Хроника падения

«Я знал их давно. Гораздо дольше, чем хотел бы я, и гораздо дольше, чем желали бы они оба. Но жизнь, как всегда, не спрашивает, и мы, все мы, становимся частью чужих жизней, свидетелями историй, которых порой, никогда не хотели бы знать. Когда я оглядываюсь назад, я не могу отделить их двоих — Ольгерда и Витольда. Если бы кто-то спросил меня, какими они были в детстве, я бы не стал говорить о том, кто был старше или младше, способнее или удачливее, кто лучше стрелял из лука, танцевал на пирушках, сводил с ума дам. И так было ведомо, что был это Ольгерд. Для меня же они всегда оставались равны. Две половины одной не слишком счастливой истории рода Фон Эверек. Они были как ветер и как огонь — противоположные, но если ветер раздует лучину — не миновать пожару. Я видел, как они росли. Смотрел, как их кровь смешивалась с землей в набегах и с вином на пирах, видел, как они старались держать лицо, даже когда их род стоял на грани разорения, возле обрыва краха. Я видел их как детей, тогда ещё не было этого бессмертного героизма и опустошения, тогда они были просто братьями, два веселых, неугомонных юнца. Ольгерд и Витольд. Один — яркий, как солнечный день, всегда жгущий, всегда стремящийся к новым вершинам, не думая о последствиях. Другой — как темная тень, чуть более сдержанный, но с тем же безумным стремлением к деньгам, всевластию, силе. Кто же знал, что стремление это вырвется наружу и поглотит его слишком быстро. А после и вовсе — сожрет. Я знал их не только как высокородных господ, но как и людей, как двух шаловливых, но добрых сердцем мальчишек. И если кто-то когда-то бы мне сказал, что однажды один из них принесёт в жертву ради власти другого, я бы лишь посмеялся. Вот только в ночь, когда Витольд пошёл в свой последний набег — моё старое сердце чуяло, что он уже не вернется.» — из записок Грехарда, лакея дома фон Эвереков. 1258 год. Поместье фон Эвереков. Канун Беллэтейна. Отец был пьян, а значит красноречив и упрям. Тост шел за тостом, здравица шла за здравицей. В большой зале веселье шло полным ходом, в той, что поменьше, кажись уже танцевали. Музыканты взяли визжащую ноту и сердце унеслось в пляс. Хорошо вокруг было, веселье и роскошь вместе. Длинный дубовый стол ломился от яств: запечённый поросёнок с хрустящей коркой, свежий, горячий, румяный. Блюда с жарким и дичью, бочонки вина, кувшины крепенькой медовухи, что никак не кончалась. Ольгерду десять, Витольд —на два года младше, но сегодня их разодели в одинаковые кунтуши, да и сапоги обоим начистили так, что видно до самой столицы. Отцовские гости пили и плясали, вокруг растекался лишь шум и гам с сотни лиц, что в хмелю никого уже не узнавали. Сегодня их почти не пасли, а это значит — душа в рай, гуляй себе да и радуйся. — Ну-ка гляньте на них! — Отец указал на обоих блестящей от десятка громоздких перстней ручищей. — Сыновья мои. Гордость моя. Кто-то глянул на них с ободрением, кто-то хлопнул Ольгерда по плечу вытолкнув наперёд. Витольд же, по своему доброму, заученому обычаю тихо тащился следом. — Ольгерд, — продолжил отец, румяный, свежий, и пьяный… В стельку. — Малец этот, я вам скажу, великим будет он человеком. Когда-нибудь возглавит весь род, и тогда уж имя фон Эвереков загремит повсюду в Редании до самого Понтара. Кто-то за улюлюкал, кто-то вскинул руки с кубками вверх. Ольгерд выпрямился, гордо вытянув шею. Льстило это, как же не льстить. Много глаз сейчас на них пялится, хочется показаться им старше и выше. — А вот Витольд, — отец обернулся к младшему. — Будет опорой Ольгерду. Верной рукой и острым мечом. Двое орлов — добавляет после, когда голос стал тихим и мягким, как масло в тепле. Вот как сладко стелит. Хоть бери и на рану мажь. А завтра уже протрезвеет и опять возьмется за старое. Это не то, то не так, тут оплошали, там упустили. — За фон Эвереков! — Фон Эверекам тройное ура! — Ура! Ура! Ура! — Орлы! — ворчала бабка Онатра ковыряя цыпленка на блюде. — Эти ваши орлы, сынок, скорее петухи разудалые! Она брюзжит почти-что всегда, если, конечно, не занята своими рисовальщиками да виршеплетами. Меценатит она, и пусть на это идет немалая часть казны — Отец ей всё позволяет. Да и пусть, золото есть да ещё и не мало. Имение процветает. — Садитесь, — строго сказала она, ткнув пальцем на два деревянных стула напротив. Да неужто пока все вокруг пляшут, пьют, веселятся, эта карга опять решила взяться за них сполна. — Бабуль, мы… — Тихо, — прорычала она, ух и голос, как у старой горгульи, охраняющей замок. — Иначе никогда вам не стать фон Эвереками. У нас в роду, никогда не было места для безмозглых бандюганов. И я буду вас учить, пока не начнёте понимать, что знание — это гораздо большая сила, чем та дрянь, которой вы занимаетесь. — Но мы неплохо управляемся с саблей, а з мечом даже лучше. — Острожно пробует Ольгерд, но тропинка эта слишком уж скользкая, один шаг не туда и бабка тебя перемелет, как жернова. — Меч, меч! — тут же презрительно фыркнула, перебив его без терпения. — Я хочу, чтобы вы изучали искусство. Я хочу, чтобы вы за свою непотребную жизнь прочитали хотяб одну книгу, понимали музыку и стихи, ценили скульптуру и живопись. Ведь именно разум делает нас людьми, а не дикарями. Ваш отец упускает это, вот и растете вы двумя истуканами. — А не буду я каким-то лопухом, что лишь стишки выслушивает и на картины пялится! — упрямо противится Витольд — Я воином буду, и в набеги ходить буду, да ещё и не раз. Бабка Онатра вздохнула, оглядывая обоих своим хищным, в точности ястребиным взглядом, будто перебирая внутри до последней косточки. Вот зараза. — Будешь тупым животным с мечом, Витольд. Не станешь ничем большим, если будешь так думать. И ты, Ольгерд, тоже не будешь лучше, если забудешь, что великое — это не только битвы. Распустил вас отец! И вон какие же выросли! Ну ничего, возьмусь я завтра за вас. И не с таких шалопаев людей выращивала. Ольгерд молчал. И весь вечер, и после ночью, всё думал над тем, что выдала бабка им в этот раз. Может, даже права она. Сильным быть недостаточно. А сильным ещё и тупым — совсем ведь позор. В ту ночь он впервые открыл какую-то книгу, какое-то нудное чтиво о стратегии, логике, тактике. И до утра прочел, уже предвкушая, как будет яриться бабка за завтраком и огни глазами метать. День пришел, но она не спустилась к завтраку, и к обеду к ним не пришла. А после полудня зеркала по поместью уже завешали полотнища. Онатра фон Эверек умерла.