Под маской

От прощаний зудит где-то под рёбрами невыразимым предчувствием «ничего». Авли смотрит на него, и ей всё ещё зудит это бесконечное «ничего» под рёбрами — была бы она пуста, она бы возможно, что-то почувствовала. Так наверняка и не узнаешь теперь. Он убирает прядь её волос с лица (должно быть, растрепались, пока она сражалась с вентилятором в ординаторской), и как будто всем своим видом говорит: «Да, я знаю, девочка, всё знаю». От прощаний зудит в рёбрах, как при встрече со врагами — та же эмоция любви, вывороченная до наоборотного безумия. — Расскажи, как они пытались тебя обуздать, Авли, и как у них не получилось, — говорит он, откашливая смесь никотина и больничной еды. Авли рассказывает, хотя к её маске такая функция не прилагается — но, возможно, она впервые поступает совсем не так, как того требует маска, а по каким-то другим причинам. Из человеколюбия? Она смотрит на его улыбающееся лицо, на его шоколадные глаза, совсем не выцветшие от времени, на то, с каким трепетом (от слабости ли?) он держит одну её руку, не выпуская на волю («Это нужно для лучшего эффекта, ты разве не знала? Больным нужна поддержка), и думает: да, точно от человеколюбия. Им ведь говорили: «Не навреди». Вот она и старается не навредить. /// В три года тебе кажется, что музыка разлита вокруг тебя как нектар. Авли помнит, как это казалось продолжением её руки — слышать музыку, спешить к ней как на последний вагон убегающего поезда и танцевать, продолжая телом мелодию. Она помнит его — смеющимся над её потугами в танцы, критикующим её чувство ритма. Их мамы дружили, поэтому во дворе они были всегда вместе, не разлей вода. Именно он показал ей первые запрещённые кассеты, когда ей было пять. — Адам, ну нас же накажет бог, — плакала она, пока он держал её руки, заставляя смотреть и хохоча. — Смотри, пока можешь, — язвил он. Он казался таким взрослым, несмотря на то, что пугался звуков за верандой точно так же, как она. Авли помнила их огромный сад с кипарисами, помнила, как его мать кричала на него, говоря что-то об уроках, и так она поняла, что уроки и школа — это что-то странное. «Не обижает тебя мальчик Вернеров?», — спрашивала её мама, будто что-то подозревала о тех странных кассетах. Но она в ответ лишь мотала головой, пугаясь то ли его исчезновения, то ли его не-исчезновения. Адам — мальчик, живущий за изгородью прекрасного виноградника, в котором прятались кошки и бабочки путались в ветвях так же, как и в его длинных пальцах, когда он ловил их. — Ты же не будешь поджигать их на плите, как тогда? — с опаской спрашивала она. Он хохотал, как безумный, и трепал её по голове. В его усмешке было что-то, что сковывало всё её тело без возможности вытянуть из себя достойный ответ-отпор — что-то нагловатое, бесноватое, дикое, цыганское. И она лишь просто смотрела на него широко-раскрытыми глазами, пугаясь то ли его пальцев, то ли бабочки, которую он подносил к её щекам и гладил крылышками скулы. — Нет, это для тебя, — только и сказал он тогда. Бабочка тут же улетела, когда она не смогла удержать её в руках — то ли потому что не умела, то ли потому что не хотела. /// Когда она впервые узнала про маски, ей было шесть. Адаму было девять — но он учился на дому, поэтому на тот период у него пока ещё не было маски. Всё свободное время он проводил рядом с Авли. Это была странная дружба — они ходили в соседний лес за ягодами, но по большей части просто играли в странные игры, в которой нет ни победителей, ни проигравших. Однако особенной любовью он любил их догонялки — когда он догонял её, он ловил её, щекотал и всё так же бесновато смеялся. А Авли чувствовала себя загнанной дичью. Смех от щекотки был наполовину рыданием от беспомощности. В тот день они впервые гуляли с компанией из их улицы — кажется, соседи приехали на лето, и привезли своих детей. Те дети словно были чужие — Авли на всю жизнь запомнила то чувство инаковости от них. Спустя годы она поняла, чем было вызвано тогда, но в те свои юные годы ей казалось, что это восковые статуи из музея, о котором часто говорила мама. Они почти не говорили, почти не смеялись. Они с Адамом просто не понимали, что с ними делать, однако их матери почти приказали им играть с этими детьми. Адам как обычно кривлялся, упрямился, но всё же покорился родительской воле. Дети — тоже мальчик и девочка, но брат и сестра. Их глаза отрешённо скользили по деревенской местности — по лесу, в котором они собирали грибы и ягоды, по речке, в которой они играли в дельфинов, по старым скрипящим качелям. Те качели были настолько огромными, что в них могло поместиться ещё две Авли и один Адам. — И во что же вы хотите поиграть? — нетерпеливо спросил Адам, понимая, что всё, что он им предлагал, они встречали просто инертно. Такое поведение казалось ему, взрывному мальчику, которому всё было на свете интересно, невероятным. Авли же просто поддакивала ему. — У вас игры скучные, — протянула беловолосая девочка. Авли помнит, как с завистью смотрела на её кружевное розовое платье — она казалась принцессой, привезённой из других стран. Адам тоже засматривался на это платье, что вызывало в ней неясный, пока не до конца осознаваемый протест. — Вот если бы мы могли поиграть во взрослые маски… — Взрослые маски? — Нет, не слушай их, Авли! — тут же яростно перебил Адам. — Мы будем играть в вышибалы камнями. — Детский сад, — буркнул мальчик — Джем, кажется. — Что такое «маски»? — спросила растерянно Авли, сминая подол плюшевой юбки нервными и влажными пальцами. Мальчик и девочка переглянулись, словно у них был общий секрет. Но, учитывая то, что они уже учились в какой-то очень крутой школе (мама говорила о ней с особым значением — Авли сразу распознала, что это что-то очень важное, судя по маминой торжественности, по её предвкушению ужина с их родителями), у них и вправду могли быть особые знания — каких не было ни у Авли, ни у Адама. — Ну и дела, — засмеялся Джем. — Вы совсем не знаете о масках? Деревенщины. — Ты кого деревенщиной назвал? — тут же раскричался Адам и полез на мальчика с кулаками. Девочка и Авли синхронно завизжали. Девочка — а её, кажется, звали Джемаймой, — вдруг схватила Авли за волосы, и Авли показалось, что глаза у неё наполовину безумные, чисто-чисто белые, без зрачка даже. Она тут же заревела от боли и от испуга. Адам кинул в Джемайму камень, отбиваясь от держащего его за рукав Джема. Вырвавшись из его схватки, он схватил Авли, и они побежали от них прочь по побережью реки. Она уставала, но чувствовала, что должна бежать рядом с ним, и что сейчас не время ныть, что это слишком важно, просто бежать за ним, несмотря на то, как сильно у тебя путались ноги в высоких кустах. Они упали в те же кусты спинами и пытались перевести дух. В ушах Авли всё ещё звучал тот злорадный и удивлённый смех Джемаймы. «Она не знает, что такое маски!» — Так что такое маски? — жалобно спросила она. Адам осматривал её на предмет повреждений. Он всегда играл роль скорее её старшего брата. Злобного, вредного старшего брата. — Не твоего ума дело, малявка, — прошептал вдруг он. Она испугалась его чёрных глаз, полоснувших её как отцовский охотничий нож. И она снова заплакала, потому что никак не могла забыть белые глаза Джемаймы. /// Ловить бабочек казалось занятием