Светлячок

— Достало, достало, всё достало! — Мысли путаются и проносятся в голове со скоростью звука, спотыкаясь друг о друга так же, как спотыкался о каждый камешек на дороге бегущий по ней парень. Дорогие, начищенные до блеска туфли совсем не подходили для бега, и он со злостью скинул их с ног, даже не удосужившись поднять, ни на миг не останавливаясь. А зачем они ему, он для себя уже всё решил. Он слишком долго пытался справиться с этим, слишком долго был марионеткой в чужих руках. Он был правильным, всё делал как положено, как ему навязывали. Но всему ведь есть предел. С самого детства вся его жизнь шла наперекосяк. Сначала его бросил папа. Он слишком хорошо помнил это событие, хотя прошло уже столько лет. Он помнил тот вечер, когда родитель пришёл в его комнату, как обычно, прочитать сказку перед сном. Ничего не предвещало, а он был слишком маленьким на тот момент, чтобы увидеть грусть прощания в таких любимых глазах. Он лишь улыбнулся, как обычно, получая свой поцелуй в лоб на ночь, засыпая и чувствуя себя самым счастливым ребёнком на свете. А утро встречал уже без привычных на завтрак оладушек с кленовым сиропом и хмурым отцом, который, ничего не объясняя, лишь отмахнулся. Он каждый день ждал папу, долго, целый год. И не получал ни одного ответа на свой самый главный вопрос. Все как будто сговорились: отец, отводящий от него угрюмый взгляд, прислуга, которая смотрела с жалостью, но шепталась за спиной. А потом он перестал ждать. Всё реже снились ему по ночам те родные, напоминающие чёрные омуты глаза, которыми смотрело на него его собственное отражение в зеркале каждый день. Впрочем, от папы ему достались не только глаза, но и мягкий характер. Слишком мягкий, как любил говорить отец, каждый чёртов день говорил, пытаясь вылепить из него что-то своё, изменить, выбить. Выбить в самом полном смысле этого слова. Ему, совсем тогда ещё малышу, не раз прилетело больно затрещиной, и каждый раз, глядя на слезящиеся глаза от несправедливого и незаслуженного удара, отец кривился и властно говорил, что альфе не подобает реветь, как какому-то сопливому омеге. И он сдерживался изо всех своих детских сил. Он так хотел угодить, соответствовать чужим ожиданиям. Но ни разу не удостоился похвалы, лишь изредка мелькало в глазах отца что-то похожее на удовлетворение, когда он глядел на смиренно склонённую перед ним голову. Уже став постарше, он стал часто задумываться о том, что понимает теперь, почему от этого деспота ушёл папа. А ещё обнаружил, что отцу всё-таки удалось переломить его. Если раньше он переступал через себя, надевая маску сволочи, то теперь для этого не приходилось прилагать усилий. И любящий тогда ещё давно, всей своей детской душой весь окружающий его мир — теперь он равнодушно смотрел, как падает на пол от удара отца провинившийся омега из прислуги, который позволил себе принести в дом бездомного котёнка, пожалев маленький, отчаянно плачущий комочек. И который летел в окно, брошенный взбешённым отцом. И ничего даже не ёкнуло в груди младшего альфы, ни единой эмоции на лице. Его это не касается. Он даже не задумывался ни разу, став уже совершеннолетним, чтобы уйти из дома. Как папа когда-то. Выбраться из этой клетки. Не задумывался. Потому что жить по другому он не умел. Сейчас ему двадцать три. Давно позади частная школа и самый дорогой университет страны. В руках диплом с отличием и престижной профессией. Это, пожалуй, единственное самостоятельное достижение в его жизни. Конечно, не без денег отца, но ведь выучился он сам! Он