Хроника падения

«Богами клянусь, не хотел я туда идти, но коли назначили дежурить у мертвецов, кто же спорить тут станет? Не я, так точно. Работа хоть и дурная, но и я сделан не пальцем. Много тут рассказывают про дурную эту семейку. Люди шепчутся, что и мёртвые их не упокоились, что и склеп проклят. Я не знаток в проклятиях, но ночью там страшновато. Только ветер гуляет, да деревья шумят, а от самого склепа словно холодом тянет. Я всё думал: лишь бы ночь быстренько миновала, чтоб никто только не приходил. А потом он пришёл. Я его узнал сразу — кто ж Ольгерда фон Эверека не знает? Высокий, лицо у него угрюмое, будто мир ему всем обязан. Шёл медленно как-то, тяжко. Рубашка у расстёгнута, плащ в крови, грязный, а глаза… таких глаз я не видел ни у кого. Не человеческие они, точно говорю. Как бездна какая-то. Подошёл он к склепу, опосля же остановился. Я хотел было крикнуть, спросить, что ему надо тут, но не смог. Как язык онемел. Да и что я ему скажу? Его это место, его семья тут лежит. Только вот жутко мне стало, как он дверь огроменную эту открыл. Она ведь тяжёлая, как проклятье, а он толкнул её, будто перо с земли взял. Он вошёл, а я то решил не лезть, но не удержался, подкрался чуточку ближе. И слышу — говорит с кем-то он. Голос у него низкий, глухой, а слова такие, что кровь в жилах стынет. — Ты здесь, брат. Навсегда здесь. А я всё ещё хожу по земле, но зачем? Я всё сделал ради тебя, ради нас… но что мне теперь с этим делать? Он будто с мертвецом разговаривал. С братом своим, Витольдом. Слышал я, что они близки были, но чтобы второй умом помутился ещё не слыхал. Хотел я тихонько уйти, но ноги будто к земле приросли. Он говорил ещё долго, словно исповедовался. А потом вдруг расхохотался. Тихо, страшно, так, что мурашки пошли. Когда вышел — я так же тихонько за дерево. А он прошёл мимо, как у места пустого. Лицо у него было жёсткое, как камень, но в глазах… такая там тьма, что лучше бы я никогда не заглядывал. Не знаю, что он там делал и зачем приходил. Знаю только, что человеку с таким взглядом ни жить, ни умирать спокойно уже не получится. А мне, наверное, лучше никому об этом не рассказывать. Сами фон Эвереки и так прокляты, зачем ещё беду на себя навлекать?» — Из рассказа пьяного вдрызг солдата в корчме. Тусклый свет полной луны пробивался сквозь паутину старых деревьев. Холодный ветер шептал среди листьев печальную тризну. Ольгерд стоял перед входом, держа в одной руке бутылку, в другой — тяжелую вязку ключей. Лицо было серым и тусклым, а глаза, что сверкали когда-то как два огня, теперь были мутными, как пелена. Он повернул ключ с глухим и коротким щелчком, дверь склепа открылась, призывно впуская внутрь. Воздух здесь тяжкий, пропитанным сыростью и запахом давно увядших цветов. Каменные саркофаги, будто в бою выстроены в строгом порядке, каждый покрыт слоем пыли и укрыт под пеленой времени. Глубже, в самом сердце огромного склепа, был новый, совсем ещё чистый гроб. На нём одиноко покоилась знакомая надпись и сабля брата… Блестящая до сих пор. — Здраствуй, братец. Ну вот, видишь, Витольд. Я снова пришел. Слабый запах сырости с гнилью упрямо рвался наружу. — Знаешь, я давно хотел, знал, надо поговорить, — сказал, опуская масляный фонарь на пол. Голос был хриплым, словно он пил не просыхая весь день. — Но всё времени не находилось. Слишком многое нужно