Знать наверняка

Сянь Тянь Да Фэйцзи его бесил. Дико раздражал своим существованием, своей писаниной, которую хотелось окрестить бредом сумасшедшего озабоченного, но всё же хотелось продолжать читать, будто она была каким-то сортом наркотика. Наркотика, ко всему прочему, дешманского. Но каким бы дерьмовым этот наркотик ни был, слезть с него было непросто. Шэнь Юань продолжал читать и плеваться кислотой, со всех сторон покрывая матом автора, его отвратительную возмутительную работу и самую малость свою жизнь, которая привела его к такому исходу. Во всем этом был виноват чёртов Сянь Тянь Да Фэйцзи. Вообще, не то чтобы Шэнь Цинцю — имя до смешного быстро прижилось в его голове — сильно жаловался на свою новую жизнь. На самом деле его всё более-менее устраивало. Возможно, его даже устраивала маленькая бомба замедленного действия, радостно бегающая под окнами с криками “Учитель!”. Даже в этом недоразумении можно было увидеть что-то хорошее, такое светло-детское, что у старика Цинцю кололо в груди от умиления. Но Сянь Тянь Да Фэйцзи его бесил до мозга костей. В том, чтобы поносить несносного автора, Цинцю находил отдушину. Всё равно он никогда не встретится с человеком, по чьей вине пришлось оказаться в такой дурацкой ситуации. Было очень легко ругать Самолёта, виня его во всех смертных грехах, пока вышеупомянутый господин не ворвался в насколько возможно тихую и размеренную жизнь Цинцю. Шэнь Цинцю не сразу понял, что его сейчас не переклинило, что это не глюк системы, не фантазия его больного и уставшего мозга, а автор всея этого мира собственной персоной. Самолёт был до смешного суетливым и расслабленным, шумным и тихим, неорганизованным и организованным одновременно. Полным противоречий. Это бесило в нём ещё больше. А ещё он был слишком самоуверенным, — возможно, это было напускным, Цинцю не вдавался в подробности чужого поведения настолько глубоко — слишком разговорчивым и очень не к месту дружелюбным. Максимально не к месту. У Цинцю шли мурашки по коже от этого типа. Но каким бы несносным в жизни ни был гордо самопровозглашенный братец Самолёт, всё было лучше, чем его отвратительная новелла, в которой им предстояло коротать свои жизни. Странным было то, как Самолёт — “Шан Цинхуа,” — мысленно поправлял себя Шэнь Цинцю — почти без раздумий вызвался помочь ему найти тупой цветок, названия которого он даже толком не помнил. Странным было, что он вообще продолжал клеиться к Цинцю, прекрасно понимая, кто он такой и кем он был. Но это, кажется, идиота-автора ничуть не смущало. Бесконечное копошение рядом как-то сгладило впечатление о себе. Шан Цинхуа начал просто раздражать. Периферийно. Уже не прям бесить, но ещё не успокаивать. Возможно из-за того, что Самолёт был тем ещё хитрожопым ублюдком. Каким-то же образом он ещё был жив. — Ну, знаешь, братец Огурец, — как-то раз сказал ему Шан Цинхуа, набивая рот тыквенными семечками, — не все рождаются, или перерождаются, с золотой ложкой во рту, так что надо уметь вертеться. Он говорил это беззаботно и, наверное, без задних мыслей, потому что этот чёртов идиот не создавал впечатление человека, умеющего думать своей башкой, хотя он определённо умел, чем выводил из себя Шэнь Цинцю. Если в понимании этого достопочтенного “вертеться” означало одновременно являться главой пика Аньдин, правой рукой какой-то там важной демонический шишки — Цинхуа всегда нервно смеялся при упоминании имени Мобэя — и всё ещё быть способным функционировать, периодически занимаясь всякой фигнёй с Цинцю, а также прочая прочая прочая, то Шэнь Цинцю не понимал в этой жизни ничего. Непонимание раздражало. Цинхуа жевал свои тыквенные семечки, одновременно о чём-то увлеченно щебеча. Жевал семечки, разбрасываясь скорлупой. И это в его святая святых — хижине на Цинцзине. Нет, стуча веером по пустой башке Шан Цинхуа, Цинцю думал, что Самолёт бесил его знатно. Но возможно, у