смирился давно с тем, что продолжит дело отца, ни о чём другом и речи не заходило. Любое его увлечение или хобби пресекалось на корню. В детстве он очень любил рисовать и делал неплохие успехи. Но к холсту и краскам он не прикасался с тех самых пор, когда отец под его умоляющий взгляд показательно собрал в мусорный пакет все его картины и мольберт, купленный папой. Он тогда не выдержал, бежал следом, слёзно умолял оставить хотя бы портрет папы, но лицо обожгла пощёчина, от которой он не устоял на ногах, падая и ударяясь головой о комод. С тех пор он больше не сделал ничего сам для себя, для своей души. Только желания отца, только его приказы. Но сегодня… — У нас вечером будут гости. — Старший альфа говорил властно и смотрел свысока, как обычно. — Очень высокопоставленные люди, ты должен соответствовать. Пора тебе уже браться за ум. Я нашёл для тебя хорошую партию. Со свадьбой не будем торопиться, но с этого дня никаких гулянок и отношений на стороне. Я не хочу, чтобы ходили какие-то слухи и отражались на репутации семьи. Гулянок, отношений. Хотелось рассмеяться, громко, по настоящему, как не смеялся уже давно. Как будто до этого дня были они, эти гулянки и отношения. Нет, конечно, были. Но это не назвать отношениями. Связи. На вечер. Большего он себе позволить не мог. У него и друзей то не было. Если в школе ещё водилось пара человек, то потом они как-то рассосались. Одиночество почти всегда, это, пожалуй, единственное, что трогало его. Порой оно было слишком пронизывающим, хотелось хоть с кем-нибудь поговорить, хоть кому-то излить всё то, что накопилось в душе. Хотелось самых обыкновенных человеческих объятий, которые согреют. Таких, которые остались где-то глубоко в воспоминаниях, когда рядом ещё был папа. Однажды, ещё в детстве, он попытался обнять отца. Больше он этого не делал. Никогда… — Ненавижу! Да пошло оно всё! — Альфа с силой пнул ногой подвернувшийся ему камень и зашипел от боли. Совсем забыл, что туфли остались где-то там. Странно он, наверное, смотрится. В дорогущем от известного дизайнера костюме с иголочки, белоснежной рубашке и…босой. Но его это совсем не волнует. То, что он хотел сделать, наверное, можно назвать малодушием. Но он больше не видел для себя выхода. На кой чёрт ему эта жизнь, если даже вздоха без чьего-то контроля не сделать. — Сын, знакомься, это Ёниль. Надеюсь, вы найдёте общий язык. Ему и смотреть не пришлось. Ему запаха хватило. Яркий, выраженный розовый аромат. Оставляющий после себя приторное сладкое послевкусие. Вышколенный с детства, знающий этикет лучше, чем собственное имя, не позволивший бы себе никогда повести себя некорректно в присутствии уважаемых людей, однако не сдержался, накрывая рот рукой. Лицо омеги — с тонной штукатурки, презрительно исказилось. Взгляд отца не предвещал ничего хорошего. Он знал, чем закончится этот вечер, когда гости отправятся восвояси. И решил свалить до этого. Ещё пару минут на пороге пытался отдышаться, перебить запах глотком свежего воздуха. И бросился бежать, едва услышал за спиной «Чонгук»! Вот он и на месте. Сумерки ещё не опустились на город, но уже на подходе. Дневной зной сменялся вечерней прохладой. Довольно зябко для конца мая. Река Ханган во всей своей красе. Он даже залип на минуточку. Спокойная тёмная вода казалась умиротворённой, но сколько жизней она унесла таких же вот отчаявшихся. Почему-то вспомнился папа. Давно уже он о нём не думал. Интересно, как он там. Интересуется ли он жизнью своего единственного сына? А впрочем, почему он решил, что