Хроника падения

«Работа всегда сводилась к цифрам: доходы, расходы, земельные налоги, жалованье слугам. Я видел, как дом фон Эвереков процветал, а затем медленно, но верно начал тонуть в долгах, как лодка с пробитым днищем. Это началось, когда господин Ольгерд, едва вступив в права после смерти отца, решил продолжить семейное дело — набеги, торговлю оружием и разбои. Однако времена изменились. Реданские законы ужесточились, а конкуренция стала… мягко сказать беспощадной. Вдобавок, азарт господина Витольда привёл к проигрышу нескольких земельных участков к Югу от Оксенфурта.(приметка: больше двух тысяч крон) К тому моменту, как господин Ольгерд понял, насколько глубоко поместье погрязло в долгах, уже было слишком поздно. Все векселя перекупил дом Борсоди — ядовитые змеи, мягкие на вид, но всегда готовые жалить. Сначала они позволили выплаты по частям, но вскоре начали угрожать, а после и требовать. Долг был колоссальным, больше ста тысяч новиградских крон. приписка: сто десять.» — заметки на полях счетной книги в поместье фон Эверек. Вечер выдался слишком холодным, слишком дождливым и мрачным. Тяжёлые тучи, нависли как груды свинца позади, впереди, готовые рухнуть наземь. За огромным дубовым столом, покрытым счётами, векселями, расписками вместе с слепым отчаянием, больше не была места ни для чести, ни для гордости дворянина. Тут царила одна нищета. Один из Борсоди прибыл за час до заката. Ввалился в поместье по хозяйски, как скотина прицениваясь к картинам, скульптурам да даже к сабле доставшейся от отца. Ольгерд хочет свернуть ему шею, но вместо этого галантно зовет в кабинет, позволяет ему развалиться на обшитом  в бархат диване. Пьет с ним вместе, обсуждает погоду и жизнь. Старается оттянуть неизбежное. Но волну не остановить, она всё равно накатит. Гость с мордой крысы, а глазами цвета ила в разгаре весны — сыплет любезности и почтения, глядит на него глазами хитрыми, как у хорька. И всё тянет из кубка Туссентское с выдержкой в два десятка. Его тонкие губы гнуться в сухой усмешке, а глаза сверкают ехидно и жадно. Выколоть бы их, выжечь каленым железом ещё до начала утра… — Я уже сказал, милсдарь фон Эверек, — заговорил Борсоди, аккуратно поставив бокал на краешек стола. — Долг должен быть уплачен. Немедленно. — Немедленно? — Ольгерд поднял глаза, его голос дрожал, то ли от злости, то ли от дикой смеси отчаяния. — Вы же понимаете, это невозможно. Дайте мне две недели. Всего две недели, и я… — Две недели? — перебил его ростовщик с унизительно кислым смешком. — Вы уже обещали решить этот вопрос почти месяц назад. И до этого, если я не ошибаюсь, тоже что-то мямлили мне про время. — Я не мямлю, — процедил Ольгерд, вцепившись в край стола. — Я держу слово. — Слово? Слово разорившегося дворянина? — Борсоди чуть наклонился вперёд. — Ваше поместье едва стоит на ногах. Ваши земли заброшены. Ваше имя — пустой звук. Единственное, что у вас осталось, — это гордость, но она не имеет цены, и её нельзя дать в залог и заложить под проценты. В комнате повисла напряжённая тишина. Лакей осторожно вошёл, таща перед собой поднос с новыми векселями, но, поймав взгляд Ольгерда, сразу же смылся прочь. — Милсдарь, — тихо сказал Ольгерд, его голос стал тише, но в нём звучала эта презрительная нотка слабости. — Умоляю. Позвольте мне немного времени. Две недели и я успею разрешить всё. Это слово — умоляю — словно нож прошлось по внутренностям и гордости, вогналось прямо под сердце. Он, наследник рода фон Эвереков, стоял и молил, выпрашивал, умасливал, клялся. Такого кислого унижения он не знал никогда ровно до этих пор. Борсоди, казалось, смаковал этот миг, жевал, пережевывал и расстягивал чем подольше. — Две недели, — повторил Ольгерд. — Я обещаю, вы получите своё золото. Но ростовщик лишь встал, слегка поклонился и холодно фыркнул: — Вы получили достаточно времени. Если в течение трёх дней долг не будет погашен, ваше имущество будет конфисковано. Доброй ночи вам, милсдарь. Вот и всё. Оглянулся вокруг и вышел, оставил Ольгерда одного. Среди бумаг, расписок и обязательств, которые будто удавка закручивались на шею. — Господин… это пришло для вас. Ольгерд взял конверт с неожиданной осторожностью. На лицевой стороне печать — запечатано темным воском.  « Милсдарь фон Эверек, С большим сожалением в сердце сообщаю, что по решению нашей семьи, помолвка между вами и моей милой дочерью Ирис незамедлительно расторгается.  В последнее время обстоятельства дел вокруг вашей семьи стали более чем ясны. Вы разорены, ваш дом потерял былое величие, а о вашем финансовом положении в Оксенфурте уже не шепчутся, а раскованно говорят. Моя единственная дочь, уверяю, достойна лучшего, и мы не можем позволить себе поставить её будущее под угрозу. Она вскоре выйдет за юношу из Офира, который не имеет отношения к таким сомнительным компаниям, как ваша, и кто сможет обеспечить ей будущее, о котором можно  мечтать, да и климат значительно лучше в Офире . С уважением, Лаврик Билевитц." Ольгерд прочел письмо трижды. А после для верности ещё три. Нет, ничего не менялось. Всё те же словами четким почерком на листе. Он молча сложил письмо, поджёг его над свечой и долго смотрел, как пламя сжирает каждую строчку. После молча налил  вина, одним глотком осушил до дна кубок и налил снова. — Господин, наладится всё… Ольгерд расхохотался — горько, отчаянно, пусто. — Хорошо? Да что ты знаешь о хорошем, Грехард? — Его голос стал громче, уже срывался до крика. — Как, по-твоему, это исправить? Выйти с мечом и ограбить самого короля? Устроить ещё один пир и упиться до самой смерти? Старый слуга молчал. Ночь длилась в нескончаемо долгом потоке вина и разлитого гнева. Ольгерд метался, сбивал с стен подсвечники, разбрасывал векселя. Но больше всего в нём звучало отчаяние. Громкое, постыдное, вездесущее, будто мгла. — Честь, наследие, имя! — восклицал в пустоту сбивая до крови костяшки. — Что они значат, если человек остаётся ни с чем? Если человек остаётся… один.