него было чуть больше сил, чтобы попытаться понять этого человека. *** Шэнь Цинцю редко покидал пик, чтобы наведаться к кому-то. Обычно он был тем, к кому прилетали, но на этой неделе всё шло не так, как ему хотелось. Уже на подлёте к Аньдину, Цинцю слышались чьи-то крики и звуки суетной беготни. Наверное, для Аньдина это было нормальным, но у Цинцю, привыкшего к спокойствию и тишине Цинцзина, начала ныть голова. Ему нужно было всего лишь передать Шан Цинхуа несколько личных распоряжений от Юэ Цинъюаня – глава попросил обязательно лично в руки – и смотаться отсюда как можно скорее. Возможно, ему стоило выбрать другой день, чтобы наведаться на этот пик, потому что адепты, которых он видел на своем пути, бежали куда-то, стремглав, абсолютно не обращая на бедного заклинателя никакого внимания. Причём перемещались все настолько хаотично, нося что-то в руках и крича друг на друга, что голова Цинцю закружилась от мельтешения людей. А ему ещё предстояло где-то в этом безумии найти Цинхуа. Иногда он жалел, что в этом мире не было мобильных телефонов и электронной почты, они бы решили все эти проблемы за секунду. Мысленно снова проклиная Сянь Тянь Да Фэйцзи за написание этой отвратительной новеллы, Цинцю таки добрался до небольшой площади посреди пика, на которой вся суета будто стократно увеличилась. Но хотя бы здесь он услышал голос Цинхуа, кричащего что-то недалеко от него самого. Продираться через толпу Цинцю решил самым наглым образом из возможных — напролом. Такого Шан Цинхуа он видел впервые. Кричащего что-то своим адептам, выдавая каждому распоряжения, указывая руками в нужные стороны, указывая на ящики позади себя. Со сведёнными к переносице бровями и таким серьезным видом, что даже посмеяться над ним ощущалось каким-то кощунством. Адепты подбегали к нему, получали распоряжения в нескольких фразах и убегали, забирая какие-то бумаги и ящики. Адепты приносили коробки, свитки, корзины, которые Цинхуа оглядывал буквально за две секунды и распоряжался которыми за ещё три. Не переставая кричать — в этом крике не было ни злости, ни гнева, видимо, это был единственный способ здесь быть услышанным — он что-то писал в своих свитках, оставляя угольный карандаш за ухом, ни на секунду, кажется, не отвлекаясь от процесса. Это был не балагур и тунеядец Цинхуа, это был глава пика Аньдин, находящийся на своем месте, складно командующий оравой детей, подростков и взрослых. Хоть все здесь и бегали как попало и кричали друг на друга, Цинцю внезапно понял, что ни разу за время нахождения здесь не видел, чтобы кто-то споткнулся, упал или столкнулся друг с другом. Все торопились, но никаких проблем друг другу не создавали. Все выполняли свои обязанности и поручения. И Цинхуа в центре всего этого ощущался донельзя правильным. У Шэнь Цинцю кольнуло в груди. Похоже, братец Самолёт случайно открылся ему с новой стороны. Абсолютно неожиданно и даже как-то некстати. Цинцю привык рисовать в голове образ чересчур энергичного и дурашливого простачка. А этот человек оказался ещё и внезапно действительно хорошим главой пика. Такой образ шёл вразрез со всем, что Цинцю успел себе надумать о Шан Цинхуа. Такие мысли приводили к ещё большей головной боли. Но поручение от Юэ Цинъюаня нужно было выполнить, так что Цинцю уверенным и гордым шагом, хотя на него всё равно никто не обращал внимания, направился к что-то активно записывающему Шан Цинхуа, достав из рукава все те свитки, которые ему с серьёзным видом всунул Цинъюань. Цинхуа его тоже не заметил, увлечённый выдачей инструкций по тому, куда девать мешки с рисом нового урожая. Но Цинцю несколько раз громко кашлянул и даже вежливо дождался, пока адепты с рисом не отправятся по своим делам, после чего наглейшим образом схватил Цинхуа за предплечье, пробубнив что-то про бумаги от главы Цанцюна, всунул ему эти несчастные свитки и был таков. Цинхуа, по