сказать. В руках у Ольгерда фляга. В глазах ледянящий холод. Если выпить залпом всю флягу за раз, то может хоть слеза хоть какая-то выступит. Нет, не выступит. Он не чувствует ни-хе-ра. Ни боли, ни жалости, ни страдания. Тупо внутри, глухо и тихо, словно нет ни совести, ни души. — Поговорим с тобой, братец, немного. То о том, то о сём. Помнишь как когда-то бывало? Нам тогда было весело, но по правде я не помню уже как это. Может быть хорошо? Ольгерд отпил из фляги. Замолчал, разглядывая резные узоры на крышке гроба. — Ну и компания у тебя здесь. Вон слева захоронена наша бабка. Как же она брюзжала всегда, помнишь? Я вот помню. Злобная слишком была. — он тихо отдал салют гробнице Онораты, странная она была, но Ольгерда всё же любила больше, чем Витольда. Говорила мол, он больше похож на отца. — Жаль, что мать похоронили в другом конце склепа, но ты же знаешь, не мне это было решать, отец перед смертью распорядился. Он всегда распоряжаться любил, и ничерта путевого у него не выходило. Да и у меня, если по чести тоже. Едва поместье по ветру не пустил, да и нас вместе с ним. А мы с тобой ведь так хотели с нищеты выкарабкаться. Я больше всего хотел. Тишина была ему долгим ответом. — Я хотел спасти всё, что у нас тогда было. Наш род. Нашу честь. Но чем я теперь лучше тех разбойников, которых когда-то считал мерзостной грязью? Чем лучше тех, кто лез в помои с дерьмом ради золота? Да, я продал тебя за золото с властью, Витольд. Выменял. Склеп, казалось, ждал продолжения. Вино текло в горло, обжигая его внутри, но Ольгерд давно не чувствовал вкуса. — Ты же знаешь, Витольд, какой для меня была Ирис. Ты же знаешь, как я хотел перед её гадским семейством в грязь лицом не упасть. Как я любил её тоже знаешь. Потому что я… я уже и не помню как. Я смотрю на неё и не чувствую ничего. Совсем ничего. Как и к тебе. Нет боли, нет утраты. Лишь пустота. Словно внутри меня камень, как этот гроб, и сам я сдох давно, как собака.Ещё помню, что должен любить её, но хоть убей — не люблю. Она меня не простит. — А ты, Витольд? Ты бы простил меня? Ты бы понял? Он поднял голову и глянул на саркофаг. Сделал ещё глоток. Помолчал. — Ты, наверное, ждешь, что буду просить прощения. Но я не буду, Витольд. Это уже напрасно. Нужно было просить в тот вечер, когда я сам отправил тебя туда. Ты гарцевал на коне, а я смотрел и тогда ещё знал, что с тобой братец случится. Тишина вновь обволокла его в липкий кокон. Склеп казался тем страшным местом, где даже эхо боится нарушить покой. — Я сам назвал твое имя. Осознанно, четко и коротко. А на весах были Ирис…и ты. Глянь, какой кунтуш теперь ношу — золотом шитый, а сабля теперь какая — весь эфес дороже деревни стоит. Теперь я богат, власть имею, да всё что хочешь имею, и что не хочешь тоже. Свет фонаря дрожал, отбрасывая на лицо Ольгерда пятна света и длинные тени. — Молчишь, как всегда? Слушаешь меня, но вовсе не осуждаешь. А может, ты проклинаешь меня из своей преисподней?. И знаешь что, брат? Я бы понял тебя. Он отвернулся и сделал ещё глоток, небрежно отбросив пустую флягу. — Цена была уплачена, Витольд. И мечты все сбылись, к сожалению. Склеп вновь поглотил тишину. Ольгерд вышел наружу, оставив в сыром мраке свою горькую, темную исповедь. Туман стелился у самых ног, ветер гнал по небу облака. Где-то вдалеке скрипнула створка ворот, словно приглашая его остаться.