Светлячок

Если бы было возможно, он бы не выбирался отсюда никогда. Жаль, что всё имеет свойство заканчиваться. Им уже объявили, что это последний круг. Чонгук купил бессрочный абонемент на один вечер, позволявший им кататься на колесе до самого закрытия. Это, наверное, был уже их десятый круг, не меньше, но каждый раз, когда кабинка оказывалась наверху, Тэхён едва не пищал, прижимаясь носом к прозрачной стенке, круглыми от восторга глазами разглядывая открывающийся внизу вид. А Чонгук не мог отвести от него взгляда, внутренне ликуя, что ему удалось его порадовать. В маленькой руке была зажата палочка с накрученным на ней клубком сахарной ваты, о которой омега, кажется, совсем позабыл. — Интересно, отсюда видно мой дом? — Тэхён, наконец, оборачивается, глаза блестят в полумраке, губы тянутся в счастливой улыбке, и Чонгук задыхается от переполнявшего его чувства умиления. — Если знать, в какой стороне он находится, то, возможно. Но мы слишком далеко сейчас оттуда. — Ох. — Тэхён, наконец, вспоминает о лакомстве, отрывая от ваты кусочек, и протягивает его Чонгуку. Тот, уже не задумываясь, подхватывает его губами, будто случайно слизнув с пальца липкую сладость. А омега смотрит на палец, как будто видит его впервые, и скорее машинально тянет его в рот, облизнув его кончик языком, а потом их взгляды пересекаются. А Чонгук задерживает дыхание. Господи Боже… Стиснув челюсть, отвернулся. Нужно отвлечься. Но вид на ночной город, который всегда восхищал совсем сейчас не интересовал. Он не увидел, как расстроенно опустились уголки чужих губ. На самом деле, Чонгук весь сегодняшний вечер думал, почему он не может отпустить себя? Сделать навстречу шаг. Может, он слишком заморачивается? Но страшно. Страшно напугать, страшно, если он подумает, что нужен ему лишь для этого. А ведь это не так! Нет, конечно, он не железный. И уж точно не монах. Но хочется уже хотя бы просто обнять. Просто прижать к себе. Просто попробовать, наконец, на самом ли деле эти губы такие нежные, какими кажутся. Будь на месте Тэхёна любой другой омега, то уже бы… И тут же злится сам на себя, потому что не хочет он никакого другого омегу. И сравнивать его с кем-то не хочет! — Нам уже нужно выходить, — бормочет Чонгук. И встречается с растерянным взглядом лишь тогда, когда подаёт руку, чтобы помочь спуститься. Они шли по дорожке, освещённой фонарями, Тэхён опустил голову, глядя себе под ноги. А Чонгук нервно теребил свои пальцы. Всё таки, наверное, напугал. Он ведь понимал, что Тэхён — это не те знакомые ему омеги, с которыми не нужно задумываться, как себя вести. Услышав очередной тяжёлый вздох Чонгук не выдержал. Остановился с желанием реабилитироваться хоть как-нибудь. Заметивший это омега остановился тоже, глядя вопросительно. — Тэхён, я… — Мысли путаются, озвучить хоть что-то кажется непосильной задачей. — Извини меня, — наконец, выдаёт он. Несколько секунд молчания, в глазах непонимание. — За что? — Я… — Чёрт, почему всё так сложно? Чонгук зачёсывает пятернёй волосы назад, а потом видит рядом с собой скамейку, на которую и падает, нервно кусая губы. — Я больше никогда так не сделаю, обещаю тебе. — И смотрит умоляющим взглядом на омегу, который выглядит…озадаченно? — Я не должен был так делать, — говорит совсем тихо, но его слышат, потому как глаза сейчас у Тэхёна на пол лица. А потом он подходит ближе, останавливаясь в шаге. — Значит, это не я что-то сделал не так? — голос дрогнул, а у Чонгука в голове настоящий кавардак. — Ты? Ты сделал? — Почему ему сейчас кажется, что всё это похоже на какую-то театральную сценку, где актёры плохо выучили свои