Под маской

Её называли пластиковое сердце — так было написано на этикетке. Возраст двадцать три года, имя Девон. Фотография будто выгоревшая на солнце, отдаёт запахом пляжа Анапы с две тысячи девятого — она улыбалась, и волны будто били её в спину. А она лишь смеялась, смеялась, смеялась. Я сразу поняла, из какого она теста — про таких у нас говорили, что они не от мира сего. Бесконечные сёрфы, мальчики со старших курсов под крепкие коктейли и амнезия на следующее утро. Про них сплетничают, смеются за спиной, а им на всё плевать, они идут сквозь жизнь будто в военной броне. В руки им сыплются билеты от концертов, лотерейные билетики, мужья и бумаги на недвижимость. С такими встречался и Дэйв. При мысли о брате скрутило нутро словно от просроченной трески, и я отвела взгляд от фотографии на скучающую продавщицу. — Ну что, берёте? — продаванка не торопилась надевать фальшивую улыбку, но всё ещё силилась показать заинтересованность. — Она — лучшее для вас решение. Оценивающий взгляд с головы до ног. Я знала, выгляжу я не лучшим образом — не спавшая третьи сутки, ставшая скорее призраком, нежели человеком. Но это волновало меня не больше, чем грязные сковородки, чем солнечные блики на стеклах грязной машины, чем просроченные счета за свет, чем задержанная на три недели зарплата. — Вы можете лучше ознакомиться с биографией, — начала тараторить Лейси, видя мою заторможенность и принимая её, видимо, за сомнения. — В послужном списке три университета, выигранный конкурс красоты, несколько алкогольных отравлений, даже кома после аварии — и вместе с тем докторская по творчеству Набокова, пять абортов, несколько штрафов за поцарапанную машину, за политические протесты, и… — Я поняла, поняла, — раздражённо перебила её, и мах руки впервые за несколько месяцев был резким и полным жизни. Даже сейчас, спустя много лет после выпуска и карьерных ступенек, меня дико бесили оды таким девочкам — настолько, что даже в такие моменты сухих перечислений казались сравнениями, вылетающими из материнского рта холодным, всегда подспудно укоряющим тоном. Сразу напрашивался вопрос: а что же сделают из меня? И что будет думать человек, носящий мою маску? Будет ли он думать о том, как скучна моя жизнь? Что он будет чувствовать ко мне? — Я беру. Магазин масок — дорогое удовольствие. Я могла себе его позволить, потому что пахала всю свою жизнь как ломовая лошадь. Его рекламировали на всех билбордах, маня бедных и несчастных как сыром мышек в мышеловке. Реклама была громкой, внушала ощущение чего-то нереального. Кажется, он появился не так давно — когда открыли какие-то аденазины в человеческом мозгу, отвечающие за понимание человеком того, как его воспринимают другие. Любые открытия приносят человеку пользу с одной стороны, и желание нажиться — с другой. Как две стороны одной медали. «Ненавидишь себя? Измени свою жизнь раз и навсегда — просто надень лицо другого человека!» «На каждую вашу проблему найдётся решение — и его уже придумали за вас другие люди!» «Проблемы на работе? Надень маску начальника! Хочешь похудеть, но нет силы воли? Попробуй лицо бодибилдера! Не хватает ярких эмоций? Мысли как преступник!» Одно условие — расплачиваешься ты своей же болью помимо денег. Своей же личностью, собирающейся месяцами, годами, десятилетиями. Чтобы тебя тоже пустили в производство. Психологи по сравнению с такой штукой кажутся раритетными часами с кукушкой. — Пройдите в эту комнату, — меня отвели за ширму. Приставили провода к голове. На экране замелькали картинки, и я тут же закрыла глаза, чувствуя, как они наливаются слезами. Я знала, что