единственного. Может, он там завёл себе новую семью, детей, живёт себе счастливо. Почему бы и нет? Он красивый, Чонгук помнил. Такой надолго не останется один. Живёт, бросив на произвол судьбы своего ребёнка. Хотя не совсем на произвол судьбы. В день своего совершеннолетия Чонгук получил бумаги от адвоката. Ему оставили внушительную сумму в банке и квартиру — студию где-то в центре города, которую он никогда в глаза не видел. Откупился. Чёрт! Глаза защипало, и он с силой до боли закусил губу, чтобы удержать слёзы. Прямо всей макушкой ощутил фантомную затрещину от отца «не реветь»! Достало… Перебравшись через ограждение моста, он крепко ухватился руками, глядя вниз. Дух захватило. Интересно, это больно? Физической боли он не боялся, давно к ней привык. Внутри болит гораздо сильнее. Один шаг, всего лишь один шаг. И… — Неудачное место ты выбрал. Раздавшийся как будто из ниоткуда голос заставил вздрогнуть так сильно, что руки почти разжались. Успел ухватиться в последнюю секунду, озираясь по сторонам. Вот зрителей он точно не ожидал. Первое, что он увидел, это просунутые между перекладинами ноги, которые болтались в воздухе. И как он сразу не заметил? Ноги в смешных полосатых носках. А потом рассмотрел два наблюдающих за ним глаза, которые, Чонгук бы поспорил, искрились весельем. Развернувшись, он облокотился о перила, чтобы рассмотреть того, кто вздумал над ним смеяться. Сначала он подумал, что это ребёнок. Ведь находился он достаточно близко, но его запаха Чонгук не ощущал. Но тут же эту мысль отмёл. Маленький, хрупкий, растрёпанные в разные стороны светлые волосы. Но больше всего поразили его глаза. Такого он точно ещё никогда не видел. Серые, пронзительные, цвета неба перед дождём. Очень нетипично для их страны. Перед ним, уставившись на него этими своими странными глазами, сидел явно омега. Причём возраст определить очень сложно. — Ты кто такой? — Вопрос не заставил себя ждать. Вообще-то, Чонгук сюда по делу пришёл. Но сейчас, вот пока что это самое дело явно откладывалось на неопределённый срок. — Человек, — хмыкнул омега, состряпав скептическое выражение на своём личике. Типа, что за тупой вопрос. — Тебе смешно? — А почему мне не должно быть смешно? — Яркие малиновые губы растянулись в ухмылке. — Ты с меня смеёшься? — Нет. — Он пожал плечами. — Я смеюсь, потому что мне весело. — У тебя есть повод для веселья? — Ну. У меня нет повода для грусти. — Он снова пожал плечами, закусив нижнюю губу. А Чонгук поймал себя на мысли, что смотрит на его губы. Чертовщина какая-то. Он тряхнул головой, хмурясь. — А ты бы мог найти себе другое место, где тебе будет весело? — Ты меня прогоняешь? — Аккуратные бровки поползли вверх. Весь омега выражал собой крайнее удивление. — Если ты это так называешь, то да. — С чего это вдруг. — Он скрестил руки на груди. — Я вообще-то пришёл сюда первым! — Ну. Может, ты мог бы где-нибудь походить некоторое время. А потом вернёшься обратно. — Ааа. — Снова улыбка. Что за дурашка? — А ты пока доделаешь начатое тобой дело? Только вот, повторюсь, ты выбрал для этого неудачное место. Не тот мост. С этого моста ты максимум ударишься о воду. Но высота тут небольшая, так что, скорее всего, выплывешь. Будет больно и холодно. И всё. Тебе нужно на Фонтан радуги. Он выше, чтобы уж наверняка. И там красиво. Что за ерунду он несёт? Чонгук уже начинал злиться. — А я тебя забыл спросить, — хмуро пробурчал он, перелезая обратно на мост. — И чего ты вообще пристал? — Я тебя не трогал. Я просто сидел. — Омега отвернулся, вытащил из кармана какой-то