Хроника падения

«Юность Ольгерда фон Эверека, то бишь нашего атамана — была временем бурь и огня. Жизнь — нескончаемый пир, полный вина, женщин, набегов, дуэлей. Вместе с братцом своим, Витольдом, они скакали в галоп среди ночи, навещая то-того, то-другого с господ, то-одно, то-другое поместье сжигали. Хозяина мы запирали в хлев, а хозяйка… иногда она нам вино подавала, да и всё тут. Не по чести вредить хозяевам дома, знаете ли. А мы не псы подзаборные, мы были дворянами чести! Ох, потешные это были визиты. Кутили мы в чужих поместьях всю ночь, гам стоял, веселье, крик, но громче всех — хохот Эвереков. Ольгерд был смел, самонадеян и жаден до жизни, ох, как жаден. Пил, как будто завтрашнего дня не будет, смеялся, как будто душа завтра с тела уйти должна, и любил женщин, а они его как… Будто мухи на мёд летели.» Протокол допроса участника разбойного набега под Новиградом. Приговорен к казни. Ночь укутала холмы чёрным бархатом, и только багровый отсвет костров, раскиданных по округе от здания, окрашивал её в живой, золотистый цвет. Придавал жизни, и крупицы жалкого лоска. Ольгерд сидел верхом на своём вороном, словно слившись с тенью в одно неделимое целое. Ветер по-собачьи вгрызался в тело, глаза блестели, как два янтаря. В набеге бывало так часто, от возбуждения, от ожидания, от смерти, что может дышать позади, зрачки ловят каждый миг, каждую яркую вспышку.  Ольгерду восемнадцать. Рядом Витольд, младший, упрямее мула, но по прежнему слишком любим. Пусть и мельтешит перед взглядом, крутится на одном месте, пытаясь удержать нетерпеливого жеребца. Хорошего жеребца. У Витольда все они, как с парада. — Когда начнём уже? — его голос разнесся по воздуху ночи, наполненному слабым запашком дыма и близящейся расправы. — Не в терпеж мне! Ольгерд, усмехнулся в густые усы, поднял руку, призывая к молчанию. Он чувствовал, как весь их отряд — двадцать вооружённых до зубов молодцев, готовых на всё, — ждет только его команды. — Сначала смотрим, Витольд. Ты же не хочешь, схлопотать злую стрелу себе в брюхо? — Да что там! — фыркнул Витольд, но подчинился. — Спят они все, штаны на портки не оденут, а мы тут как тут, уже во дворе. Ольгерд глянул на брата, не скрывая лёгкой насмешки. Горячая он голова, хоть огонь разжигай. — Не ерепенься. Не забыл ещё, кто солдат, а кто атаман? Витольд хмыкнул, но промолчал, и это молчание было красноречивей, чем все разгоряченные речи. Стража скудная, будто собрали по обьявлению, только завидев конный отряд — сжались в кучку, как петушки под крылом старой клушки. Все в парадных мундирчиках, но ручки дрожат, глазки бегают. Ольгерд таких и нужник охранять не поставит, а тут поместье… Должно бы барончик самонадеянный, как овца. — Господа офицеры! Выбор у вас ничтожный! Либо руки вверх, либо отпевание жрецами, завтра, по месту жительства. Нас больше, терять нам нечего... Убедительно? Убедительней некуда. Двое с права уже тихо пятятся, тот, что слева бледный, как свежие сливки. Вояка в центре… он вот бывалый, но как тягаться одному против двадцати. — Кто ж ты такой убедительный будешь, отребье немытое? — фыркает переговорщику Ольгерда тот старик, смачно сплюнув остатки  слюны и тут же втерев сапогом прямо в землю. Ворной жеребец похрапывает, когда чувствует на боках шпоры, артачиться, но послушно трусит туда, куда направляют возжи. Так, чтобы факелы на стене осветили и его, и всадника в седле вдоволь. Чтобы старик тот тут же скривился, будто