там будет — торт на день рождения, свечи на котором меня учил задувать Дэйв. «Скручивай губы трубочкой», — говорил он, смеясь над моими потугами, пока мать бесилась и носилась по комнате, ворча, что тётя опять опаздывает и вообще за что ей такое наказание. Это моё первое воспоминание о себе и о нём. Вторая его часть — он закрывает мне уши руками, чтобы я не слышала, как мама кричит на отца. Я помню, как концентрировалась только на его добром красивом лице, которое он корчил по-всякому. Дальше — Дэйв показывает мне мультики, и я смеюсь над Томом и Джерри, потому что над ними смеялся он; Дэйв водит меня в лес за ягодами, катает на раме своего велосипеда, Дэйв рисует портреты, а я повторяю за ним и плачу, что у меня не получается также; Дэйв смешит маму и папу пантомимами, и они всё повторяют: «Ой, ну какой талант у нас растёт!», а я прячусь за ёлкой и плачу, потому что мне такого не говорят. Дэйв выгоняет меня из комнаты, чтобы я не мешала ему играть в игры; Дэйву говорят, чтобы он взял меня на прогулки со своими друзьями по двору, а он кричит маме, что я слишком маленькая и вообще что ему со мной делать там, после чего я запираюсь в комнате и пишу в дневник, какой он козёл; Дэйв играет на гитаре, и дверь гаража трясётся, пока я смотрю на его друзей — один с дебильной чёлкой и кажется, что он здесь оказался по нелепой случайности, а на самом деле он кинозвезда. Мне хочется, чтобы один его друзей обратил на меня внимание, но они лишь треплют меня по голове и называют мелкой. Время идёт всё быстрее, а я иду в школу, и наши встречи с Дэйвом становятся всё реже — он обитает на другом этаже, а я занята историями школьных подружек, влюблённостями в мальчиков, уроками, трясучкой перед алгеброй. Так я запоминаю период школы — Дэйв всегда где-то этажом выше, изредка заносит мне шоколадки, забирает с уроков. Из динамиков звучат голоса подружек, имена которых я вспоминаю только сейчас. Во мне вибрируют воспоминания вместе с их голосами — сквозь тело будто проходит разряд тока. Детство звучало как запах пряников с молоком, как шёпот перед сном о том, кто кому нравится, как фальшиво орущий голос Дэйва, дурашливо тянущий в ванной песню. Как ожидание чуда на Рождество и прогулы уроков, чтобы поесть соседских яблок. Из динамиков звучат голоса матери и отца, кричащие на Дэйва, чтобы он занялся уроками, а он говорит: «Неужели вы не понимаете, что я хочу заниматься музыкой», и мне, занятой своим первым парнем в мои пятнадцать, это кажется каким-то слишком жалким и драматичным, о чем я ему и сообщаю. Тут я впервые открываю глаза, чтобы увидеть его искажённое болью лицо — мне хочется вглядываться в них, как в бездну своего тогдашнего стыда. Он отпрянывает от меня, как будто я ему чужой человек. Время идёт всё быстрее. Наши встречи становятся реже. Мы изредка ходим в бары, вспоминаем события из нашей жизни, и они обретают новый смысл с каждым нашим словом, становясь только краше со временем и кажется, что ностальгия именно блестит. Его голос звучит как печаль, несмотря на то, что его сильные руки потирают ремешок дорогих часов, несмотря на то, что билеты на концерты его группы распродаются по бешеным ценам, несмотря на то, что родители наконец перестали плакаться родственникам о том, что единственный сын пошёл не по их стопам доктора, а стали с гордостью говорить, какой он талант — всё это казалось странно контрастирующим с его усталой, будто извиняющейся улыбкой. Я запомнила, что седина в висках казалась мне благородной, но такой не вяжущейся с по-мальчишески нахальным смехом. Тогда я молчу о том, что мне всё ещё саднило