неблагородным, но в то холодное лето Авли была поистине увлечена ими. Удивительно, как воспринимаются годы детства сквозь призму взрослости — она помнит это детство бесконечным летом. И это, пожалуй, почти всё, что она помнит на момент своих тридцати — как восторженные глаза следили за бабочкой, как её ладошки тянулись к крыльям и тут же испуганно отскакивали, словно бы бабочки становились хищными. Детство и лето тянулись бесконечной резиной, в которой не нужно было ни в чем разбираться. Это счастливое время, когда ты полуосознанное-полуживотное существо, которому всё прощается. Дети были лишёнными масок, абсолютно чистыми. Потом Авли узнала, что маски не надеваются с рождения только потому, чтобы дать ребёнку под его биологические способности максимально подходящую — для этого надо посмотреть, как ведёт себя существо в полевых условиях. Что ему нравится, к чему его тянет. Её тянуло к бабочкам, к полю за домом Адама, к их играм в догонялки, к своим куклам, для которых она разыгрывала свадьбу. Адам смеялся над её куклами, превращая их взаимодействие в его любимую игру в войнушки, но ей было абсолютно всё равно. Авли помнит себя зверьком абсолютно равнодушным к манипуляциям, лжи, к любому воздействию на себя. Ей казалось, что все её сны, где она летает, прыгает по крышам домов, абсолютно реальны. А городок, в котором они жили, — городок на три тысячи человек, почти полностью спрятанный в лесах, — ей казался страной чудес. Она могла обежать все окрестности за полдня. Могла воровать яблоки с чужого сада. Могла слизывать туман с пальцев, как сахарную вату. Единственное, что её интересовало, — это бабочки, птицы, вереск на поле, из которого она делала себе и Адаму венки, а ещё его ложь. Она не замечала ни того, как часто он стискивал ладони в кулаки, каким блеском порой загорались его глаза. Она просто его побаивалась, но слушала заворожённо его сказки, как жертва удава. — Ты хотела узнать, что такое маски? — спрашивает он вдруг, когда она уже совсем забыла об этом. Они сидели на парапете огромной парадной лестницы дома Адама, подглядывая за взрослыми на первом этаже. Это было их любимое занятие — прятаться либо под лестницей, либо со второго этажа подслушивать взрослые разговоры. Его угловатое, скуластое лицо казалось в полутьме ещё смуглее, чем было на самом деле, и тени придавали ему таинственный вид. Он близко-близко наклонился к Авли. Его палец с обгрызанным ногтем указывал на что-то на первом этаже, и Авли послушно устремила туда свой взор. — Смотри, видишь у них на затылке светяшку? Эта штука подключается к их мозгам, и заставляет их делать то, что правительство хочет, — шептал он, а Авли всё больше покрывалась холодным потом и мурашками. — Правительство? — лишь растерянно переспросила она. — Да, те, что с телевизора. Они заставляют их говорить, что оно хочет, думать, что хочет, общаться только с теми людьми, с какими оно хочет. И на тебя тоже наденут маску. Заставят тебя влюбиться в какого-нибудь хлюпика, — презрительно выплюнул он. — А потом и выйти за него замуж. — Замуж? — ахнула Авли. Она совсем не хотела замуж. Она хотела все так же слушать его рассказы и прыгать по полю. — Да, и ты станешь овощем, — категорично сказал он. У него даже в его девять был особый тон, какой она слышала только у взрослых — стальной, не терпящий никаких споров и возражений. Как будто ему на самом деле гораздо больше лет. Дети часто лгут. Фантазия и реальность переплетаются на их языках в причудливые формы рассказов, события меняют свои очертания с обыденных на совершенно невозможные — реальность в их словах изгибается подобно пластилину в жарких пальцах. Однажды Адам сказал, что у них есть личный самолёт, и она поверила. После его слов ей снились красочные сны — полные ужаса, полные красоты. Поэтому она так любила его рассказы — после них ей всё казалось полным той тайной жизни, о которой она сама и не догадывалась, а он будто приоткрывал ей дверь, давал ключик к этим тайнам. Но в тот раз она вскочила, как испуганная лань. Её огромные глаза уставились в его черные — почему-то казавшиеся чересчур злыми, словно он хотел её наказать за что-то. — Беги-беги, — сказал он злое, и она побежала. Пока она шла через их холл, ей казалось, что взрослые ведут себя по-другому, в головах у каждого сидело правительство. Они все казались лишь черными тенями, подобиями тех, кого она знала ранее. Мама, конечно, догадалась, что страх людей у Авли возник не просто так — она несколько месяцев после почти не выходила из дома, капризничала и отказывалась общаться даже с родителями. Обливалась слезами на каждый их окрик и пряталась в комнате. «Ваш мальчик — это что-то невероятное! Что прикажете делать с нашей Авли? Она теперь и на улицу не выходит?» Удивлённые глаза родителей Адама. «А что нам делать? Мы с ним обязательно поговорим, простите нас!» Их дома были через дорогу, и их родители перекрикивались тоже через дорогу. Авли прижимала к груди медведя и избегала взгляда на Адама, стоящего возле крыльца своего дома. Ей не нужно было даже смотреть на него, чтобы знать точно: он пристально глядел на неё. /// Если бы Авли попросили описать, как ощущается момент, когда к тебе подключают маску, она бы сказала, что это похоже на чувство из сна, когда ты бежишь, но никак не можешь добежать до цели. Все твои органы чувств меняются — картинка будто становится дальше, звуки будто слышатся из-под толщи воды. Тогда она ещё не знает, что никогда не почувствует мир так, как секунду назад — несовершенным зрением, несовершенным слухом, несовершенными мыслями, и поэтому, когда мама спрашивает: — Ну как тебе, милая? Она с воодушевлённой улыбкой показывает палец вверх. Всё кажется вдруг упорядоченным, правильным, каждый предмет имеет своё название, своё назначение, внутри неё только стройность и правда. Она забывает о том, что её подслушивает правительство (мама сказала, что это неправда, что нужно выбросить это из головы, маски всего лишь дают нам порядок в этой сумасшедшей жизни), забывает, что ей подберут неправильного мужа. Помнит только о: «Скоро в школу, малышка!», и школа кажется чем-то волшебным — там будет что-то новое, радостное, там будет новый ранец и новая одежда. Есть лишь одна червоточина в её прекрасной новой жизни — Адам, гуляющий под её окнами и кидающий в них камешки. Авли старается не думать, каким одиноким он кажется. Да и с её новой маской она всё равно не знает, что ему теперь сказать. С пережитками прошлого особо не поговоришь. Маски попросту не заточены на то, чтобы давать правильное и упорядоченное выражение таким странным чувствам. /// Гладкая поверхность стен содержала ярко-оксидные надписи, кислотные оскорбления и написанные чёрным маркером подписи. Это первое воспоминание Авли о школе, в которой они с Адамом учились. Мама говорила, что в школе просто целый мир возможностей — новые подруги, учителя, мальчики, уроки. Мама говорила, что когда она была ученицей, они с подругами обменивались журналами о волшебстве. Авли была в нетерпении — ей тоже ужасно хотелось иметь подруг, и меняться с ними теми вещами, которые у неё были. Порой дома она представляла себя героиней фильма, которые так любила мама, — надевала её юбку, красилась её косметикой, и строила позы у зеркала. Линейка