что-то недоброе ночью сьел. — Ольгерд фон Эверек. Дворянин чистой крови. Луна стояла высоко, осветив двухосную телегу на  узкой дороге. Лошади фыркали, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо стригли ушами. Пока добычу сваливали на кучу, укладывали и таскали — первый петух обьявил — уже полночь. — Хорошая заварушка! — смеялся носясь по дворику у имения Витольд — Видел, как я снял того дурака, что удумал ударить в спину? Прямо в сердце всадил кинжал! — Видел, — сухо ответил Ольгерд, проверяя завязки на мешке с серебром. Серебро это им сейчас по зарез как надо. После смерти отца дела идут нехорошо…  — А теперь что? — Теперь — последнее на сегодня. — Ольгерд бросил взгляд на поместье освещенное тусклым светом  парочки факелов и медленно закурил трубку до верху набитую табаком.  Дом не был большим, но ухоженным: белёные стены, хорошая крыша, резные ставни с узором, балкон на втором этаже. Уютно, но слишком жадно, для человека, что хранил серебро в мешке, и целую дюжину золотых побрякушек в шкатулке. — Красиво, правда? — шепнул Витольд, приглядываясь. — Красиво, — согласился Ольгерд. — И гореть будет хорошо. После войнушки идет пирушка. Так делали дед и отец, и кто же Ольгерд такой, чтобы  отказать своим молодцам в этом? С тех пор, как умер отец, и всё перешло ему, как наследнику — Ольгерд самолично взялся за  все дела. А значит — роскошнее стало всё. И войнушки, и пирушки, разумеется. Гулянка неслась на веранде поместья, пока оный хозяин тихо стонал в хлеву.  Большие окна, прелестная мебель и запах ночи — неплохое местечко, если б не гул комаров. На столе оказались кувшины вина, корзины с подсохшим хлебом и сыром, копчёное мясо и ветчина извлеченная с закромов, перепела в меду и нежнее всего крольчатинка. Всё смеялось, пело и мельтешило. А служанки копошились перед ребятами так, как должно быть в жизни не бегала перед хозяином да и хозяйкой усадьбы. Может те никогда не обедали при мечах? Вино подливала сама баронова дочка. Высокая, статная, кудри вьются, как водопад. — Ещё вина, сударыня, — усмехнулся Витольд, подставляя чашу поближе к её рукам. А глаза поближе к маленьким грудкам. — Конечно, — услужливо шепчет она, то и дело шмыгая носом от страха. — Да она ещё и красива, — хохочет Витольд изобразив умоляющий вид. — Ну как такую роскошь можно бросить в этих стенах на увядание или гибель? Мазель, я введу вас в лучшие салоны Новиграда, Оксенфурта и Ковира, только последуйте со мной на беседу, кхм, в амбар. Ольгерд бросил на Витольда взгляд, если не пресекти сейчас — беды после не оберешься. — Не по чести, Витольд. Мы не мерзавцы.  Коль её милость баронесска  брезгует — мы не настаиваем. А коль хочет — милостиво прошу к нашему шалашу. — Не мерзавцы, — тихо проворчал Витольд, — Но эта лапушка чересчур уж прекрасна. Когда рассвет забрезжил на самом краю востока, они начали собираться без спешки. Дом, уже  опустошённый и тихий, стоял тенью за их спиной. — Поджечь? — спросил Витольд, крутя в руках факел. Ольгерд молча кивнул. Огонь охватил дом быстро, превращая его белые стены в горящее зарево. Языки пламени взмывали куда-то к небу, а густой чёрный дым застилал глаза. — Красиво горит, правда? — сказал Витольд, любуясь своей работой. — Красиво, — согласился Ольгерд, но его голос был хриплым, словно пепел осел где-то в горле и остался на языке. Они вскочили на лошадей и помчались прочь. Позади полыхала чья-то жизнь, но им было всё равно.