просматривать его инстаграм — там будто вечные события, вечные радости. Этот разговор имел оттенок грусти — я рассказываю монотонно и погасше о медсёстрах, вечно путающих пациентов, а он, ответив парой дежурных фраз, продолжает разговор о том, как они откачивали гитариста. И разговор его звучит густой рекой, раскатистой, басистой, богатой. Я слушаю и словно снова оказываюсь в детстве, когда он вместо сказок на ночь рассказывает об инопланетянах, и я засыпаю, укутанная его баритоном и древесным одеколоном. Снова оказываюсь в детстве, где праздник разлит на улицах вместе с нашими играми в пятнашки. А через пару минут меня словно бьют по голове — когда мы выходим курить за угол, его голос со смехом сообщает, что жить ему осталось несколько месяцев. Саркома. Смех из динамиков смешивается со смехом в моей голове. Помню, как едва не упала, и из горла вырвалось только растерянное: «А?». Это последнее цветное воспоминание. Дальше на компьютере я пялюсь лишь в серость — тех будней, где родители плачут, где мы ходим к нему в больницу, где он смеётся над каким-то стендапом, а мама утирает слёзы, отвернувшись к окну. Где я узнаю о его смерти по пути на работу. И едва не выпускаю руль из рук — останавливает только светофор и нога, по неведомому рефлексу вдавленная в педаль тормоза. На экране показывают, как мои усталые руки моют посуду за матерью, как я бреду по парку, и я только сейчас замечаю, что всё это время смотрю лишь в землю. На экране показывают маму, кричащую на отца. Избегающую смотреть на меня. Она обращается ко мне не глядя. Мне не танцуется в клубе, куда меня вытащили те поганые медсёстры — компьютер показывает барную стойку и одинокий бокал коктейля в моей руке, который я помешиваю со скукой. Один и тот же зацикленный рабочий день. Я смотрю на свою жизнь со смесью мерзости и ужаса осознания — я даже не подозревала, что она выглядит так. Вечный взгляд в пол. Злые слова. Вечная мерзлота и потерянные глаза, ищущие за кого зацепиться в толпе. Проверка инстаграма. Ругань с начальством. Смена должностей на работе, но никогда не смена места жительства, места работы, даже дороги от дома до работы — одно и то же, одно и то же. — Изменения начнутся через неделю, — сообщают мне, завершив сбор воспоминаний. Я отрешённо киваю, чувствуя, как в мозг вливается другая, совершенно мне противоположная личность. /// Я бреду домой как сомнамбула — кажется, я совсем забыла, что приезжала я на машине. Иду, и будто вата у меня в ушах, вата у меня в мозгах, а люди проходят мимо — кажутся пятнами, отзвуками, тенями. Перед глазами словно калейдоскоп чужих жизней — пытаюсь их ухватить за хвост, а они уплывают. Смеюсь, глядя на знакомые локации, на рекламные вывески. Отчего-то каждое сочетание слов кажется новым, сладким, — хочется произносить их на языке, пробовать заново и смеяться. — Тихо, тихо, меня предупреждали, что может начаться бред, — говорю я самой себе, как малышке, глажу себя по голове, смеюсь сама с собой. Ключевое слово — сама с собой. Снова оглянувшись на толпу, которая вечно куда-то торопится, я поднимаю голову к небу, чтобы остановить слёзы, заставить их пойти вспять. Картинка повторяется, меняя с годами лишь декорации — вот я пьяная смотрю на звёзды, а все вокруг танцуют, вот я на работе поедаю завтрак в гордом одиночестве, вот я иду после смерти брата со штуковиной в голове, а люди не замечают, каждый занят своим делом. Каждый куда-то спешит. И всё одна. Если бы это был фильм, я бы просто поставила на перемотку своё измождённое лицо в динамической толпе. И кадры чужого счастья просто пролетали бы сквозь мой