия, которой Юнги бредит, проваливаясь в сон чуть позже на постели гостиничного номера. Фантазия о том, как вместо абрикоса между пухлых губ Пак Чимина Юнги аккуратно, но настойчиво проталкивает свои татуированные пальцы. *** Чимин едет к Юнги в субботу вечером. И плевать, что старший за два дня ни разу не позвонил. Плевать, что сам на звонок не ответил, когда Чимин вчера, покрываясь холодным потом от волнения, держал трубку у уха и молился, чтобы услышать по ту сторону хриплый голос. Плевать, что сообщения, в которых младший сначала просил, а потом требовал выслушать, были проигнорированы. Плевать! Потому что Чимин знает, что Юнги звонил Чонгуку и спрашивал, как у них дела. Знает, что про отброса интересовался: как всё было, как урод выглядел, где найти можно. Беспокоится, значит. Злится просто, поэтому игнорирует. Но не отказался от Чимина. Переживает за него по-прежнему и заботиться продолжает. А еще у Чимина в голове наставления Чонгука бегущей строкой. Не смог в себе всё держать мальчик, поделился с другом переживаниями, об обмане глупом рассказал, о том, почему Юнги разгневался на него. Всё рассказал, только про сцену с Тэхеном на террасе не стал — всё-таки признаваться, что приревновал, сложно даже близкому другу. И Чонгук посоветовал нос не вешать, идти напролом, заставить себя наконец-то послушать, потому что «Чимин, не сомневайся, хён тебя любит». «Хён меня любит», — мысленно успокаивает себя Чимин, когда к оливковому забору подходит, калитку распахивает. «Хён меня любит», — повторяет снова и снова, когда ключ из-под пепельницы на террасе достаёт и в дом заходит. «Хён меня любит», — как мантру шепчет губами, когда чуть позже слышит, что у дома автомобиль останавливается. Когда гладит свои колени, сидя на диване в гостиной, где последние полтора часа в ожидании провел. Когда забирает волосы за ухо, хотя они ему не мешают — это просто от нервов. Юнги заходит и сразу взглядом гостиную обводит, потому что дверь была не заперта и ясно, что в доме есть гость. На Чимина смотрит, но ничего не говорит, не здоровается, даже головой не кивает. — Привет, хён, — нарочито бодро произносит Чимин, спину выпрямляет по струнке. Не получает ответа — хён молча отворачивается и в комнату уходит, где, видимо, сумку свою бросает и переодевается. Чимин в это время идёт на кухню, кнопку на чайнике нажимает. Ждёт, когда Юнги выйдет, и салфетку бумажную на кусочки тихонечко рвёт. Не очень радостное начало. Даже словечка Чимин не заслужил? Только этот взгляд холодный? Разве так велик его грех, чтобы молчанием гробовым хён его сейчас обижал? Молчание хуже всего для Чимина — его мысленно в детство швыряет, где именно так его, маленького шестилетнего мальчика, мать наказывала за проступки. Делала вид, что Чимина в комнате нет. Молчала, на вопросы, мольбы, на плач — ни звука, ни взгляда не дарила. А для ребенка это страшнее всего было — невидимкой себя почувствовать, пустым местом. Это Чимина терзало похлеще крика или ремня. И сейчас Юнги с ним тоже самое проворачивает, не зная, что на уязвимое место младшего давит. Что это худший способ его казнить. Юнги выходит из спальни в большой футболке и шортах, в руках полотенце, но не похоже, что в душ собирается — потому что сланцы из шкафа у дверей достаёт. — Ты куда? — делает шаги навстречу Чимин. — Хён? А хён просто выходит за дверь, не взглянув в ответ. «Вот уж нет!» — думает Чимин, у которого детская травма сейчас запульсировала и обида за несправедливость к себе вскипела в груди. Выбегает следом, натянув кеды, видит, что Юнги за углом дома скрывается — к озеру пошёл. Бежит за ним, кулачки сжимает. Чувствует решимость, пусть хрупкую, но такую горячую. Страшно на Юнги бросаться и что-то требовать. Но страх потерять его — сильнее в стократ. На нём вся смелость отчаянная сейчас и взращена. Чимин смелый от страха. — Куда ты идешь, хён? — догоняет старшего, пристраивается рядом, идёт нога в ногу. — Я хочу рассказать. Я два дня ждал! — Не напрягай связки, — наконец-то Юнги произносит хоть что-то, Чимин внутренне радуется и этому. — Я не настроен слушать.  — Зато я настроен говорить! — почти бежит рядом Чимин, потому что старший ускоряется, спускаясь к озеру. — Почему тебе послушать сложно, а? Я всё объяснить могу. Я не хотел Чонгуку рассказывать про бабушку, он случайно узнал! — Не интересно, — отрезает Юнги, останавливаясь в метре от водной глади и неожиданно для Чимина начинает стягивать с себя футболку и шорты. — Он от дядьки меня того спас, я и выпалил на эмоциях, а не... — Чимин запинается, упершись взглядом в крепкое тело Юнги, который сейчас перед ним предстаёт в одних лишь плавках. — Чт... Что ты делаешь? — Сам как думаешь? — Юнги входит в воду по икры, ерошит волосы. — Ты чего? Вода же холодная, — озадаченно бормочет младший, не сводя взгляда с широкой спины перед собой, украшенной восхитительной татуировкой рун, которая взгляд к себе приковывает, как и в тот раз, когда Юнги позволил прикоснуться к узорам. Чимин чувствует пульсацию в кончиках пальцев — потому что до смерти хочется снова дотронуться, погладить мягкую кожу, обвести по контуру рисунок. В чувства Чимина приводит движение — Юнги сходит с места, продвигаясь глубже. — Да стой же ты, хён! — в спину расстроено кричит Чимин. — Почему ты такой злой? Вредный хён! Обидно, что не слушает. Обидно, то сбегает. Обидно, что видит мучения младшего, но не хочет их прекратить. Лишь добивает молчанием. Разве так поступают? Чимин поджимает губы, в груди — кипяток. Так больно в закрытые двери ломиться. Больно, когда в безразличии топят. Больно, что не смотрят в глаза, словно ты пустое место! Больно! Больно! Больно! Не заслужил такого! Злой ужасный хён! Права на ошибку не даёт, исправить всё не даёт! Чимин пыхтит, стоя на берегу, и наблюдая, как Юнги уже по грудь в воду зашёл, как окунается в неё. И смотрит в сторону, даже мельком на младшего не взглянет. Словно нет к Чимину ничего. Словно плевать на младшего. Да только Чимин не верит в это. Не будет! Не правда! Знает, что у Юнги в груди сейчас такой же кипяток обжигающий. Просто выдержка у хёна лучше. Самообладания больше. Характер закаленней. Но внутри — у него от обиды и тоски тоже, наверняка, страшно пылает. Юнги всегда Чимина защищает, жизнь его легче делает. Теперь очередь младшего, видимо, о хёне позаботиться. Помочь ему отпустить обиду, сгладить гнев его внутренний и вернуть всё на круги своя. Поэтому младший резко скидывает с себя кеды, потом дергает молнию на джинсах, стягивает их рваными, нервными движениями. Когда за края футболки хватается, ловит на себе удивленный взгляд Юнги, который замер посреди озера, наблюдая за младшим. Под взглядом этим неловко становится — слишком пристальный. А Чимин слишком голый. Впервые раздеваться перед Юнги приходится. Странным ощущается. Поэтому Чимин ресничками хлопает и взгляд в землю уводит, когда медленно, уже не так уверенно стягивает с себя футболку и опускает её на землю. В одних трусах на берегу стоит, взглядом по кромке воды бегает, а потом в неё заходит. Не холодная, оказывается. Бегло думает о том, что последние два дня были очень жаркими — прогрелось озеро достаточно для купания. Делает ещё шаг и смотрит на Юнги. Тот так и застыл посреди озера, глаз не сводит, впивается взглядом животным в младшего, который медленно продвигается ближе, чувствуя, как под ногами мягко