роли и теперь пытаются импровизировать. — Ну. — Омега мнётся, кусает губы и смотрит так, будто ждёт помощи в ответе, а Чонгуку кажется, что ему мозги давно ручкой помахали, потому что не соображает он сейчас нихрена! — Чонгук-и! — Громкий, до ужаса писклявый голос нарушил затянувшуюся тишину, заставляя повернуть головы к его источнику. Налетевший как ураган парень, толкнувший плечом опешившего Тэхёна и даже не заметивший этого, буквально повис на шее Чонгука, нахально прижимаясь к нему всем телом, совершенно игнорируя растерянный взгляд альфы. — Ну куда же ты пропал! Я из душа вышел, а тебя уже нет. Без тебя было так грустно засыпать. — Он наигранно надул губы. — Особенно после того, что между нами было. Ну, теперь ты никуда не денешься от меня! А Чонгук, наконец, приходит в себя, пытается отодвинуть назойливого омегу, но тот вцепился как клещ. О, он помнил его. Буквально этой весной, в марте, один из сокурсников устроил вечеринку у себя дома. Зачем Чонгук туда пошёл, не знал и сам. Он и выпил то всего ничего. На самом деле находится там совсем не хотелось, он откровенно скучал и уже было решил свалить, как к нему подошли двое омег, один из которых активно строил ему глазки и явно намекал на приятное продолжение вечера. А Чонгук. А что, если ему так охотно предлагают себя, чего отказываться. Он свободен, обязательств ни перед кем нет. Поэтому уже через пол часа они оказались в какой-то квартире, где не дошли даже до спальни, обосновавшись на диване в гостиной. И вот, что странно, Чонгук ничего не имел против цветов, они нравились ему, как и их запахи. Но почему-то, ощущая их от кого-либо, он едва мог сдерживаться, чтобы не закрыть лицо рукой. Как тогда, когда повисший сейчас на нём омега стонал под ним, окутывая запахом фиалки, который душил, которым пропахла вся квартира и из которой он сбежал, едва предоставилась возможность. Как и сейчас. Чонгуку хотелось инстинктивно отгородиться, вдохнуть свежего воздуха. Но к нему бесстыдно забираются на бёдра и не дают сделать это по хорошему. И Чонгук уже открывает было рот, чтобы сказать парочку нелицеприятных выражений, крутящихся на языке, как в этот самый рот наглым образом впиваются, ни дав издать ни звука. Твою мать! И как после такого, простите, можно обойтись без применения силы? Только вовсе не в том смысле, который, видимо, надумал там себе урчащий в его губы омега. И Чонгук, уже не сдерживаясь, хватает его за запястья и буквально отрывает от себя, попутно вскидывая взгляд, да так и замирает, встречаясь с такой мешаниной эмоций в серых глазах, что сердце падает куда-то вниз. Заметив внимание альфы на ком-то, но не на себе, сидящий на нём омега оборачивается, оглядывая Тэхёна с ног до головы, брезгливо морщится и хмыкает, будто увидел перед собой что-то до ужаса мерзкое. А Чонгуку захотелось громко закричать от отчаяния, когда видит неосознанно сделанный назад шаг, сжатые губы и промелькнувшую на секунду боль во взгляде, а потом он разворачивается и уходит. — Да отцепись ты от меня! — Почти рычит, потому что это полный провал! Какой чёрт привёл его сегодня сюда, в этот парк. И уже всё равно сейчас, что сам себе дал слово. Было сейчас то, что потерять гораздо страшнее, чем это слово нарушить. И он с силой отталкивает омегу от себя, который шлёпается на асфальт, глупо хлопая ресницами. А Чонгук лишь на несколько секунд даёт себе выдохнуть, взять себя в руки и быстрым шагом направляется в ту же сторону, в которую уходит Тэхён, который спотыкается, когда оставшийся за спиной омега зло выкрикивает: — Чонгук, ты идиот! Ты променял меня на этого