полупрозрачный портрет. Убрав слёзы со щёк, я просто продолжаю идти к метро. /// Я просыпаюсь среди ночи, подскакивая, словно меня ударили током. В груди стучит сердце, на кончиках пальцев ещё застряли картинки, и я никак не могу успокоить дыхание и поймать все кусочки смыслов — они улетают, как пёрышки от подушки, как пух одуванчиков от ветра. Я с ощущением руин от мира на ладонях — как не пытаешься, не получится починить, вернуть, что утрачено. Это чувство мне не принадлежит, как и картинки, с которыми я проснулась — это наследство от Девон. Это она сейчас во мне плачет, кричит, бьётся головой об стену, а я всего лишь заимствую её чувства. Беру под залог. — Надо выяснить, в чём первоначальная причина, в чём ошибка, — говорит мужчина в маске, копошась в её (в моей) груди, а Девон моим подбородком кивает, мои слёзы слизывает с пальцев. «Да, надо», — говорит она, а сама вся трясётся от внутренней гнили, которую ни выпустить, ни приручить. На какой-то миг я чувствую себя пластиковым сердцем, золотой девочкой Девон, какой она была для остальных. Золотой девочкой Девон с гнилым, ошибочным нутром. «Ты думала, я идеальна?», — словно бы смеётся она надо мной. Вот, получай изнанку. Где мне снятся кошмары, где я чувствую себя постоянно ошибочной и бракованной. Я просыпаюсь с историей Девон на губах, долго-долго муторно смотрю в стену. А потом просто снова закрываю глаза. Впервые за несколько лет мне приснился сон — такая лакуна реальности, где нет ничего живого и настоящего, но где тебе всегда хочется спрятаться. /// Первую неделю я хожу по реальности как прошлая я — чувствую, как во мне утрамбовывается новая личность. Все реакции пока что остаются прежними, всё восприятие на месте. Мне кажется, новая жизнь начинается не с радикальных поступков — лишь с маленького сдвижения льдин. Как, например, когда ты просишь коллег включить вместо привычной поп-волны арабский рэп. А после — французское ретро. — Нон-жене-регретто-яя-я-ян, — подпеваю я, чуть ли не прыгая к потолку и не выбрасывая медицинские карты больных в окно. Это желание — проглатывать песни, анализировать звуки, смотреть, из чего состоят мелодии. Связывать их со звуками из реальности — с шумом машин, будто морским прибоем за окном. — Ты какая-то другая, — говорит мне медсестра, улыбаясь загадочно и подозрительно. Это тоже запускает изменение — ты будто в параллельной реальности, где кролик прыгает в нору, приманенный обещанием чудес и волшебства. Я смущённо ей улыбаюсь. Её жест, когда он убирает локон с моего лица, кажется полным смысла. Прошлая я бы испугалась, отвернулась. Новая я-Девон чувствует, как в ней возгорается пожар. Я ловлю её руку, целую её пальцы, и она смеётся. Искрящаяся электричеством жизнь случается в таких вот моментах — когда ты разрешаешь себе быть чуточку смелее. Даёшь волю микро-инстинктам. Девон вся была сплошь инстинкты и полное им потакание. Поэтому и жизнь её была сплошной мечтой и сплошным уродством с изнанки. И вот уже каждое утро перед работой ты делаешь себе макияж — каждый раз разный, украденный из интернета. Но тебе просто по кайфу делать это под мелодию той же Эдит Пиаф. «Женщины». «Ей нравились женщины», — такой вывод я делаю, когда заглядываюсь на хорошеньких официанток, когда рассматриваю истории гениальных женщин и делаю вырезки газет с особенно интересными частями. Собираю их в доску — доску вдохновения, текстов, состоящих сквозь из силы, боли и закалки. Мной движит желание куда-то бежать, куда-то торопиться — и вот я уже не еду на своей машине, а беру такси. Ехать в нём невыносимо без разговоров, и мой язык сам собой