на 1 сентября собрала всех учеников воедино — от мала до большого, они собрались возле школы, чтобы слушать приветственную речь директора. Авли не хотела этого, но её глаза сами собой искали Адама в толпе — через многоголовую толпу она скользила взглядом, чувствуя, как маска глушит её природную панику. Он был в параллельном классе. Они перестали общаться так часто, лишь здоровались, но Авли будто нутром чувствовала (непонятно как, но она знала), что он тоже пойдёт в школу. Осенняя слякоть под ногами казалась чем-то из нового мира. Всё вокруг было будто серое, застывшее вместе с облаками на антрацитовом небе, — будто из видеоигры. Тишину и неподвижное пространство, морось которого ложилась на лица, нарушали лишь движения листьев, падающих с уже почти оголённых деревьев. Совсем не зная, чего ожидать, она снова обратила взор к директору — это был её новый взгляд, более серьёзный, вдумчивый. А директор — тучный мужчина сорока лет в таком же сером, как небо, костюме — продолжал свою речь, управляя картинками на огромном экране: — Вы — наше будущее. Тридцать лет назад, ровно на этом месте, в этой школе, такие же как вы ученики собрались возле школы, чтобы отпраздновать вступление в новую учебную эру, новый учебный год. Но не всем суждено было дожить хотя бы завтра. Картинки на экране всё сменялись, сменялись, а в голове у Авли будто застыли чужие крики. «Борьба с терроризмом» — так гласил заголовок презентации. Она не знала, что такое терроризм, но от мужчин в чёрном и с автоматами на чёрно-белых фотографиях у неё засосало под ложечкой. Они наставляли автоматы на раскрытых в ужасе рты детей. Дети поднимали вверх руки. На следующих картинках дети с окровавленными животами лежали на асфальте. — Они точно так же любили маму, папу, и хотели лучших отметок. Их родители точно так же стояли рядом с вами, держа за руку. Они жили и хотели жить дальше. Авли помнит, что мир тогда сразу стал казаться ей антрацитово-серым, как небо, с яркими красками заката — кровью детей, которые погибли на этом же месте. Помнит, что мир закружился каруселью чужих глаз, голов, рук, мешаниной тел, когда мама схватила её за руку, чтобы потащить к классу. Она слабо понимала, куда её ведут, ей хотелось лишь спать. Помнит, что не знала, куда смотреть — только лишь под ноги, пока эта толпа не рассосётся. Всё, что происходило, — лишь линейка, но её детскому мозгу это казалось чем-то совсем другим, выворотным. — Мама, а почему бандиты стреляли? — У них нет маски, дочка. Люди без масок сходят с ума и творят ужасные вещи. Маски — это простое название в народе. Официально оно называется «Чип 3002», но тогда Авли об этом не знала. Она видела, что на лицах террористов были самые настоящие черные маски. Если у тебя нет чипа, то ты хочешь скрыть своё настоящее отвратительное лицо за карнавальным покрытием? Она не знала. Она лишь шла вперёд за мамой и кожей ощущала волчий взгляд Адама. «Нет терроризму!», — гласила надпись у входа в школу. Почему-то Адам начал ей казаться продолжением террора. Поэтому она просто пошла вперёд, держась за материнскую руку, — в новый мир, который обещал столь многое. ///

Киты умирают в лужах бензина

А потом случилась жизнь — терпкая, разноцветная, злая, как удары девочек из туалета, которыми они обменивались как мячом в волейболе. Авли быстро поняла, кто есть кто. Маски очень удобны в том плане, что они легко тебе прогружают в голову информацию об обладателе иной маски — ты буквально кожей чувствуешь, кто перед тобой: жертва или хищник, добро или зло. Ты кожей чувствуешь, как тебе вести себя с определённым человеком. Миллион к адаптивности и искусственной интуиции. Позже она узнала, что это благодаря тому, что родители заморочились, и купили ей одну из лучших на то время масок — она была буквально нацелена на то, чтобы сделать тебя идеалом. Благодаря ты ей быстро обучаешься, благодаря ей ты очень коммуникабельна и можешь найти общий язык буквально с любым человеком. Так Авли быстро нашла себе подружек, с помощью которых определила своё место в школьной иерархии. Это получилось само собой — она просто влилась в среду, как рыба в океане, и пошла своей четко проторенной тропкой. Дни рождения, новые года, новые маски — жизнь крутилась как карусель. Радостные родители, мир как упорядоченная модель атома — у каждого своё назначение, своя цель. А Адам… Адам существовал для неё лишь периферийно. Она знала, что по соседству живёт он, мальчик-волчонок; знала, что в школе у него своя компания, свои увлечения. Своя жизнь, где он тоже был, наверное, идеально подходящим винтиком. Она избегала смотреть на него, как на отвратительную бактерию, как на напоминание о детских страхах, о чём-то лавинообразном, от которого не спрячешься, не сбежишь, которое проглотит тебя, маленькую и когда-то настоящую. Иногда она всё ещё чувствовала его долгие взгляды, но она никогда не оборачивалась. Если сделать вид, что этого нет, оно ведь исчезнет, верно? И этот противный холод по позвоночнику, и парализованность конечностей, сердца, иглы бесконечного страха или чего-то ещё по коже, тоже пройдёт. Взросление ведь ощущается именно так — что-то ты всё равно теряешь. Пусть это будет и человек. /// Пока что-то — в виде его черных глаз, в виде напоминания о прошлом — не даёт тебе по голове, и ты стоишь, чувствуя, как чип сзади твоего черепа издаёт два предсмертного писка, чтобы после совсем замолкнуть. Выпускной класс сразу, с первых дней той же осени, ощущается совсем иначе. То же антрацитовое небо, как в день линейки первого класса, та же морось по щекам. Правда, за одиннадцать лет пространство школы всё же изменилось — благодаря их же стараниям. Теперь вокруг здания красно-аляпистые клёны сбрасывали весь свой богатый покров, а сама школа изменила свой цвет с песочного на светло-зелёный. Авли собиралась поступать в медицинский, поэтому в этом году ей надо было поднапрячься с уроками — мама уже нашла ей репетиторов. Ещё у неё недавно появился парень, Энтони. Они познакомились в компьютерном клубе, а потом оказалось, что и в волонтёрский кружок ходят тоже вместе. Оказалось, что у них очень много общих интересов — от медицины до любимого шоу на MTV. — О, а это что, разве не Вермеерский, девочки? — вскрикнула одна из её подружек, Элис, когда они уже почти подходили к школе. Они уже успели обменяться блесками для губ и обсудить все сплетни, включая даже учителей. Авли едва не спотыкается о свои новые ботинки с каблуками — едва не падает, столкнувшись с раненым в тяжёлом бою бордюром. — Где, где, где? — спрашивают они наперебой, пока Авли пытается перебить голосом рассудка разбушевавшееся сердце. Адам. Она знала, что он всегда где-то неподалёку — живой, светящийся недовольством, со своей девушкой Катериной, фигуристой брюнеткой, которая очень красиво тонкие сигареты на крыльце школы. С Адамом у них интересы больше не совпадали. Он любил курить травку, а она училась по вечерам в библиотеке. Единственное их пересечение — дорога до дома. Иногда он шёл позади неё, и Авли иррационально казалось, что он её охранял. Но, возможно, это лишь очередной глюк чипа, который всегда случался, стоило ему оказаться поблизости. В те минуты она теряла дар речи и все знания о мире, полученные в течение полутора