видимому, его узнал, так что свитки взял – даже не уронил своими руками-крюками, – но в ответ ничего не сказал. Выражения его лица Цинцю не видел, покидая пик на мече настолько быстро, насколько ему позволяла совесть. Возможно, это был первый день в жизни Шэнь Юаня, когда мысли о братце Самолёте не раздражали его. А через несколько дней от Юэ Цинъюаня Цинцю узнал, что нужные бумаги никто так и не передал. По крайней мере Шан Цинхуа заявил, что их у него действительно не было. Тогда Шэнь Юаню пришлось извиняться и за себя и за непутёвого братца. Цинъюань мягко покачал головой, кажется, ничуть не расстроившись – он всегда как-то слишком мягко относился к проступкам Шэнь Цзю – и сказал, что ничего, но было бы лучше, если бы те бумаги нашлись. Эти чёртовы бумаги оказались в другом рукаве, что со злостью обнаружил Цинцю, прибыв на свой пик, так что он понёсся на Аньдин сломя голову, лишь бы быстрее высказать брату Самолёту, как тот его бесит, какой он невозможный и безответственный дурачина. Но если в процессе полёта Цинцю ещё удавалось поддерживать в себе злость и раздражение на Цинхуа, то приземлившись на пик, эмоции начали потихоньку утихать. На Аньдине не было ни души. Так показалось Цинцю на первый взгляд. В сравнении с кишащим жизнью пиком пару дней назад, представшая перед ним картина выглядела почти ненастоящей. Насколько он мог видеть всю площадь пика с его незамысловатыми строениями, людей почти не было, а из тех, кто был, лишь парочка младших адептов, подметали дорожки. Заклинатель обнаружил, что таким пик Аньдин выглядел почти умиротворяюще. Куда идти Цинцю не имел понятия, так что не нашёл ничего лучше, как спросить у первого попавшегося мальчишки. Тот посмотрел на него большими уставшими глазами – не так должны дети его возраста выглядеть – и указал на дорогу, ведущую куда-то влево от основной площади, пропищав что-то о том, что главу пика сейчас лучше не беспокоить. Цинцю на это похлопал мальчика по голове, выудив из рукавов конфету в благодарность за помощь, и направился в указанном направлении. Домик главы выглядел весьма непримечательно, Шэнь Цинцю и не узнал бы его, если бы не табличка с надписью над дверью. Это строение ничем не отличалось от десятков других, что Цинцю успел увидеть на пике, разве что несколько изящных воздушных колокольчиков висело на входе. Они совсем тихонько прозвенели, когда Цинцю вошёл внутрь. Если бы он не напрягал слух, то мог бы и не услышать их переливчатого звона. Но Шан Цинхуа тотчас, не поднимая головы, закричал на вторженца: — Мало работы вам дал, чтобы по пику шастали?! Если все склады вместе взятые не горят, то выметайтесь отсюда сейчас же! Сказал же, что сегодня не беспокоить. Всё это он произнёс заученной мантрой, не отвлекаясь от бумаг, в которые был погружен. Шэнь Цинцю чуть сам не вылетел из помещения, оставив внутри свои сапоги. Но не столько от угрозы от Цинхуа, сколько от его вида, хотя скорее вида комнаты. Слишком часто взгляд на этого недостойного повергал Цинцю в шок за эти дни. Это явно должно было быть дурным знаком. Глава Аньдина сидел за низким столом у окна, ну, судя по звуку, по крайней мере. Цинцю почти не разбирал никого и ничего за кипами бумаг, корзинами со свитками и книжными полками, заполнившими всё пространство большой комнаты. Он даже и представить не мог, сколько всего проходит через загребущие хомячьи лапы Цинхуа. А теперь вот мог. И визуализировал это наилучшим образом. Он тихонько подошёл к столу, за которым Цинхуа сидел и взглянул на приятеля. Тот сидел над бумагами, сгорбившись и подперев голову рукой. Из одежды на нём были только нижние одеяния с закатанными рукавами, а волосы были натуго затянуты в пучок. На столе в полнейшем беспорядке лежали бумаги и свитки. Цинхуа что-то сосредоточенно писал своим маленьким, почти печатным почерком. Цинцю думал, что уже успел насмотреться на рабочую сторону