шуршащий пакетик, из которого что-то достал, и закинул себе в рот. — Прыгай. Я вообще не смотрю. — Я не стану этого делать при тебе. — И вообще, весь настрой уже пропал. Небо, которое ещё десять минут назад было чистым, вдруг затянуло хмурыми тучами. На землю опустился туман, от которого стало ещё холоднее. Чонгуку хотелось прямо завыть от мысли, что ему придётся всё же вернуться домой. И во всём виноват этот омега, за которым он искоса наблюдал. Тот, не обращая на него никакого внимания, натягивал на себя башмаки. Крохотные, точно детские. Потом он поднялся и встал, опираясь о перила, тяжело вздыхая. Стоя, он казался ещё меньше. Едва ли он бы достал ему до плеча. Совсем тонкий, Чонгук бы, наверное, его талию смог пальцами обхватить, в накинутой поверх светло-бежевой футболки джинсовой курточке, которая явно плохо грела, потому что он зябко поёжился. А потом перевёл на Чонгука взгляд. — Ну, что смотришь. Я ухожу. Весь мост теперь в твоём распоряжении. Вот. — Он махнул рукой. — Я правда не знаю, зачем тебе это. Как по мне, то так поступают только тру́сы. — Да что ты обо мне знаешь! - моментально вскипел Чонгук. — Давай катись отсюда! Но омега не двигался с места, поглядывая на него своими серыми глазами из-под пушистых ресниц. На его лице застыло странное выражение. Много меняющихся эмоций сейчас наблюдал альфа в этом взгляде. Но одну эмоцию смог ухватить. Жалость. Иди что-то похожее на неё. Незнакомый омега, даже имени которого альфа не знал, стоял сейчас и молча его жалел. Это самое презрительнейшее из чувств, Чонгук никогда не допустит жалости к себе. И совершенно не отдавая себе отчёта, повинуясь, видимо, всей своей злости, скопившейся внутри за сегодняшний день, а может и за всю жизнь, он сделал два шага и, ухватив его за воротник куртки, оттолкнул назад. — Проваливай! И толкнул вроде не так уж чтобы сильно, больно делать не хотел, просто хотелось, чтобы он уже поскорее исчез, но, видимо, для маленького омеги этого хватило с лихвой, потому что он отлетел от него на добрых несколько шагов, путаясь в ногах, шлёпнулся прямо на тротуар, громко всхлипнув и сильно зажмурив глаза, стискивая зубы. Точно ударился. Много ли ему надо? Но Чонгука это не волновало. Он отвернулся, скрестив на груди руки, хмуро поглядывая вниз на всё так же мирно бегущую куда-то в неизвестность воду. Ни капли жалости! Ни к себе он её демонстрировать не позволит. Ни сам к кому бы то ни было! Сам напросился. Даром не нужны его советы. И чего он там замолк? Лишь через некоторое время Чонгук услышал за спиной возню и ещё один всхлип. А потом. Странный звук. Но поворачиваться он не станет. Много чести! Ясно? Но не прошло и пары секунд, как он уже стоял с застывшим лицом, даже не моргая, опустив вдоль тела повисшие безвольно руки. Ощущая, как сбивается дыхание. И где-то там очень, очень глубоко внутри него, спрятанное там надёжно, но сейчас не подчиняющееся ему, разворачивается что-то колючее, оно царапает изнутри и делает больно. А взгляд прикипает к уходящему прочь омеге, который идёт совсем медленно, опираясь о…костыль, который, касаясь каждый раз плитки, издаёт тихий, но казавшийся ему сейчас оглушающим звук. Голова его опущена, он сильно припадает на одну ногу, но упрямо идёт, постепенно растворяясь в тумане. Под ногами альфы перекатывается и шуршит от лёгкого ветерка цветной пакетик от мармеладных мишек, который он поднимает, до побелевших костяшек сжимая пальцами. Ну что же, Чон Чонгук. Отец бы тебе точно поаплодировал. Ты достойный сын своего родителя. Достойный!