десятка лет. Он сидел на клёне, держась за толстую ветку так ловко, как хищная кошка, предназначенная именно для того, чтобы жить в дикой среде. В нём совсем не было видно усилий — его гибкое стройное тело как будто даже лениво развалилось между ветвями, когда он, услышав крики снизу, опустил на них безразличный взгляд. Внезапно эта картинка пробуждает что-то в душе Авли. Что-то забытое из детства, из той страны и того времени, когда они ещё оба были частью не людей, но его вересковых полей, его рассказов. У воспоминания не было четкой структуры. Она едва ли помнила, откуда оно и с чем связано. И внезапно от этого ей сталось так тоскливо. Но наваждение тут же спало, стоило Элис прошептать ей на ухо что-то о его джинсах, купленных на рынке, о его футболке с каким-то героем комикса. Её тон был язвительно-удивлённым, словно она совсем не понимала, как к такому можно даже притронуться, не то что носить. И Авли в ответ хихикнула. — Спроси, спроси, что он там делает, вы же дружили! — налетели на неё с шёпотом. Авли сначала раздражённо отмахивалась, а потом, заразившись всеобщим весельем, всё же спросила: — Адам, а можно поинтересоваться: что ты там делаешь? И тон её был такой же язвительно-удивлённый. Саркастически-снисходительный. Маски ещё потрясающе учат копировать. Его глаза иглами впиваются в её кожу. Смотрит надменно, так, будто только заметил. Это почему-то оскорбляет Авли, словно после их общего детства он не имел на это права. Зачем, зачем она спросила? Разве их общее детство даёт им хоть одну тему для разговора сейчас? Авли не думала. Она даже не знала, что у него на душе. Он казался слишком закрытым. Его глаза всегда были будто обораняющимися — как у дикого зверя, раненого в клетку, а поза закрытой, равнодушной. В пространстве он держал себя лениво. В школе, приникнув спиной к стене, он едва с ней не сливался, читая какую-то из своих странных книг. Авли слышала, что его два раза хотели исключить за драки. А ещё секретарша однажды проболталась, что в его личном деле стоит отметка об агрессивном поведении. Так что Авли вполне справедливо его опасалась. Как в детстве. — Пытаюсь произвести на вас впечатление, разве не видно? — его голос, ставший теперь низким, мужским, густым, звучал лениво и пренебрежительно. И девчонки внезапно растерянно замолчали. Авли чувствовала кожей их феромоны, которые они агрессивно пускали в его сторону. Он не был похож на других парней из школы — ему всё было ни по чём, он затевал споры даже с учителями. А ещё он, конечно, был до одури красив. Он ловко спрыгивает с дерева, держа в руках кошку. Кладёт её в руки одной из девчонок — кошка упирается, девчонка не знает, что с ней делать, но это неважно. Он ловит на ходу шарфик Элис и с издевательским: «Не потеряй», вяжет его ей на шею. А потом просто уходит. Ох уж эти крутые парни, — с закатившимися глазами думает Авли. Авли провожает взглядом светящийся чип на его затылке, думает, что за маска у него, неужели это она даёт ему такие характеристики? И почему ей кажется, что со времён своих девяти он не изменился совсем никак? /// А следующая их встреча вскрывает ей сердце перочинным ножиком — больнее оттого, что из-за маски оно стало ещё более беззащитным. Это ощущается словно как будто обезболивающего стало так много, что оно перестало работать, и тебя может ранить абсолютно любая мизерная зараза. В тот день она допоздна училась в библиотеке, так как интернет дома не работал. А очнулась, когда уже небо было за окном чёрным, как копоть. На посте охраны никого не было, сама школа была полностью пустой, с вырубленным светом, помимо тех источников, которые не выключали никогда. Двери были закрыты снаружи. От паники ей стало так плохо, что она начала кричать и ломиться в любые двери. Искать хоть кого-то, кто ей поможет. Внезапно совсем рядом послышался знакомый низкий голос. — Чего орёшь? — спросил Адам, высовываясь из-за двери спортзала. Она идёт за ним, хоть её и не приглашали. Ей просто всё равно больше некуда податься. Он тренировался в спортзале — сильное тело бросало в корзину мячи, и каждая его мышца словно была высечена из камня. Внезапно ей стало смущённо на него смотреть, и она уставилась на свои руки — трясущиеся от тревоги, мягкие, тонкие. Вспомнилось, как в детстве он перевязывал их верёвкой. Они играли в тюрьму. — Там всё закрыто, — растерянно лепечет она. Это было будто сцена из тех фильмов, что они с подружками смотрят по пятницам. — Ну и чего теперь делать, бегать по школе и орать? — со слегка равнодушной строгостью отца спрашивает он, не глядя на неё и забивая очередной трёхочковый. На какой-то момент она залипла, глядя на него — ей трудно было признаться себе, почему. Она убедила себя в том, что это из-за зависти к его спортивной форме. Спортзал был пустой, гулкий. Каждый удар мяча эхом разносился по огромному пространству, а странное яркое освещение резало глаза. Авли просто хотелось исчезнуть из этого неуютного пространства. Подальше от неуютного Адама. Ей ничего не остаётся, кроме как сесть за лавочку и открыть учебник. Она почти не слышит, как он хмыкает в ответ на это действие. Их общее детство сейчас кажется почти ложью, в которую она заставила себя поверить — до того они разные, никак не пересекающиеся параллельные. Кажется далёкой-далёкой сказкой, к которой она никак не может иметь отношения. Оттого ещё страннее находиться с ним рядом сейчас. Как будто нужно было задавать вполне себе уместные вопросы — как дела, как проходили твои годы, чем ты сейчас увлекаешься, но Авли не могла даже рта раскрыть в его сторону. Она снова превращалась в маленькую девочку, которая не могла ему и слова возразить. Даже когда он переходил все грани. Она просто даже не понимала этого. Ей бы сейчас злиться на него, но она всё ещё маленькая растерянная девочка, и чип ни капли не помогает найти нужные слова. Его непроницаемый холодный взгляд заставляет их просто уплыть от неё. Его равнодушие, отсутствие к ней внимания больно бьёт, словно это просто-напросто несправедливо, словно этим он нарушает их общий договор, помнить их общие тайны, их общие шалости. — Как у тебя дела? — неловко интересуется, чтобы заполнить паузу. На секунду он останавливается, смотрит в одну точку задумчиво. Потом обращает на неё прямой и режущий взгляд. Как лезвие охотничьего ножа. — А как твой парень? — спрашивает резко, отчего все слова в её горле затухают. Словно отцвели. — Не надо ко мне подкатывать, Авли. У меня есть девушка, раз. А два — такие как ты, уже не в моём вкусе. Авли никак не могла взять в толк, почему он начал говорить о подкатах, но щёки у неё поалели, и она снова уткнулась в книгу. Потом она резко подняла взгляд, и от гнева уже багровея, выпалила: — Что значит, такие как я? Приглашение к войне. Отвечай теперь за слова. — То и значит, Авли. Шлюхи, не имеющие своего мнения. Тогда, в их детстве и юности он постоянно её уязвлял. Он был будто создан, чтобы причинять ей боль. Она ахнула от неожиданности, не замечая, как его взгляд изменился — словно он сам не осознавал, что такое сказал, но бежать в предыдущую часть диалога уже поздно, время назад не отмотаешь. Придётся держать ответ за свои слова. Слёзы потекли с её щёк также, как в детстве — когда ты даже не думаешь их прятать. В