Хроника падения

«Дорогая матушка, Пишу тебе со смутой и горем в душе. Среди ночи пришла ужасная весть: Витольда жестоко убили во время попойки встречи с давними друзьями. Как же это… ведь он так хорошо управлялся с мечом. Сердце не хочет верить, а разум не может смириться. Как же это могло случиться с ним, таким светлым, ярким, добрым ко мне человеком? Я помню его улыбку — искреннюю, лучистую, способную зажечь надежду даже в самых мрачных сердцах. Он всегда верил, что все наладится, что впереди его ждёт что-то лучшее. Как часто его смех разливался в этих стенах, как уверенно он смотрел в будущее!  Теперь здесь лишь тяжелая тишина. А что же Ольгерд… Иногда мне кажется, что тот человек, которого я знала, исчез вместе с Витольдом. Он словно отгородился от всего мира,  а прежде всего от меня. Но, матушка, я не виню его. Я вижу, как ему больно, и стараюсь окружить его любовью, заботой и пониманием. Пусть он молчит, пусть прячет свои чувства, но я верю —смогу заставить его вернуться. Мы сможем пережить это вместе. Надеюсь, у тебя всё спокойно. Напиши мне, матушка, твои письма — отрада в эти скорбные дни. С любовью и надеждой, Ирис.» День был холодным, несмотря на ясное небо и бледное солнце. Серое утро теснилось с  порывами ветра, злого и дикого, как обезумевший пёс, что неустанно трепал чёрные ленты и грубые мантии. Склеп возвышался грудой холодного камня, мрачной и грубой — живому тут места нет. Стены из серого камня покрывал золотистый мох, а узорчатые дубовые двери открывались с натужным скрипом. Толпа собралась у склона крутого холма. В тени собрались почти все, кто знал и любил его, или те, кто будет о нём ещё помнить. От слуг, что знали Витольда с измальства, до тех, с кем он делил постель, попойки да кутежи.  Гроб с телом несли лишь шесть человек, все как один были с ним в том последнем набеге. Все шесть — живые, а Витольд — нет.  Каждый шаг отдавался в этой тошной, навязчивой тишине, как громовое проклятье. Воздух тяжелый и злачный, натянутый и неверный подобно натянутой тетиве. Витольду было немного, всего двадцать две весны, двадцать две холодных зимы, двадцать два жарких лета, и двадцать две сырых осени. Эта же осень стала ему последней, и, наверное, самой короткой. Над крышкой гроба лежала перевязь с саблей с рукоятью — всей в драгоценных камнях и резных узорах, стоит как маленькое имение, но как же Витольд её любил. Рядом — венок из слепяще белых цветов, его притащила одна мазелька в черном, наглухо застегнутом платье, кажется, с ней слишком любил забавляться братец. Впрочем, какой кому с этого прок? Витольд мертв — и это всё обьясняет. Ольгерд был волен стоять и молчать, сверлить пустоту глазами, лишь бы не сверлить ими себя. Руки казались какими-то липко-грязными. Но вся челядь ждет глупо в него уставившись, а значит — стоит начать. Он тихо шагнул вперед, остановился перед закрытым гробом и поднял голову, как в времена юнца, чтобы опять показаться им старше и выше.  — Я мог бы сказать, что этот мир потерял великого человека, но это было бы вовсе не так. Он был простым человеком. Со своими слабостями, глупостями и неудачами ... Но горел всегда ярко, и так же ярко погас. Витольд был моим братом. — нет, его верной тенью — Моим другом. — нет, друзей так не предают. — Он пал, как герой делая своё дело. — нет, Ольгерд сам в тот вечер отправил его га смерть.  Одна за другой в руках слуг гасли тонкие свечи. Гроб Витольда, медленно и неспешно опускали в мрачную тьму. Гравировка сверкала вычурной позолотой:  «Брату, другу, верному мечу» Ольгерд стоял неподвижно, будто сам был залитым в камень. Сзади шептались. «Как вышло так?» «Пять на одного было говоришь?» «Видно боги распорядились так.» Боги? Нет никаких богов. Жизнь Витольда забрал себе дьявол. Ольгерд стоял перед входом в склеп в одиночку. Никто не осмелился подойти. Даже Ирис, стоявшая здесь, почти рядом, казалась ему далекой, ненужной и недосягаемой. Она попыталась взять его за руку, но он молча отдернул её ладонь. Взгляд её наполнился блеском, а после слезами, но она не позволила им пролиться.  Вместо этого тихо ему прошептала слегка тронув пальцами за плечо: — Тебе нужно что-то поесть, Ольгерд. Уже несколько дней… — Не надо, Ирис, — голос его был сух и звеняще пуст, словно звучал из колодца или глубокой бездны. — Отвяжись. Сейчас вовсе не время для ласк. Единственное, что было меж ними в тот миг — горечь и отчуждение. В тот вечер в зале поместья было особенно холодно. Никто не пил, никто не ел. Все разошлись, оставив хозяев со своим горем, а может всё же с своей виной, тет-а-тет и лицом к лицу.  Ольгерд сидел у камина, хотя огонь уже час как погас. Плечи были опущены, не от горя, скорее от груза усталости, а глаза тупо вперились в пустоту. Ирис подошла к нему осторожно, словно тонкая тень парящая по паркету. Но ему, показалось, было совсем всё равно. — Он всегда смотрел на тебя, как на героя, Ольгерд. Ты был для него всем… — Замолчи. — Голос его звучал как лязг сломавшегося металла. — Сколько ты знала его?! Год? Полтора? А я знал его всю свою жизнь, помню его с пеленок. Она попыталась ещё хоть что-то ему сказать, но Ольгерд вскочил с места, схватил кубок и со всей силой швырнул об толстую стену. Капли кармина застыли кровавой раскраской. Ужас застыл в её нежном лице. — Чего ты от меня хочешь?! — выкрикнул он, и в этом крике звучала боль, отчаяние и гнев. — Ты хочешь, чтобы я оплакивал его? Чтобы бился в рыданиях, как ребёнок?! Продолжай жить в своем сладком мирке, скоро у тебя будет всё о чем пожелаешь, будешь богаче принцессы Офира. Ирис не отступила, хотя её лицо побледнело как пленка от молока: — Я хочу, чтобы ты снова стал живым. Чтобы не отворачивался от меня, Я хочу помочь тебе, Ольгерд. Но он отвернулся. Её слова лишь усилили чувство вины, которое разъедало его изнутри дробя на крохотные кусочки. Живой. Он был мёртв уже с той самой ночи, когда сделал свой выбор под ивами и назвал имя брата в полночь. Тот весёлый, отчаянно смелый, отчаянно верный Витольд, который всегда доверял ему, всегда смеялся и скакал на лошади рядом, теперь лежал в холодном склепе под грудой камней и земли. Цена за их власть и богатство, за их счастливую жизнь. За их Кровавое счастье. Когда Ирис ушла, он остался  совсем один, сидел в глухой темноте, терзал себя собственной памятью. Снаружи снова задули ветры, заскрипели ветви деревьев, и Ольгерд услышал его. Это был его брат, или, может, это злая шутка дурного эхо. — Герой, — прошептало нечто в глубине его разума. — Ты ведь всегда был моим героем. Но это не было восхищением. Только холодный упрёк.