Хроника падения

«Я была влюблена в Ольгерда фон Эверека с тех пор, как только смогла осознать, что такое любовь. Да бы сгорел он в самом жарком, в самом несносном пекле. Мы ведь с детства почти-что вместе. Батюшка вел с старым Фон Эвереком  дела, имел неплохие связи. А значит, мы часто встречались на приемах, охотах или пирах. Он всегда был самым ярким в разномастной толпе, даже когда был мальчишкой — дерзкий, умный, свободный, азартный. Я тогда ещё точно знала, Ольгерд фон Эверек — будет мой. Только вот не случилось. Её звали Ирис. И на вкус любого зрячего в ней не было красивым ничего. Она вошла тогда с какой-то странной, изящной грацией, будто вовсе не принадлежала этому шумному, грубому месту. Я видела, как Ольгерд смотрел на неё. Видела, как его взгляд задержался дольше обычного. Он не сказал ничего, просто слегка нахмурил брови, но его молчание значило больше, чем тысяча слов. В тот миг я всё таки поняла: она другая. Не такая, как те женщины, что раньше были у Ольгерда. Совсем не такая, как я.  Я бы вышла за него, даже если бы он оказался нищим, даже если пришлось бы жить в драном хлеву, а не в его распрекрасном имении. А мой отец не сказал бы и слова. Я сильная, не то, что эта худющая Ирис. Я бы всё вынесла. Я любила его. Я люблю его больше всего на свете, но любовь моя для него — ничто.» — Из дневника Луизы Берсоди, в девичестве фон Эбергейд. Огромный зал блестел, как золотая и полная чаша. Хрустальные люстры сверкали, отражаясь в полированных плитах мрамора вылизанных до блеска перед началом приема, а шёпот гостей и звон хрустальных бокалов сплетались в однообразный гул. Это было не то место, где он мог чувствовать себя в своей шкуре, но всё же стоял среди пестрой и вычурной публики, чтобы доказать — фон Эвереки в долгах, но пока что не на мели. Ольгерд поправил ворот красного сюртука, спешно отшитого и до неприличия дорого обошедшегося у портного обшивающего пол Оксенфурта. Ему всегда нравились картины, интересовали скульптуры, но обстановка напускной изысканности раздражала невмоготу. Всё это казалось ему искусственным, словно люди вокруг играли роли в дешевой пьесе, сами себе набивая цену. — Глянь-ка на них, братец, — шепнул Ольгерду Витольд, кивнув на группу мужчин с осанкой павлинов. — Лоскутные куклы. Готов поспорить, ни один из них даже сабли в руках не держал. — А ты бы умолк для разнообразия, ценитель — в полголоса огрызнулся Ольгерд, поправляя тугой воротник. Он ощущал себя неуютно в этом новом камзоле, сшитом наспех для этого представления. Ткань жёстко терлась о плечи, но он держался. Витольд же, казалось, вовсе не стеснялся своего вида, напялил зеленый кунтуш и знай себе радуется. — Что мы здесь делаем, Ольгерд? Это выставка, а не пир. Здесь даже вина толком не подают, — Витольд тяжко вздохнул с видом мученика на плахе. — Мы здесь потому, что в долгах, как в шелках. Мы здесь, чтобы напомнить им, что мы не нищие, а переживающие мелкие  неурядицы с высоко поднятой головой. Мы, якобы, ещё и тонкие души, знатоки музыки и искусства, — сказал Ольгерд с долей сарказма. — И если мы хотим, чтобы нас не списали с счетов, придётся иногда участвовать в подобных… спектаклях. — Знатоки искусства! — расхохотался Витольд. — А кто мне скажет, что  это вот? — Он указал на картину, где на густо чернильном фоне красовались красные линии, будто мазки запекшейся крови. —  «Абстракция». — Устало выдохнул Ольгерд — у бабки в комнатах висела такая же. — А я бы назвал  всё это просто пестрой мазнёй. Послушайте, но это же просто краска на деревяшке! — братец стоял перед пейзажем медвежьей охоты и тыкал в него своим пальцем. — Красивая, конечно, но что тут обсуждать? — Ты может и прав — резко сказал ему Ольгерд, хватая за острый локоть. — Ты не дома, веди себя каплю