этом всё ещё была часть их истории. Что она могла плакать перед ним без стыда. Энтони, её парень, никогда бы себе такого не позволил. Он был аккуратным, нежным. Особенно в их первый раз. Поэтому «шлюха» к ней совсем не относилась — Энтони был её первым и единственным. Внезапно захотелось это доказать. Будто он обязан был принять свою неправоту. Ей так хотелось его почему-то в этом убедить. — Энтони по сравнению с тобой просто ангел, — зло процедила она. — И никогда бы не назвал меня шлюхой. Она знала, что это звучит глупо, ведь он не противопоставлял себя Энтони и вряд ли захотел бы оказаться на его месте, но ей так сильно хотелось его уязвить, что на ум приходили любые колкости. — Твой Энтони, — с горечью, внезапно ударившей её в солнечное сплетение, — всем в мужской раздевалке рассказал, как ты стонала под ним. Авли ахнула. Снова уткнувшись в книгу, она не заметила, с какой болью он смотрел на неё, остановившись в мгновении и будто забыв о мяче. Взгляды. В юности, когда вы все в личных обидах, личных болях и вечной будто войне с самим собой прежде всего, ваши взгляды все никак не могут пересечься в одном мгновении. А дальше он поднимает её за руку, и она не понимает, зачем, но слова в ней затухают, когда он молча ведёт её через коридор, как отец, и от этого даже немножко страшно — настолько он кажется взрослым и спокойным на её фоне, что хочется трепетать. Он будто готов встретить каждую бурю на их пути — так ощущалась его пружинистая уверенная походка. Он ищет ключи от дверей. Берёт один. Подходит. Они снова идут в спортзал. Однако не успевает она взять свои вещи, как чувствует, что что-то толкает её в спину, и она падает прямо на маты, расстеленные возле лавочек. Адам смеётся. Смотрит на неё, лежащую в праведном гневе и удивлении, сверху вниз. — Это за то, что ты выпендривалась, — говорит он, а чуть погодя добавляет: — Шлюха. И Авли бросает в него мячом. /// Осколочные мальчики ранят глубоко — это Авли поняла уже после. Адам весь был как битое стекло — проглотишь, и поранит глотку горькими словами, встрянет в груди препятствием сердцу. Она никому не сказала о том происшествии, несмотря на то, что подружки стали замечать перемену в её поведении — она всё больше ходила задумчивой и тут же бежала, стоило Адаму оказаться хоть немного в их пространстве. Они спрашивали, что с ней произошло, а она отмалчивалась. Порой она представляла себя, словно она в фильме, а Адам её будущий возлюбленный, но уж в этом она бы точно никому не призналась. Да и Адам не вёл себя как возлюбленный. Он больше был похож на выросшего старшего брата. Когда мама отправляет её к Вермеерам за солью, она начинает ныть, что не станет этого делать, но родительская воля оказалась сильнее. И пришлось, даже с трясущимися ногами, отправиться в соседний дом, вересковое поле за которым уже было полностью покрыто снегом. Страшно было не то чтобы его встретить. Страшно было не встретить его, и Авли не понимала, почему её существо так стремилось к этому. К этой встрече, к поцелую их взглядов, к перекрёстному огню их реплик. - Доброе утро, Ав! — щебетала его мама, ставя цветы в вазу. Детское прозвище, которое ей дали в этой семье, почему-то приятно кольнуло грудину. — А ты к Адаму? Так он в комнате, проходи, проходи! Она не успела даже возразить, как её толкнули к лестнице. И ничего не оставалось, кроме как идти вперёд. В его комнате за эти годы многое успело измениться. Появилось больше пространства. Игрушки исчезли, сменившись компьютером, игровой консолью. Но самое главное изменение заключалось в другом. Авли не знала, что Адам умеет рисовать, пока не увидела несколько десятков своих лиц, смотрящих на неё со стены. Нарисованные углём, карандашом, акварелью, они смотрели на неё удивлённо, печально, радостно, гневно — десятки, десятки микровыражений её лица. Словно он изучал её как учёный. — Что ты здесь делаешь? Она вздрогнула, как если бы её поймали на месте преступления. Обернулась, чувствуя, как маска снова выходит из строя — не успевает контролировать разбушевавшееся сердце. И её взгляд — одуревший, ошалевший — сталкивается с его ледяным, готовым к обороне. Все сцены из фильма, которые она воображала, и близко не были похожи на это. Там она была сильной, красивой, умной, а тут просто застряла с извинениями в глотке и едва ли не плача. И прежде, чем он успел бы её атаковать, она делает это первой: — Так ты что, влюблен в меня, получается? — со смехом спрашивает она. Смех — поперёк её шока, поперёк её растерянности. Поперёк всего, что она ощущала в тот момент. — А разве влюблённость — это плохо? — но атака оказывается беззащитной против строгой родительской интонации. И она затихает. Он говорил так, будто он был умнее её и понимал в три тысячи раз больше, нежели она, хотя старше был всего на полгода. Он заходит в комнату тихой кошкой. Она пятится от его хищных движений. — Только такие масочные шлюхи, как ты, и не понимают её, и смеются над ней, — презрительно выплюнул он. Авли бы ахнуть снова, но на неё вдруг оказалась броня (что разорвётся, стоит ей оказаться наедине с собой; но сейчас, сейчас она была одета в неё, как в холод зимой). — Я масочная шлюха? А ты не думаешь, что это сделал со мной ты? Ты не помнишь, как в детстве ты вечно рассказывал мне всякую чушь, из-за чего я не могла спать? Ты думаешь, ты такой идеальный? Да я шугалась тебя, потому что ты был чудовищем! Но, видимо, им ты и остался! Он побледнел. — Вон, — только и сказал он, указывая на дверь. — Вон! Пока она убегала от него по лестнице, в ушах так и звенело его тихое «вон». /// Мальчик-волчонок превратился в почти взрослого мужчину. Это Авли поняла, когда оказалась на выпускном под руку с Энтони — Адам был со своей девушкой и выглядел он уже совсем не так, как тогда, в моменты их глупых ссор. На нём был чёрный костюм-тройка. Они больше не цеплялись друг к другу. Те немногие моменты их взаимодействия остались в прошлом, словно их и не было. Он снова чувствовался безмерно далёким, когда она проходила мимо него в школе. Осколочные мальчики ранят глубоко, а потом исчезают. Тают с первыми лучами солнца. Она готовилась к выпускному очень долго — долго они с мамой подбирали платья так, чтобы все подружки обзавидовались, долго они выбирали визажиста. Всё уже было решено. В какой колледж идёт Авли, на какую профессию, сколько будет он стоить, в каком общежитии будет жить. Вся её следующая жизнь была расписана по минутам, и в ней не было места диким мальчишкам с угольными глазами. — Авли, какое чудесное платье! — Да, Ав, невероятное! Серебристое в пол. Светилось под стробоскопами так, что отражалось на лицах всех присутствующих. Ей казалось, он на неё смотрит из другого конца зала. Ей казалось, он всегда, всегда позади. Рука Энтони лежала на талии, словно говорила: «Да, ты и вправду ничего не знаешь о любви», потому что она совсем, совсем ничего к нему не чувствовала. Но его любила мама, в отличие от Адама. Их компания дико веселилась — Авли как сейчас помнит напившуюся вдрызг Элис, напившихся их до потери сознания — некоторых прямо-таки откачивала скорая. То, как пунш ощущался слишком горьким, минутной слабостью на языке. И то, как Адам кладёт руку ей на талию. Шепчет на ухо (и так она понимает, что это он; — просто