проваливается песок. Хорошо, что не знает, что с Юнги в эту минуту творится, иначе бы развернулся и прочь убежал. Потому что старшему сейчас утопиться в этом озере хочется. Юнги злиться за два дня не перестал, поэтому, когда сегодня Чимина в гостиной увидел, не совладал с собой, даже поздороваться не смог. Уколоть хотел — молчанием и побегом на озеро. А младший, кажется, от Чонгука борзотой заразился. Иначе как объяснишь настойчивость, которой никогда за ним замечено раньше не было? А тут смотрите-ка: бежит за ним, на разговоре настаивает, объясниться желает. Юнги, если честно, тоже желает. И объяснения получить, которые бы его удовлетворили. И мира желает. И чувствовать снова, как он важен, и нужен. А ведь нужен, похоже, раз Чимин, как щенок, прибежал, ждал его чуть ли не под дверью, а потом потащился за ним на озеро, пылая от нетерпения, от жажды горячей поговорить. Только, видимо, двух дней не хватило Юнги, чтобы остыть, чтобы перестать скалиться внутренне на предателя. Поэтому отворачивается, равнодушием наигранным обижает младшего. А потом из головы просто нахрен всё вылетает — в момент, когда Чимин на берегу начинает раздеваться. У Юнги кровь от мозга отливает резко и спускается вниз по телу, когда обнажённая кожа мальчика сантиметр за сантиметром появляется из-под спадающей к земле ткани джинсов. Внутренности в клубок сжимаются от волнения, которое волной накатывает, когда Чимин неуверенно смотрит в глаза, держась за края футболки. Даже на расстоянии Юнги видит, как румянец на щёки нежного мальчика заползает, как ресницы начинают мелко дрожать, как между губок пухлых взволнованный выдох проходит. В голову ударяет, словно пьян, когда Юнги видит такого расстеряного, невинного, неповторимого в своём смущении Чимина в одном лишь нижнем белье. Дикое, неподвластное ему желание окутывает с ног до головы, проникает под кожу, заставляя мужчину гореть. И до сжатых зубов желать порочного прикосновения. Юнги мажет затуманенным взглядом по обнаженному телу, с головы до ног рассматривает, наслаждается, впивается, терзает его потемневшими от вожделения омутами. Видит, что физически парень уже не ребёнок. Ему семнадцать, и тело его прекрасно. Нежная светлая кожа груди, хорошенький мягкий животик, полоска волос, убегающая под кромку белья, которое плотно облегает естество парня, крепкие бёдра, округлые ягодицы, которые выделяются на фоне тонкой фигуры. Чимин заходит в воду, приближается медленно и приближает тем самым Юнги к падению. Потому что обмануть себя в этот раз не получается. Лгать себе больше не получается. Просто слишком красивый мальчик? Просто смазливый? Любой бы засмотрелся? Всё ложь. Юнги выдыхает судорожно, предательскую тяжесть в паху чувствует, головокружение чувствует, и желание утопиться от осознания, что он не просто любуется Пак Чимином. Хочет его. Возбудился от взгляда на мальчика. От мыслей грязных о девственности этого тела. О его чистоте, которую никто не успел опорочить. О бархате кожи. О губах, которые хочется растерзать до крови. О тонкой шее, к которой невыносимо хочется протянуть руки. О нежности, которой можно напиться, высосав её из мальчика. О страсти, в которой можно утопить Чимина так, чтобы задыхался, скулил, плакал. Кровь, как лава, густая и горячая, медленно течет по венам Юнги, который, кажется, никогда в жизни так отчаянно не сражался с самим собой. Он дышит тяжело, не отрывая взгляда от Чимина, который уже в метре от него стоит, губы свои чертовы закусывает, собираясь, кажется, заговорить. Мальчика обнимает темная вода, а за спиной скатывается за горизонт солнце. Оранжевое зарево, приглушенность цветов вокруг, интимность вечера и невинное