начинает беседу. — Да что же вы, девушка, небось на работу опаздываете? — спрашивает он с восточным акцентом, весело глядя на то, как я пытаюсь подкрасить губы. В моей голове крутится миллион идей того, что можно ещё сделать. Ежедневник валяется той страницей вниз, где я пыталась написать стихотворение. Рифмы получаются кислыми, но это неважно — во мне постоянная жажда, постоянная жадность. И я пью этот город, как коктейль сквозь трубочку. — Нет, на свидание, — смеюсь я. В перерывах мы обсуждаем цены. Девон могла найти с каждым, о чем поговорить, и мне кажется это почти невероятным навыком — но сквозь её маску, я тоже этому учусь. По чертам лиц различаю подлецов, по одежде богачей. В её голове бесконечная череда информации, шуток, прочитанных в интернете. Она бравирует временем, как заправский жонглёр — в её планах просто-напросто нет размышлений. Она действует сквозь время и препятствия, не давая своему мозгу отдохнуть или закопаться в страхах. Всё сквозь неё проходит свободно — неудачи, счастье. Ничего не задерживается. Шрамы заживают быстро. Она выходит из машины, не заплатив таксисту просто по приколу, и, смеясь, бежит к кафе. По пути задевает бабку с пакетом продуктов, которые летят вниз, слышит маты, летящие ей в спину, но это тоже неважно — она в ответ бросается точно таким же матом. Я почти не успеваю ничего осознать — так пульсируют во мне самые разные чувства, название которым даже не подберёшь. Девон — как ураган, как тайфун. Когда смотришь на мир её глазами, всё вокруг преобразовывается. Ты тайфуном движишься сквозь реальность, которая по своей сути такая же разрушающая сила. Ты не борешься с ней, ты с ней в единении, беря от неё лучшее, а худшее просто выплёвываешь сквозь слёзы. — Чем ярче ты светишь, чем выше ты летаешь, тем ниже будет падать, — говорит очередная рекламная вывеска, но я не обращаю внимания. Я пишу стих на салфетке, ожидая парня, которого нашла в интернете. Его всё нет, а я пью уже третий коктейль. — Это нормально вообще? — возмущаюсь я, пока бармен в одиноком баре протирает стаканы. — Это нормально? Он обещал прийти, а мне, может, на работу завтра! Обида на парня тоже надолго не задерживается — я вижу серёжку в ухе бармена, и мне ужасно хочется её потрогать языком. Шрамы заживают быстро — не кажутся шрамами, когда вокруг ещё миллион всего, что можно прочесть, вкусить, уничтожить. Память Девон психопатически избирательна — она хладнокровным хирургом отрезает боль. Лишь бы существовать дальше было легче. Мой инстаграм ломится от лайков, и я, находясь в квартире бармена и чувствуя его губы на моём голом плече, улыбаюсь, как победительница. Искрящаяся электричеством жизнь случается в таких вот моментах. /// Девон жила вся, как оголённое чувство, как задержанное перед прыжком в пропасть дыхание — вскоре документы в бардачке заменила коллекция билетов с концертов, чеки из магазинов свечей, мягких игрушек и бесконечных чайных. Девон вся как ветер, как воплощение слова «случайность». Как поиск магии в каждом повороте жизни, в каждой её мрачной подворотне — словно кошка, я бродила по миру, чуя волшебство по запаху. Каждую рассказанную историю мне хотелось не то прожить, не то записать и оставить потомкам — каждая история вызывала щемящее чувство, причастность к чему-то маленькому, личному, но такому значительному. «Выскажи свою боль», — говорила надпись над её кроватью. «Выскажи, а там хоть ураган, хоть потом — плевать». Меня уволили с работы, и я тут же с лёгкостью нашла новую — оказывается, в этом действительно нет ничего страшного. Ты просто бредёшь по улице и наитием заходишь