ущербного? Сука… Захотелось, очень захотелось сейчас вернуться и… Но он лишь сжимает кулаки и почти переходит на бег. Кровь шумит в ушах, когда он догоняет и сгребает в охапку маленькую фигурку, прижимая к себе так крепко, будто от этого его жизнь зависела. Кто знает. Омега пытается вырваться, стучит кулачками ему в грудь, но Чонгук даже не замечает этого, лишь сильнее обхватывает руками, чтобы даже пошевелиться не мог. «Не отпущу» стучит в голове раз за разом, будто кто-то на повтор поставил. И что-то внутри разбивается вдребезги, когда слышит тихий всхлип у самой своей груди, горький, какой Чонгук уже слышал однажды и которого никогда больше не желал бы услышать. И он отрывает его голову от своей груди, пытается заглянуть в глаза, но омега не даётся, отворачивается, но от вида бежавших по щекам слёз ему хочется завыть. — Тэхён, Тэхён, — повторяет он как заведённый. — Прости, прости, пожалуйста! Не слушай его. Забудь, что он сказал, слышишь? — Да к чёрту уже всё! Чонгук опускается на колени прямо тут, посреди парка, освещаемый со всех сторон фонарями. Ему всё равно. Он тянет омегу за собой, ведь ему тяжело стоять, он знает. Обхватывает его лицо ладонями и не даёт больше вывернуться, смотрит на опущенные, слипшиеся от слёз ресницы и едва не стонет от горечи, которая разрывает его сейчас изнутри. — Не плачь, пожалуйста. — Снова прижимает его к груди, зарывается пальцами в волосы и гладит, гладит, укачивая, словно маленького. Да ведь он и есть такой. Почти невесомый. И Чонгуку всей своей поломанной душой хотелось защитить его, от всего мира защитить. Чтобы ни одна слезинка больше с этих ресниц не упала. Но как защитить его от самого себя? Ведь он совсем не знает, как правильно. Не было у него никогда правильных отношений. Таких, в которых хотелось бы вот так, как сейчас, никогда от себя не отпускать. Чтобы не ранить эту хрупкость, всхлипывающую прямо у его грозившего вырваться наружу сердца. Он такой маленький и тёплый, словно крохотное солнышко. Которое появилось на горизонте тогда, когда он совсем отчаялся, когда не видел больше смысла продолжать существовать. Существовать там, где отвык чувствовать, каково это, когда тебя любят. Где любовь заменили на пинки и постоянное недовольство, когда выбили из тебя всё светлое, что было когда-то внутри, заменяя пустое пространство тьмой. И которая вымывалась из него сейчас чужими слезами, потому что сам он заплакать не мог. — Я такой глупый, — совсем тихо, но Чонгук услышал, тут же превращаясь в слух. — Разве я могу… — Слова обрываются на новом всхлипе, и Тэхён замолкает. Он ощутимо дрожит, на улице довольно прохладно, и Чонгук тут же, стаскивая с себя куртку, кутает в неё озябшего омегу. — Почему ты так говоришь? — Он утыкается лицом в растрёпанную макушку, жмурясь. Волосы пахнут фруктовым шампунем и теплом. Мягкие, такие мягкие… — Я. — Он молчит несколько секунд. — Разве я могу кому-то нравится вот такой. — Горько. Скручиваясь в руках в клубочек. А у Чонгука срывается дыхание, потому что, да о чём он вообще? — Эй. — Он отрывает его от себя. — Посмотри на меня. Посмотри на меня, Тэхён. Пожалуйста. — И видит в поднятом на него взгляде столько боли, что буквально захлёбывается ею, сжимая челюсть, потому что это слишком. — Не говори так. Зачем ты так? — Я знаю. Я вижу. Так всегда было. — Губы дрожат. Он хочет опустить голову, но ему не дают. — И ты тоже. — Шепчет едва слышно. — Я что-то не так сделал, да? Там, на колесе. Ты ведь отвернулся. А… — Всхлипывает. — А он такой красивый, этот омега. А я. — Жмурится. — Правильно он сказал. Я… — Больше не в силах продолжать, омега закусывает