Самолёта, но оказалось, что их было больше одной. И вот этот более домашний, но такой сосредоточенный Цинхуа, вызывал в разуме Цинцю какие-то новые мысли, которые придется действительно осмыслять, а не приписывать к образу раздражающего писаки. Шан Цинхуа тяжело выдохнул и отложил кисть. Цинцю впервые слышал такой усталый вздох от кого-либо, кто не был Юэ Цинъюанем, так что ему даже стало самую малость жаль собрата по несчастью. — Ну, что стряслось опять? — устало массируя руками виски спросил Шан Цинхуа, всё также не поднимая на Шэнь Цинцю взгляд. — Не знал, что у тебя тут так уныло, — вместо приветствия выдал Шэнь Юань. Цинхуа вместо ответа резко вскинул голову и медленно моргнул пару раз. Потом потёр кулаками глаза и снова несколько раз моргнул своими пушистыми ресницами. Его взгляд выражал полное недоумение. Цинцю заметил под глазами друга глубоко залёгшие тени. — И как давно ты тут сидишь в одиночестве? — скрыл Цинцю беспокойство за раздражённым тоном голоса. — Я-э, — протянул Цинхуа и ущипнул себя за руку, на что Цинцю скептически вскинул бровь. — Блин, братец Огурец, прости… Правда ты что ли? — Нет, Санта-Клаус, пришёл за твоим Рождественским письмом. А кто ещё это может быть, придурок? — А-а, — ещё раз протянул Цинхуа, заметно расслабив плечи, — а-то я уже подумал, что снова глюки поймал. Слава богу, это всего лишь ты. И пока Цинцю не дали достаточно времени, чтобы осмыслить сказанное, Цинхуа спросил зачем тот пришёл, и все мысли вылетели из головы Шэнь Юаня. — Тут такое дело… Помнишь, я тебе недавно принес какие-то бумаги? — А, так это реально был ты?! — выпалил Цинхуа, вскинув руки, — Ты меня так удивил своим появлением, братан! Я там чуть от удивления язык не проглотил, подумал на секунду, что мне кажется. Понимаешь, у нас на этой неделе ревизия проходит. Дело щепетильное, важное, тут каждая секунда на счету и это даже не шутка! У меня где-то был свиток, — Цинхуа повернулся вокруг и выудил из бардака на своем столе толстенный сверток, — вот тут всё-ё записано. Но эт не важно, короче, дел было невпроворот, а щас я вот, считай, на финишной прямой. Осталась всего лишь всю документацию перебрать, что-то в архив отправить, что-то на будущий год оставить, а остатки — в пекло, ха-ха! Ну и неделька. Цинцю слушал это внимательно, разглядывая то, каким бледным выглядел Шан Цинхуа, и как у него под глазами собираются морщинки, когда он излишне ярко улыбался и кривил лицо. У него всегда были такие тонкие запястья? Кажется, у заклинателя его уровня руки не должны быть такими сухими и тощими. – Эй? Братан, ты вообще тут? – Цинхуа пару раз щёлкнул перед носом Цинцю, привлекая внимание, – Ты там чёт про бумаги спрашивал. Подожди секунду, я найду. Цинцю и опомниться не успел, как Цинхуа подорвался с места и буквально нырнул в это бумажное море. А через секунду вынырнул оттуда с корзиной в руках и вернулся к столу. С минуту покопавшись в корзине, тот выудил из неё немного помятые листы. — Если честно, я так и не понял, зачем мне нужны были страницы из учебников для младших адептов, — задумчиво протянул он, разглядывая бумаги, — может, я и не самый сильный из заклинателей, но это уже как-то слишком. И чтобы Юэ Цинъюань попросил их передать... Это какая-то тупая шутка от тебя, а я думал, что ты у нас интеллигент. А вообще мало мне по жизни нагоняев от всех подряд, так ещё и от главы не хватало мне для счастливой жизни. За что ты так, братец Огурец? Я же… – Да блин, помолчи хоть секунду, – достав веер устало вздохнул Шэнь Юань. Цинхуа замолчал и вопросительно уставился на Цинцю. – Спасибо. Э-э, эти бумаги. Неудобно вышло, и правда. Вот те, которые тебе нужно было передать, – Цинцю протянул ему действительно нужные свитки, на которых стояла печать Цанцюна, так что он был уверен, что не ошибся во второй раз, – А старые отдай-ка лучше мне обратно. Цинхуа шустро схватил новый