в случайный магазин, говоришь с продавщицей о ценах на нефть, а потом тебя устраивают копирайтером. Инстаграм ломится от лайков, от наплыва новых людей, от отсутствия искренности в моих постах и улыбках — теперь я понимаю, почему Девон просыпалась по утрам с ощущением, что мир её душит. Почему, прежде чем войти в новый день, она клеит лицо косметикой и готовится к бесконечному урагану звуков и цветов, надевая броню. Говорили ли мне, что впридачу к её суперсиле я получу и её суперболь? День рождения мамы встречает меня тишиной в родном доме. И, увидев мамино понурое лицо, я впервые чувствую что-то похожее на отслоение маски с лица — вот она, идёт трещиной по моей беспечной улыбке, сползает к цветам, которые мама не принимает. — Давно же тебя не было видно, дочка, — смеривает меня оценивающим взглядом, а потом как обычно уходит в кухню с непобедимо-прямой спиной. — Проходи к столу, что ли. Давно уже накрыто, тебя только ждали. Она в своём репертуаре — холод, игнорирование. Ни слова про мою причёску. Не то что бы я хотела. Когда я иду сзади неё — та же девочка, не умеющая сказать ни слова в ответ, мне кажется, со дна моей отсутствующей души скребётся то, что не выгребли маскоделы. На холодильнике висит фотография Дэйва — я на неё не смотрю, отвожу взгляд. — Слышала, ты с работы уволилась, — мычит неодобрительно, аккуратно поедая курицу. — О, ты заметила? — щебечу притворно-весёлым смехом — и то ли он принадлежит Девон, то ли мне, уже не понять. Но мама смотрит так, будто я совсем ей чужая, так удивлённо, словно видит впервые. Словно я не плоть и не кровь ей. — Ну да, для вас старалась, можно сказать. «Фрейдистское оскаливание», — ехидно думает внутри меня Девон, а я чувствую подступающий к горлу ужас, когда мать поднимается из-за стола. — Это что ещё за ужимки, Карла! Мало того, что совсем нам помогать перестала, так ещё и грубит! Я тоже поднимаюсь — и до того это смешно выглядит, будто первый подростковый бунт. Но свой личный я пропустила, так что проживаем через Девон, так уж вышло. — А я разве обязана вам помогать? Вы уже взрослые люди, как никак! И я взрослая отдельная личность, думаю. Ну, как я вижу. Тон мой отвратительно-ехидный, мерзкий. Мама садится, прикрывая рукой глаза. Гладит рукой фотографию Дэйва, улыбается ему сквозь слёзы. Нежность напополам с отчаянием. Потеря. — Я слышала, ты надела в себя эту… ну… маску, — видно, что ей с трудом подбирать слова. — Разве это дело? Просто-напросто становиться другим человеком? Мы тебя любили такой, какой ты была. Можно было просто сходить к психологу. Стать здоровее, Карла. Зачем это всё? Мы тебя не узнаём, ты будто не наша. И мы тебе больше никто. После Дэйва нам бы лучше… — Нет, не говори о нём! — визжу я. И только спустя секунду понимаю, что слёзы режут горизонт напополам — всё становится размытым, огромным, давящим, от чего хочется сбежать. По пути к выходу я кое-как напяливаю на себя куртку. Выставляю вперёд руки в защитном жесте, чувствуя, как мать тянется ко мне с объятием. — Нет, не говори! Ты думаешь, до Девон у меня была своя личность? Нет, ничерта у меня не было никакого «я»? И психологи… нет ничего здорового в природе, мама. Мне не стало бы легче. Я бы просто сгнила. Ехать в машине тяжело, когда слёзы застилают обзор, когда руки периодически в безумии колотят руль. Зачем я надела на себя Девон, ну зачем? Если бы не она, я была бы всё той же чертовой ледяной статуей, отражающейся в зеркале. Мне не было бы так больно. Мне было бы совсем никак. И возможно, иногда «никак» всё же лучше, чем всё одновременно. Я не понимаю, куда я приезжаю, пока не