достойней. — Достойно? — фыркнул Витольд. — У нас в хлеву ослы смотрят с таким же интересом, как эти господа на эти картиночки. Ольгерд хотел бы уже схватить брата за шкирку и  волочить дальний угол светлого зала, где если и врезать парочку тумаков, то точно никто не заметит. Но вдруг его взгляд зацепился за что-то — или, точнее, кого-то. Она стояла у окна, полуобернувшись к нему лицом, но он уже видел изящный и строгий профиль. На ней было простое, но вместе с тем красивое платье цвета терновника, а в руках — напрочь полный бокал вина, который она, казалось, совершенно забыла. Длинные тёмные волосы свободно падали на плечи, а глаза... Даже издалека можно было заметить, какими глубокими, задумчивыми и мечтательными они были. Ольгерд почувствовал, как  дыхание сбилось. Мир вокруг вдруг стал невыносимо громким, а затем снова почти затих. — Ольгерд?— Витольд хлопнул его по плечу. — Ну ладно, теперь буду паинькой, слышишь? Ольгерд! Он уже не ответил. Сделал пару шагов в её сторону, почти забыв о брате или толпе. видение. — Я её знаю, — вдруг произнёс кто-то рядом. Это был худой молодой малец с лицом, слишком бледным для здорового человека. — Это Ирис, дочь старика Билевица. Говорят, она больше любит холсты и краски, чем светские рауты. — Художница? — спросил Ольгерд, впервые ощутив истинный интерес. — Не знаю, — пожал плечами тот юноша. — Но что-то в ней всё таки есть. Ольгерд посмотрел на неё ещё раз. Она не была похожа на тех мазелек, которых он встречал прежде. Те всегда были громкими, яркими, поначалу их огонь забавлял, а после ставал назойливей проказы. А эта девушка... Тихая, как лунный свет, — и в этом хрупком спокойствии было то, что бесконечно манило. Он подошёл ближе, но всё равно держал расстояние. Казалось, что если слишком приблизится, она исчезнет, как сон разбиваясь о явь. — Эта картина… — начал он, и Ирис, словно почувствовав чье-то присутствие, обернулась. — Да? — мягко спросила она. Её голос был ровным, но в глазах мелькнуло что-то слегка настороженное. — Эта картина… Эта картина, на которую вы смотрели… — Он указал на холст неподалёку. — Мне искренне любопытно,  что вы в ней видите? — А вы что видите? — легко улыбнулась Ирис отпив немного вина. — Я вижу девушку, — начал Ольгерд, скользнув взглядом по полотну. — Слишком отличающуюся от этого шумного, грубого мира. Мне кажется, она верит в добро даже среди зла. И хочет быть лучом света среди непроглядной тьмы. Она на мгновение замолчала, но взгляд её потеплел. — Удивительно, — тихо произнесла она. — Что именно? — Что вы это заметили. Большинство видят только её красивое лицо. Ольгерд усмехнулся, но внутри почувствовал странное облегчение, словно миновал её первый рубеж. — Ольгерд фон Эверек. — Он сделал учтивый, но непринуждённый поклон. — Я знаю, кто вы. О вас много говорят. — Надеюсь, что не самое отвратное.— усмехнулся ей Ольгерд. — Зависит от того, кого спрашиваете. — Ирис посмотрела на него чуть пристальнее. — А вы, полагаю, ценитель искусства? — Всего лишь скромный любитель. Она наклонила голову, взгляд её стал чуть насмешливым. — Ох, я вовсе забыла представиться. Ирис. Ирис Билевитц. Ирис протянула ему изящную руку, и в этот момент Ольгерд почувствовал, как мир вокруг меркнет.  И он, который всегда был дерзким, смелым, почти безрассудно отчаянным вдруг почувствовал странное беспокойство. Ирис была, словно создана с хрусталя, а он боялся прикоснуться к ней своей грубой, закаленной саблей ладонью. — Вы боитесь, что я разобьюсь? — вдруг рассмеялась она.  — Боюсь, — честно признался Ольгерд. — Тогда, может быть, вам стоит оставить меня в покое? — Никогда, — тихо выдохнул он, впервые не успевая подобрать нужные здесь слова. Было лишь тепло её пальцев и чувство, будто что-то хрупкое, но бесценное вошло в его жизнь.