пергамент, сломав печать. Улыбка растянулась на его лице. – Ну спасибо, дружище, будь у меня это три дня назад, возможно, этому недостойному и не влетело бы, и возможно у парочки адептов не случился нервный тик от недостатков на складах, ха-ха! Судя по виду, нервный тик готов был настигнуть уже самого Шан Цинхуа, но тот лишь смеялся легко и тихо – похожим переливом звенели колокольчики на входе – и выглядел так, словно сейчас упадёт в обморок прямо на свои обожаемые бумажки. Цинцю много всего повидал на своём веку, но почему-то именно вид презренного Сянь Тянь Да Фэйцзи вызывал у него в груди какое-то тёплое, внезапно почти нежное чувство. Он принялся усиленно обмахиваться веером, чтобы прогнать это чувство, но никак не получалось. – Что-то ты нервный, – бестактно заметил Цинхуа. – Не переживай из-за бумаг, щас я подсуечусь, и будет всё чикибамбони. – Это ты какой-то слишком спокойный для человека, обложенного делами со всех сторон, – надувшись, ответил Цинцю. Вид заваленного помещения действовал на него угнетающе. Самолёт в ответ беспокойно начал оглядываться по сторонам, будто в страхе наткнуться на что-то или кого-то, даже под стол заглянул, а потом поднял непонимающий взгляд на товарища. – Про какие дела ты говоришь сейчас? Неужели, я про что-то забыл… – В смысле? Ты сейчас буквально сидишь посреди огроменного кабинета, заваленного всяким барахлом и бумагами, и тебе хватает совести удивляться? – Цинцю абстрактно махнул рукой с веером, кажется, позади него упала какая-то кипа бумаг. Цинхуа устало вздохнул и потёр пальцами переносицу. – Это, как ты выразился, барахло, уже рассортировано и готово к переезду в архивы и библиотеки, ну, по крайней мере было готово, – он отсутствующим взглядом покосился на бумаги, разбросанные на полу. – Но знаешь, обычно никто эти бумажные волокиты делом не называет. Я и сам как-то отвык, хах… — Я конечно знал, что у тебя вместо мозгов желе, но если то, что ты тут делаешь — это не дело, то я не глава Цинцзина, — от возмущения Цинцю вскинул руки. — Ты чего, поддержать меня решил? — хихикнул Цинхуа. Ну да, он же научился различать во всём гневном потоке из гнилого рта Шэнь Юаня настоящий смысл сказанного. Когда только успел? — Ещё чего? Делать мне больше нечего, — хмыкнул в ответ Цинцю, скрестив руки на груди, но, тем не менее, никуда не пошёл. Он покосился на бумаги, разлетевшиеся по полу и поднял одну, поднося к лицу. Всё было исписано аккуратным почерком Цинхуа. Какая-то ведомость, Цинцю видел списки чего-то, инструкции и отчёты, постепенно поднимая с пола и другие бумаги. Иероглифы вились цепочкой, сливались в один и танцевали в затейливом хороводе. Интересно, что почти все эти пергаменты были исписаны именно Шан Цинхуа. — Я думал, что ты можешь только тыкать по клавишам, набирая свои пошлые тексты. А ты, оказывается, и такое умеешь. — Ну сколько тебе повторять, — Цинхуа как-то устало по-доброму улыбнулся, и у Цинцю мурашки по спине пробежали, — вся моя жизнь не “Путём гордого бессмертного демона” едина была. — Но ты писал эту херь в таких масштабах! — упоминание “ПГБД” для Шэнь Юаня всегда было сродни красной тряпки для быка: он заводится с пол оборота и разгонялся до состояния бешенства за две с половиной секунды. — Если мог, то писал бы что-нибудь достойнее этого! — А я писал, — отчуждённо ответил Шан Цинхуа, вертя в руке кисть. — И прежде, чем ты найдёшь остроумный ответ на это внезапное откровение: да, это правда были хорошие работы: критики в полном восторге, даже парочка издателей чуть было не заинтересовалась. Но знаешь что? Читателям это не всралось. А идеями и чаяниями не прокормиться. Так что как бы меня ни корёжило, но кушать хотелось больше. А знаешь, что нравится аудиториям? Жесть, кровяка, тупая романтика и абсолютно все те клише, за которые ты прямо сейчас готов меня голыми руками придушить. Так что не гони на этого недостойного