оказываюсь перед могилой Дэйва — его лицо улыбается с камня, его история подмигивает тире между двумя датами. Вот чем он стал — всего лишь тире. Я ложусь перед ним, рыдая и дёргаясь, как в лихорадке. — Дэйв, Дэйв… знаешь, как мне теперь, Дэйв? Прости, что так долго не приходила, Дэйв. Ты меня простишь? На меня падает весь ужас потери так, словно я только сейчас осознала, что его больше нет. Его. Просто. Больше. Нет. Я смотрю на это чертово «тире» и не могу поверить. И слёзы все никак не прекращают течь, никак не прекращают. Мой вой все никак не унять. Я лежу на его могиле и мне кажется, что его руки обнимают меня, как в детстве. Лежу и рассказываю всё, что не успела рассказать при жизни и что некому было рассказать после его смерти. Иногда жизнь совсем не искрится электричеством, а бывает вот такой — когда ты псиной лежишь перед фотографией мёртвого брата и представляешь его живым и улыбающимся. /// В магазине тихо, как в мавзолее — всё та же продавщица удивлённо мне улыбается из прилавка. Они сделали милость и решили всё же показать мне тест, хотя вообще-то бывшим хозяевам аденазинов нельзя этого видеть, но с маской Девон я теперь почти всемогуща — пара улыбок, пара подсунутых в нужном месте купюр, и ты получаешь всё, что захочешь. Я смиряюсь с её внутренней гнилью, учусь с ней жить. В этом уже нет ничего удивительного, ничего странного и ничего страшного тем более. Человек — существо адаптивное. Я вижу, как девочка на экране учится ходить. Девочка — похожая на меня, но не совсем я, однако во всех происходящих с ней на экране событиях я вижу отражение своей жизни. Сделав пару самостоятельных шажков, она тут же бежит к матери в объятия, захлёбываясь от радости и предвкушения похвалы. Её взгляд — снизу вверх, ожидающий этого одобрения, вечно просящий. Он будет повторяться и после, когда она будет идти в компании и смотреть на того более сильного, за кого ей можно держаться. Девочка падает с велосипеда, а потом снова упрямо садится за него. Девочка прячется в школьном туалете, поссорившись с главной стервой класса. Выглядит это жалко, но потом она выходит из туалета и пытается поддержать одноклассницу, пострадавшую от той же стервы — гладит её по спине. Говорит те же слова, которые необходимы были ей. Девочка усердно учит уроки, усердно готовится к экзаменам. Поступает в лучший университет города. Девочка приносит маме пятёрки. Девочка плачет, что у неё совсем нет жизни, в отличие от брата, но спустя восемь лет девочка учит людей. Весь её стол завален поздравительными открытками и шоколадками. Девочке приходят сообщения от матери, в которых та с гордостью сообщает, что посоветовала её соседке как лучшего доктора. В конце сравниваются два лица девочки — детское наивное. И взрослое, погрустневшее, но как-то мягко светящееся изнутри. Я долго думала о том, что Дэйв, может, умер не зря. Думала, стоит ли наделять его смерть смыслом, как это показано в книгах, фильмах. Или это просто бесконечная потеря, бесконечно длящаяся боль? Если бы я осталась собой, я бы склонялась ко второму варианту, но Девон… Девон просто пишет в своём дневнике: «Когда человек уходит, тебе кажется, что навсегда, но нет, он навсегда продолжен в тех, кого знал, кого любил и кто любил его. Вот поэтому Дэйв всегда будет жить во мне — он оставил во мне такой заряд любви, что хватит на тысячу землей, чтобы согреть». Даже если согреет в конце концов эту планету теперь не я, но маска из моей боли. А потом я просто подсовываю шоколадку продавщице, лукаво ухмыляюсь и выхожу в этот город, который всё также хочется пить через трубочку, как коктейль.