узнаёт его голос): — Потанцуем? Так опозорить её при всех. Так опозорить Энтони, который просто ошалел от такой наглости и никак не мог закрыть рот. Однако она даёт ему руку и идёт в центр зала. Каблуки будто скользят по паркету — так ощущается за ним идти. Будто лететь, пока тебя держат за кисть тюремным захватом. Его руки на её талии, его близость и парфюм заставляют Авли нервничать — она не может вымолвить ни слова. Он такой спокойный, что рядом с ним она ощущала себя излишне дёрганой, маленькой, смущённой. Она просто упёрлась взглядом ему в грудь. Она помнит, что тогда звучала та песня. «The night we met». Как они встретились — она не помнит; он просто как будто всегда был рядом. В крови, в груди, в костях. — Ты помнишь, как мир чувствовался без маски? — резко выпалила она, останавливая поток своих мыслей, лишь бы что-то спросить. Сейчас они казались совсем другими. Не кричащими друг на друга, не плюющимися болью, даже не незнакомцами, которых связывает лишь общее детство, — чем-то другим. И его взгляд тоже был новым, словно лишённым всей той гнили, которую она ощущала до. Мягким, как будто он целовал своими ресницами её образ — пробегался глазами по каждой его черте. Авли казалось, он рисовал её именно с таким взглядом. Как жаль, что именно такого его она видела так редко. И вряд ли уже увидит. Помнит, как после этой мысли ей захотелось сделать что-то безрассудное на прощание. Они ведь видятся в последний раз. Она никак не могла в это поверить. — Помню, — сказал он, глядя почему-то на её губы. Хотелось этот взгляд прерывать бесконечной болтовнёй, но она просто замерла. — Так, будто ты плывёшь под толщей воды, но тебе и не нужно дыхание. А потом он просто целует её. Его губы ощущаются мягкими, излишне нежными, даже несмотря на то, что он прикусывает её нижнюю губу, а потом, прикоснувшись языком к её языку, прикусывает её уздечку. Глубокий поцелуй — совсем неуместно в толпе подростков, где, казалось, каждый наблюдает за ними. И Авли понимает, о чем он говорил — как это, когда тебе и не нужно дыхание. Открыв глаза, она вдруг снова вспоминает это. Как это — жить без чипа. Звуки обрушиваются на неё дисгармоничной волной. Она просто смотрит в шоколадные глаза и чувствует, как волны вокруг становятся будто совсем ненужными, лишними. Как и кислород. А потом, когда Энтони бьёт его в лицо, она снова вспоминает. Крики накатывают на неё, как ледяное море. Все вокруг суетятся, Энтони как будто даже плачет, теперь уже он называет её шлюхой, а она смотрит на Адама и чувствует, как будто всё рушится. Она просто даёт ему пощёчину. А он просто стоит и терпит её так, будто заслужил. И взгляд его — как будто слишком смиренный. А потом Авли просто идёт в туалет рыдать. Она не знает, от чего плачет — от того, насколько это позорно, быть поцелованной позорным Адамом на глазах у толпы, от того, каким прекрасным мир ощущался без маски, или от того, что она больше Адама никогда не увидит. Так она запоминает выпускной — бесконечным разрушением всего, что у неё было до. И недо-прощальной пощёчиной Адаму. /// Киты умирали в лужах бензина, терроризм всё ещё оставался главной проблемой, пока Авли взрослела. Маски сменяли друг друга, пока она не остановилась на одной из самых важных — маске, полученной в двадцать три. Маске, отражающей её профессиональный выбор, социальные характеристики и даже внутреннее состояние бесконечной тоски и руин. Что само по себе странно — ведь маски созданы, чтобы делать жизнь счастливой. Авли связывала это с вирусом Адама, который он передал ей воздушно-капельным. Президенты сменяют друг друга, отчаяние идёт за отчаянием, а Авли всё ещё порой застывала в пространстве с рукой у губ, где хранилось воспоминание об их единственном поцелуе. Президенты говорят об антихрупкости, а в ней застыл один-единственный момент хрустальной вазой, к которой никого не хочется подпускать. Однажды она рассказала об этом мужу. Он с присущей только ему мягкостью положил руки ей на ключицы, и ей стало так хрупко, как слёзы, застывшие в глазах и вот-вот выброшенные вниз. — Ничего, милая. Ты же не была виновата. Наверняка он уже тогда был в банде, но ты об этом не могла знать. Его лицо показывали в телевизоре, крутили рядом с другими террористами. Видя его каждый раз, она не могла поверить своим глазам. Вот он, это же он. Адам, скручивающий ей руки. Адам, бросающий её на маты. Адам, спасающий её от камней в детстве. Адам, целующий её. И наконец — Адам в телевизоре, с припиской «Опасные террористы взорвали здание банка». Однажды её мама сказала, что он рождён сердцем наружу — такие мальчики не нужны этому миру, нуждающемуся в храбрецах, а не в отчаянных бунтарях. Порой Авли думала, что это она виновата. Порой она думала, что он самый отвратительный её сердцу человек — при воспоминании о нём она чувствовала, как чип пульсирует в такт разгоравшемуся в груди безумию. А порой она вспоминала его растерянные глаза, и ей становилось нестерпимо тоскливо, словно она потеряла нечто важное. /// Тот день начинался как обычно, и в его начале ему суждено было быть вписанным в канву повествования как самому обычному дню. Авли обходила своих больных, проверяла капельницы, читала карты, сверяла показатели жизни с нормой. В мыслях — миллион различных дел, которые нужно сделать помимо врачебных — сделать кофе, заполнить документацию, купить домой хлеба, ответить на сообщение Тома, но всё это становится неважным, когда она слышит голос, знакомый будто с рождения (и как бы он ни менялся с возрастом, она ни с чем его не перепутает): — Авли? Пациенты не называли её так. — Адам? На секунду — словно снова та маленькая девочка, не умеющая вымолвить ни слова. Она силится улыбнуться (так же надо при встрече со старыми знакомыми, верно?), но, видя, что он не улыбается, вдруг не может. Больничная палата светла и просторна, и в ней помимо Адама лежит ещё три человека, но Авли словно потерялась в пространстве, а звук, исчезнув тоже, превратился в белый шум. Как если бы заглючил компьютер — вот чем была её голова, когда она его услышала. Вот чем была она сама. — Что, не знаешь, что сказать? — рассмеялся он, закашляв. — Я… — она начала пятиться к двери. — Я… «Я просто пойду». Просто пойду. Его смех сопровождал её побег, даже когда она уже забыла о нём и о его перевязанных запястьях. /// Следующий раз, когда она его встретила, она запомнила по цветам, стоящим в вазе у него на прикроватном столике. Он читал книгу так, будто так и должно быть, и его хмурый профиль казался таким щемяще-знакомым, что её сердце пропустило один удар. Воспоминания наслаивались друг на друга, как если бы она разом их приложила к нему, как трафарет. Он — всего лишь сборник её воспоминаний, всего лишь сборник. Всего лишь тишина и боль в больничной палате. — Как ты умудрился? — спрашивает она и тут же понимает, что не имеет на это никакого морального права. Голос её к концу вопроса в такт разрушительным мыслям звучит задушенно, слабо, тускло. — Хотя это не моё дело, — бурчит. — Да почему не твоё? — тянет он. Она перевязывает его вспоротые словно пилой запястья. Его дыхание звучит близко и прерывисто, касается щеки мягко и осторожно, словно он боится дышать слишком громко. — Сам вскрыл. Всяко лучше, чем быть в тюрьме. Авли