создание, которое хлопает глазами, смотрит с надеждой и вызывает мерзкие, неправильные желания у мужчины. Как Юнги оказался в этом губительном моменте? И как выбраться из него живым? Мужчина неосознанно спускается взглядом вниз, прослеживает путь маленькой капли воды, которая медленно стекает по груди Чимина, цепляется за сосок, огибает его и устремляется к животу, где сливается с водной гладью. Чёрт. Юнги пошевелиться не может. Отвратительное осознание запретности своих желаний ложкой сжирает его мозг. К парню воспылал похотью. К подростку. К Чимину. Задыхается от неё сейчас. Да лучше и правда утопиться, чем дать этой мерзости выйти наружу. Мальчик шевелит губами, и Юнги понимает, что тот что-то говорит. Словно сквозь толщу воды пытается выцепить смысл фраз. Не сразу, но получается. — Я хотел тебе рассказать сразу же, как с Чонгуком всё так вышло, — пылко, торопливо объясняется мальчик, заламывая пальцы. — Я приходил к тебе, а тут... а тут Тэхен. Ты и Тэхен! Обнимались и шушукались в углу террасы! Что мне надо было делать? Я не стал мешать просто! Ушёл! Юнги облизывает губы, улавливает смысл слов. Вспоминает тот вечер, когда Тэ приходил. Вспоминает, что хлопок калитки слышал. Чимин правда был там? А убежал почему? Приревновал снова? А у мальчика перед ним глаза пылают, а голос повышается — волнуется Чимин, объясняясь, эмоции не сдерживает. — Я расскажу тебе всё, слышишь? Тебе доверяю больше всех! Мы с бабушкой вдвоем живем, болеет она! — Не рассказывай, если не хочешь, — хриплым голосом просит Юнги, под водой сжимает руки в кулаки, потому что их по-прежнему хочется протянуть к телу мальчика. Пытается выбросить из головы лишнее, но внизу, там, под водой, где, к счастью, Чимин не видит, болезненно горит всё и тяжелеет от близости. — Хочу, я хочу! — Чимин дергается вперед и теперь между ними нет и метра. Опасно. —  Не потому, что ты злишься сейчас. Я и до этого хотел! Потому что ты мне нужен! Я без тебя уже никак не смогу, Юнги! А ты обижаешь меня! Трубку не брал два дня! Я, знаешь, как извелся? Зачем ты так? Ведь я не хотел! Не хотел расстраивать. У Юнги в голове кисель. К желаниям тела теперь еще и сумасшедший вопль сердца прибавляется, которое пульсирует в блаженстве от горячих признаний мальчика. От заверений, от обещаний, от чувств, которые тот обнажает. Нет у Юнги больше никакой выдержки, когда перед ним расстилается этот мальчик, когда соблазняет не только телом, но и привязанностью и зависимостью. Хочется в руках сжать до хруста. Ломается внутри Юнги что-то, когда руку протягивает и под водой впивается в бок Чимина. Трогает юное тело, сжимает настойчиво, нежность кожи собирает жадно пальцами. Ощущает, как замер младший от этого действия. В глаза хёну смотрит испуганно, а Юнги в ответ хищно. Внутри бьются на ножах, в агонии сумасшедшей взрываются желание и доводы разума. Разум требует отпустить, сигналит, что нельзя. Что перед ним такой же, как он. Мужчина. Которого нельзя желать. Нельзя хотеть. Даже допускать слабую мысль о близости с которым должно быть омерзительно. А желание требует этой рукой, что сейчас бок мальчика сжимает, притянуть к себе влажное тело, вдавить в себя, соприкоснуться и почувствовать наслаждение, когда кожа к коже, когда чужое биение сердца с собственным смешается, когда губы окажутся так близко, что можно будет попробовать на вкус. Разум и желание. Рвут его на куски. Требуют подчиниться. И спустя мгновение Юнги сдаётся одному из них. *** 7 декабря 2024 года Быть сильным легко, когда ты борешься с внешним врагом. Ломать его, идти напролом, биться до крови, если потребуется. Но что делать, когда твой враг — это ты сам? И ломать нужно собственное сердце?