за то, на что он поддался зову переменчивой толпы. Наверное, это была самая долгая осмысленная речь, которую Шэнь Юань слышал от Сян Тянь Да Фэйцзи. Шан Цинхуа постоянно болтал о чём-то и почти никогда — о чём-то действительно важном. А сейчас выдал целую тираду о своём прошлом. Ему нужно было время, чтобы обработать всю полученную информацию. — Ну и лучше, конечно, писать сотни бездушных отчётов, чем одну бесконечную новеллу, — закончил свою мысль Цинхуа и снова взялся за кисть. — Если у тебя всё, то я рад бы ещё поболтать, но мне тут ещё целую кучу всего заполнять, так что залетай как-нибудь на другой неделе. Спасибо за бумаги, свидимся ещё. Так Шан Цинхуа на удивление мягко и быстро завершил их маленький диалог, пока тот не перерос в драку. Цинцю было нечего сказать, так что он попрощался и тихонько вышел из помещения. Звона ветряных колокольчиков он даже не услышал. Голова адски разболелась, кровь в висках разбушевалась, а сердце бешено застучало. Шэнь Цинцю чувствовал себя не в своей тарелке, находясь здесь. Стоило быстрее возвращаться на Цинцзин и обдумать всё. *** Сянь Тянь Да Фэйцзи был неплохим человеком. По крайней мере Шэнь Цинцю теперь думал именно так. Жизнь распорядилась его мнением самостоятельно, перевернув всё с ног на голову. И теперь любое взаимодействие с Шан Цинхуа в глазах Цинцю не сводилось к простой и глупой мысли “Как же ты меня бесишь, придурошный”. Теперь набор мыслей Цинцю представлял собой сложный и даже почти многогранный механизм. Шан Цинхуа был бездельником лишь потому, что безделье он мог себе позволить лишь в компании Цинцю. В остальное же время он занимался бесконечным потоком жалоб, поручений и работ на пике Аньдин и в царстве демонов. Шан Цинхуа был балагуром и отпускал тупые шуточки лишь по той причине, что во всё остальное время представлял из себя если не саму серьёзность, то хотя бы её подобие, старательно строя из себя достойного главу пика и надёжного шпиона. Шан Цинхуа улыбался, шептал заговорщически и смеялся, чем-то напоминая подсолнух, ныл о всяких мелочах и искренне интересовался здоровьем Цинцю лишь оттого, что только в такие моменты позволял себе быть до невозможности искренним. Скорее всего, если бы не Шэнь Юань рядом, то он бы никогда так и не показал эту дурашливую часть себя. Возможно, если бы не Шэнь Юань, то он бы и остался навсегда автором-неудачником, продавшим свой талант, и главой самого неуважаемого пика, попираемого всеми, кому не лень. Шан Цинхуа абсолютно точно раздражал Шэнь Цинцю временами. Но теперь это раздражение напоминало летний ветерок: оно возникало и столь же быстро улетало куда-то ещё. Цинцю уже не мог по-настоящему злиться, смотря не на радостного братца Самолёта, а на уставшего, с тоненькими белыми запястьями, шмыгающим носом и темными кругами под глазами, Шан Цинхуа. Шэнь Цинцю знал Цинхуа как облупленного, и Шан Цинхуа его ничуть не бесил. Цинхуа освещал собой всё пространство, когда не боялся быть замеченным, Цинхуа проявлял чудеса чуткости, когда к его мнению прислушивались, Цинхуа мастерски распоряжался тем, что имел и вёл дела на пике Аньдин в одиночку. Цинхуа был большим, чем просто идиотом-писакой. Шэнь Цинцю не сразу понял этого. Но он был рад, что истина всё же добралась до него, пробившись через стену его твердолобости. Шэнь Цинцю видел в Цинхуа надёжного товарища, верного друга, он восхищался этим человеком и тем, что он делал сейчас — по крайней мере, работа Самолёта действительно приносила пользу. Шэнь Цинцю чувствовал к Цинхуа что-то нежное и неуловимое. Возможно, вызванное тем, что в этом мире никто не понимал его так хорошо. Но никто и не мог понять самого Цинцю. Никто, кроме одного человека. Шэнь Цинцю нашёл в Шан Цинхуа своего человека. А Цинхуа нашёл в Цинцю своего. Сянь Тянь Да Фэйцзи уже больше не бесил и не раздражал. И эти мысли никогда уже не беспокоили Шэнь Юаня.