замирает, и пальцы вместе с ней — в сантиметре от его ран. Трясутся. Наконец разрешает себе посмотреть на него — изменился ли? А если да, то насколько? Да, изменился. В тёмной шевелюре появились проседи, скулы обозначились ярче, а линия рта стала ожесточеннее. Он выглядел так, будто все черты, которые были у него в детстве, юношестве, проявились ярче, обозначились чётче у него в лице. И да. Эта смесь жестокости и отчаяния всё ещё осталась в нём — он будто всегда хранил её при себе, а Авли как ищейка всегда её чуяла от него, стоило оказаться чуть ближе. Правда, теперь она звучала с подтоном усталости. Несмотря на то, что взгляд его как в детстве ни на секунду от неё не отрывался. Вглядывался в каждую её микроэмоцию, наблюдая за её смущением, словно жрал её по кусочку. — Что случилось с твоей маской? — спросила она, откладывая бинты и этим намекая на серьёзность разговора. — Знаешь, как звучит твоя улыбка? — спрашивает он, перебивая. — Как перезвоны колокольчиков. Или как пыльца феи. Будто для него это было важнее, чем все разговоры о масках вместе взятые. Может, в юности это бы её отвлекло, но сейчас нет. Она открыла рот, чтобы спросить, но не стала. Вместо этого она начала совсем другое, не чувствуя горла от горечи, связавшей язык — она вязла на языке, как и слова, которые так трудно было доставать изнутри. — Знаешь, почему я стала врачом? Однажды ты сказал про то, что благодаря чипам правительство прослушивает наши мысли, и всю жизнь до тех самых пар в университете я думала, что это так и есть. В какой-то момент я свыклась с тем, что мои мысли мне не принадлежат, но это всё ещё было самым большим шоком в моей жизни. А потом я узнала, что нет. Но маски всё равно не то, что пошло человечеству на пользу. Есть люди, которым они просто-напросто не подходят. Начинается кандидоз артерий или так называемое гниение мозга. А некоторых они просто превращают в бешеных бунтарей. Это неважно. Суть в том, что эту штуку ещё даже не придумали, как лечить. — Я об этом знал уже в шесть лет, — устало перебил он. Авли чувствует себя странно: словно он вот-вот должен схватить её за руку. Она только поэтому отводит кисть, лежащую в сантиметре от его пальцев. Он провожает это движение каким-то полупустым взглядом. — В этом совсем нет новизны. Она хочет, захлебнувшись, рассказать всё, что она об этом знала, но он просто отворачивается к стенке, давая понять, что разговор окончен. Чуть погодя, она поднимается со стула и идёт к двери. — Не забудь цветы, — вдруг остановил её голос Адама, когда она уже держала дверную ручку. — Они для тебя. Она молчит о том, что она их видела в столовой. Молчит о том, как она ненавидит его. Молчит о том, что ей до одури больно наблюдать шрам на том месте на затылке, где был раньше чип. И всё-таки не спрашивает, почему он взорвал то здание. /// Их общение строилось до одури странно. Они никогда не говорили о будничных вещах, никогда не обсуждали что-то на уровне повседневности. Все их разговоры были странными, начинались с пустого места и заканчивались же пустым, будто им нечего было обсуждать, а всё, что нуждалось в обсуждении, лежало внутри слишком глубоко — Авли чувствовала это как-то, что никак не достать изнутри. Вот и остаётся довольствоваться половинчатостями и странностями. Довольствоваться его долгим взглядом, словно прикасающемуся к этому «изнутри». Она не чувствовала такого ни рядом с мужем, ни с кем-либо ещё. Ей не давали его как пациента, но она всё равно ходила к нему каждый день, чтобы перевязать раны. — Правительство никогда не прекратит выпускать эти мерзкие штуковины, — говорит он однажды, и Авли согласно кивает головой. Вырванное из контекста, лишённое смысла. По большей части они не разговаривали — слишком это было странно и неловко. На неё косились медсёстры, она говорила, что это её друг детства, и сама не понимала, было ли это правдой. Она не спрашивала его о шрамах, больше не пыталась спрашивать о попытке самоубийства. Всё, что она сделала, — вывела его на прогулку в инвалидной коляске, когда он попросил. — Я так устал сидеть в этих стенах, — сказал он лишь, и Авли согласно кивнула, едва ли понимая причину. С ним ей всегда казалось, что она понимает недостаточно. Недостаточно глубоко в него погружается. Спустя много лет она постоянно думала, что знала его недостаточно, словно упустила всё. Вечно не допрыгивала до кульминации и по итогу осталась лишь с маленьким кусочком айсберга и его долгим взглядом вперемешку с молчанием. Везти его по больничному городку казалось самым естественным занятием на планете — он был притихшим, на удивление. Не говорил ей смущающих фраз. Всего лишь слушал опадающую листву. Как и в то первое сентября — антрацитовое небо, морось, ложащаяся на щёки, всё будто как из видеоигры. Лишь они другие. Казалось, время совсем не шло, а остановилось в них самих, изменившихся, постаревших. И снова вместе. — Здорово мы потеряли в детстве, постоянно собачась, да? — спросил он. Авли усмехнулась. — Дарю тебе эту прогулку, — полушутя отвечает она и бросает в него листиком. Неуместная маленькая подростковщина. Он ловит его и прижимает к щеке. Он не спрашивает её о муже, она не спрашивает о тех же взрывах. Она просто катает его мимо кипарисов, и оба представляют, что они на тот самом вересковом поле, а не в заключенном в бетон парке. /// Однажды она заходит в палату и видит, что его вещи уже почти собраны. — И куда ты собрался? Он молчит так, будто она и ответа недостойна. Медлит, кладя в рюкзак забинтованной рукой сложенную футболку. Становится трудно дышать, когда он не отвечает, поэтому Авли просто выпаливает на выдохе: — И это твоя благодарность за всё, что я для тебя сделала? И в этом было так много обиды маленькой девочки, но Авли скрывала, скрывала, как слёзы, которым никак нельзя было пролиться из глаз. — Благодарность? — спрашивает он едко, и диафрагма начинает больно давить на внутренности. Ей никак не вдохнуть. — За что благодарность? — Твоё лечение не закончено. Он вдруг смеётся кольчато-зубчато, смех почти лающий из-за бесконечных сигарет. И поднимает вверх руки, покрытые бинтами как клеймом. — А похоже, что я хотел излечиться? — Нет, нет, — трясёт головой Авли. «Только не это». Они ни разу не говорили об этих ранах, как если бы это самая опасная тема, словно заминированное поле. И сейчас они вставали на мину. Ей хотелось закрыть уши, как ребёнку, лишь бы не слышать его слов. До этого у неё превосходно получалось отрицать реальность, а сейчас она просто упала ей на голову с грохотом. — Очнись, Авли, ты не в детстве, где мама построит для тебя розовый домик, — говорит он, и она слушает, как кролик перед удавом — ни спрятаться, ни сбежать. Его глаза злые, угольно-чёрные, как в детстве — казалось, что он какое-то безумное цыганское отродье. — Не у всех всё так прекрасно, как у тебя. Не все могут позволить себе психотерапевта, к которому ты ходишь за огромные деньги. Не все изначально выиграли в лотерею, получив идеальную маску. Да чёрт, не все выиграли в генетическую лотерею, чтобы получить мозг, который не отрицает эти чертовы маски! — Она изначально тебе не подошла? — Да очнись ты, чёрт! — он с отчаянием рвёт на голове волосы, а потом подходит и трясёт её за плечи. Слёзы всё-таки