дрожащую губу. А Чонгук сейчас точно Богу душу отдаст. И к чёрту сейчас всё, потому, что каждое слово как острой бритвой по сердцу. И он вцепляется в заплаканные щёчки пальцами и накрывает мокрые от слёз губы своими. Не нежно, не ласково, а так, чтобы вместо тысячи слов, чтобы рассказать, показать, донести, объяснить, вывернуть наизнанку всё то, от чего он сейчас просто взорвётся. Чтобы он понял, что никакая чужая красота не сравнится с той, которую он сейчас ощущал рядом всем своим существом. Что один лишь взмах пушистых ресничек может его до инфаркта довести. Что эта самая красивая улыбка — осветит самую тёмную ночь, никогда не даст сбиться с пути. И эти необыкновенные глазки, которые смотрели сейчас на него, когда Чонгук оторвался от самых вкусных на всём свете губ, чтобы перевести дыхание. Никогда ещё поцелуй не был одновременно таким солёным и таким сладким. — Что… — Тэхён хочет что-то сказать, но Чонгук прижимает к его губам палец. — Никогда, никогда не говори о себе так. И никогда не слушай тех, кто скажет что-то такое о тебе, слышишь? Ни один из этих глупых людей не стоит ни одной твоей слезинки. — Чонгук убирает палец от губ и ведёт им по щёчке, стирая мокрую дорожку. — Я никогда ещё не встречал никого, кто мог бы сравнится с тобой. — Видит отчаянное неверие, плескавшееся в блестевших от слёз глазах. — Ты такой красивый, что у меня нет слов, чтобы выразить это. Я рядом с тобой дышать забываю, когда просто смотрю на тебя. Веришь? Поверь мне, пожалуйста. — Чонгук гулко сглатывает. — Я так хотел просто дотронуться до тебя. — Голос срывается на шёпот. — И так боялся этим напугать. Потому что ты такой невероятный, а я… У меня столько всего сейчас внутри, но я не знаю, как рассказать об этом. Меня никто не научил этому. Некому было научить. Мой отец такой, он всегда говорил мне, что всякие чувства — они только мешают жить. Я рос с этим и думал, что так правильно. А сейчас… А сейчас я так боюсь, что ты уйдёшь, и я больше никогда тебя не увижу. А я не смогу. Я не хочу. Так больно в груди, а я даже заплакать не могу. Потому что нельзя. Мне говорили, нельзя! — Почти хрипит. — Не оставляй меня, пожалуйста. Я всему научусь. Обещаю! — И, набрав полную грудь воздуха, выдыхает. — Ты так нужен мне. — И замолкает, зажмурившись, потому что сил не осталось. Закончились. От переполнявших эмоций его едва не качало. И вздрогнул, когда его щеки коснулась маленькая ладошка, к которой он неосознанно потянулся, прижимаясь. И пальчики, порхающие по его лицу легко, почти невесомо. И ручки, которые обвили его шею, заставившие судорожно вздохнуть. И тихий, тихий шёпот где-то у самого уха: — Гук-а. И сорвавшееся с собственных губ такое тихое, что не услышал и сам: — Мой…

💥💥💥

— Мне пора. Папа будет волноваться. Я так поздно ещё никогда не возвращался. — Тэхён кутается в обнимающих его руках. — Почти час ночи. — Он поднял голову. — Не спит. Окно светится. Они долго ещё говорили обо всём обо всём там, в парке, как будто не могли наговориться. А Чонгук тихо умирал от счастья, не в силах поверить в то, что это на самом деле происходит. — Я буду ждать тебя завтра. — Он гладит пальцем нежную щёчку, думая, что уже начинает скучать. — Тогда до завтра? — Тэхён робко улыбается, а потом поднимается на носочки и прикасается к губам своими. Совсем легко, невинно. Но после его ухода Чонгук ещё долго стоит у подъезда, ведя пальцем по губам, и глупо улыбается, не в силах сдержаться. Кажется, прямо сегодня, в этот самый день, у него появилась самая настоящая, нежная и чудесная, такая маленькая и хрупкая, но одновременно такая большая…причина жить.