текут по щекам. — Ты думаешь, я бы вёл себя так, будь на мне работающая маска? Ты такая глупая, Авли, такая глупая. Она закрывает глаза. Делает глубокий вдох. — Тебе нельзя уходить. Лечение ещё не окончено. И тема закрыта. — Ты мне даже не врач. Она вспоминает его слова, что это будто идти чужими следами по снегу — так ощущается жить под маской. У тебя уже есть законы, паттерны, кем-то за тебя выбранная дорожка, а потому тебе в три раза проще. Но у него не было никаких следов изначально. Вот и получилась кривая тропинка. Он смотрит, будто соглашается с её мыслями — глаза, в которых полностью отсутствует свет, только лишь пустота. И немая просьба, которую она предпочитает всё так же игнорировать. Какая-то часть Авли хочет протянуть ему руку, спасти его, сделать хоть что-то — и эта та самая Авли, которую он спасал от детей, от собак в детстве, которую пусть и называл глупой, плаксой, но которую всегда держал за руку, перебегая через дорогу. Но она больше не та Авли. Новая, взрослая Авли закрывает дверь с тем же намерением запереть это в дальний ящик памяти с подписью «я что-нибудь придумаю». А пока она совсем не знает, что делать. /// Это как говорить волне: «Прости меня», — всё равно нахлынет. «Убей меня, убей меня, убей меня», — светилось в каждом его взгляде, и Авли просто не знала, что с этим делать. Досчитать до десяти, чтобы исчезло, разве что только. Она начала его избегать. Сказала главврачу, чтобы следили за ним тщательнее — вроде стали следить. Краем глаза, проходя мимо его палаты, она замечала, что он всё там же. Смотрит телевизор, где через каждую минуту во время рекламы крутят его лицо с припиской «Опасные террористы, будьте осторожнее». Иногда она видела, как он лежал лицом в ладонях. И всё равно не заходила. С Томом дела становились всё хуже. К маскам не всегда выдаются инструкции, как взаимодействовать с реальными чувствами, особенно когда они противоречат всему происходящему. Все вокруг говорили, какая они чудесная пара. А Авли, приходя домой, хотела всё так же сбежать — как и с работы. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивала её психотерапевт, а всё, что она могла ответить, это «Не знаю». Когда ты всю жизнь идёшь чужими следами, становится невыносимо трудно осознать, были ли твои следы в принципе, шёл ли ты вообще, существуешь ли вообще ты. — Я чувствую себя потерянной, — говорит она, и психотерапевт улыбается. Говорит: «Это нормально». «Замечательно», — говорит. «Это первый шаг к признанию проблемы», — говорит. Авли даже не знала, в чем проблема. Кукурузный сок на работе чертовски горчил. В колонках звучала та песня. «The night we met». И всегда, когда случались такие напоминания о прошлом, Авли просто замирала в моменте, желая остаться маленькой точкой в прошлом. Задержать в себе звук этой песни, лишь бы на подольше оно осталось с ней. Адам с другого конца больничной столовой смотрит на неё, будто тоже помнит, какому моменту принадлежит эта песня. «Только не подходи ко мне, только не подходи ко мне», — думает Авли, и конечно же, он именно в этот момент встаёт с места и идёт к ней. Она начинает дёргаться и елозить на стуле, как будто ей пятнадцать лет. — Ты знаешь, что привели нового человека со сломанным чипом? — спрашивает он, садясь за её столик. — Точно такие же симптомы — агрессия, суицидальные мотивы. Почему ты не расскажешь всем про то, что узнала за время своего исследования? Глаза — те же осколки. Осколочные мальчики ранят глубоко — почти забытая мысль снова всплывает в голове. Глаза — те же осколки, которые проникают прямо вглубь этого её «я не знаю», чтобы достать, ранить, препарировать. — Почему я должна это делать? — спрашивает, будто оправдывается. Он ударяет кулаком по столу. Она старается не смотреть на почти зажившие раны на запястьях. — Почему ты должна это делать? Мне всё тебе объяснять, Ав? Потому что этим ты спасешь жизни других людей? Потому что так будет правильно? Хоть раз сделать что-то смелое и правильное, раз на другое ты не способна. Перед глазами — кадры того момента, как кошмарный сон. — Я прошу тебя об одном. Может, у тебя будет какое-нибудь снотворное, или… — Адам, ты сошёл с ума! Она долго молчит, боясь признаться, что она совсем не тот герой, которым он хочет её сделать. Едва ли ей хватит смелости на всю страну заявить о том, что чипы превращают людей во что-то непонятное, страшное, искалеченное душевно и физически. Как маски разделяют детей. Она смотрит на него и думает, как сложилась бы их судьба, если бы не маски. Были бы они друзьями. Может, они бы поженились? Может, они бы жили по соседству, как их родители, и ничего из этого кошмара не было бы. Но перед глазами пробегает тот самый день, где они бегут от этих детей, а он затыкает ей уши, чтобы она не слышала о масках. — Почему ты меня преследуешь? — просто устало спрашивает она, имея в виду далеко не этот самый момент. Он снова лающе хохочет. — Какая же ты глупая, Авли! И глаза — острые-острые. Полные горечи, злобы, обиды. — Так почему? — спрашивает она снова, на этот раз с какой-то беспомощной интонацией. — Если бы ты попросила, Ав, я бы спрыгнул ради тебя с крыши. Она не верит свои ушам. Но не успевает она и рта закрыть, как он берёт свой поднос и просто уходит. Снова уходит. /// От прощаний зудит где-то под рёбрами невыразимым предчувствием «ничего». Поэтому Авли не прощается с ним. Поэтому она не делает ничего из того, что обычно делают в таких ситуациях в фильмах — дал человеку лошадиную дозу транквилизатора и качаешь его на руках, чувствуя, как из него выкачивается жизнь, а ты просто плачешь, ничего не умея с этим поделать. С каждым днём ему становилось всё хуже — голова болела почти каждый день. Снимки показывали всё больше растущую на месте бывшего чипа опухоль. Шансов оставалось всё меньше. — Мы ещё можем что-то сделать, — утешала она его, а сама прятала за спину снимки. От прощаний зудит где-то под рёбрами невыразимым предчувствием «ничего». Поэтому когда она даёт ему запить таблетку, она говорит, что это всего лишь обезболивающее. — Тебе станет легче, — говорит она, пока он запивает таблетки. — Тебе станет легче, — говорит она, пока его глаза наполняются сонливостью, а движения становятся грузнее и тяжелее. — Почему ты плачешь, Ав? — недоумённо спрашивает он, и сейчас он непривычно, топлёно нежен, как никогда до (действие снотворного — пробудился ли в нём настоящий он? Она никогда не узнает, кто из них теперь настоящий). Он утирает пальцами её слёзы, чего бы без таблеток себе тоже не позволил бы. — Потому что я такая трусиха, Адам, — ревёт она, утыкаясь ему в плечо. Коллеги скажут ей спасибо за то, что она не стала публиковать результаты исследования, ведь никого из них не выгонят с работы. Адам всё более слабеющей рукой гладит её по голове. — Ну же, девочка, ну же, — шепчет он, целуя её в макушку. — Спасибо, Авли. — Ну же, девочка, ну же, — целует её слёзы. — Расскажи, как они пытались тебя обуздать, Авли, и как у них не получилось, — говорит он, откашливая смесь никотина и больничной еды. И Авли говорит. Адам — как волны, которых она тоже боялась. Жизнь без маски ощущалась, как он. И Авли говорит. А потом, аккуратно закрывая ему веки, поёт колыбельную, которую он ей пел на тех перилах в его огромном доме.